ты есть

***

Пот скатывается каплями по виску, мешается в уголке рта со слезами и вязкой слюной. Грязно. Жарко. И до одури душно. Нам Гю не просит, не требует — просто гладит холодной ладонью низ живота, заставляет шумно выдохнуть и расслабиться. Внутри распирает от ощущения того, что всего слишком много. Не там, внизу, где происходит основное действо, нет — где-то в районе груди, от переизбытка нежности. Он сам не знает, как правильно. Он не терапевт, не святой — просто делает всё, что может, и этого всегда оказывается чуть больше, чем нужно. Он целует его в коленку, заставляет выгнуться и унизительно захныкать. Он ещё точно не привык, но чтоб его жалели не хотел. А Нам Гю не умел по-другому. Не умел больно вколачиваться в худое тело, отвешивать звонкие пощёчины, давить на лопатки, вжимая в матрас, шептать всякую мерзкую дрянь на ухо — в общем, не умел обращаться с кем-либо так, как со шлюхами. О, если расценивать по таким меркам, Су Бон был той ещё шлюхой. Самой гнилой блядью в городе. Его жизнь последние несколько месяцев — сплошные бэдтрипы, дешёвые комнаты, больше похожие на клоповники, и тысячи лиц, которые он даже не удосужился запомнить. Сначала безэмоциональные перепихоны, затем изрезанные до костей запястья. Он не расскажет ни про один из этих случаев Нам Гю. Он не расскажет, что половина из этих случаев были даже не по его воле. Смешно лишь то, как он вёл себя рядом с Нам Гю. К чужому вниманию к его персоне относился с раздражением, и даже когда он отвечал, что всё в порядке и его никто не интересует, живот больно сводило каждый раз, напоминая о том, какой Су Бон ревнивый выродок. Так быть точно не должно. Иногда ему казалось, что внутри него живёт нечто, что дышит вместо него, смотрит его глазами и ненавидит всех, кто к нему прикасается. Он боялся, что однажды Нам Гю улыбнётся кому-то так, как никогда не улыбался ему. Пока Нам Гю проводит сухими губами по его, с жаждой кусает бледную кожу, тянет замочек зипки вниз и спускается по кадыку и грудной клетке, оставляя на рёбрах бордовые отметины, его перетряхивает почти что лихорадочно. — Ты прав, я просто трус, — внезапно выдаёт Су Бон, останавливая руки парня и отпихивая их от себя. Под рукавами зипки тянутся уродливые сети шрамов — расползаются от плеча до запястья кривыми толстыми линиями, местами обрываются, чтобы вспыхнуть снова на бёдрах. Там больнее. О них Нам Гю знал, о тех, что повыше, — нет. Пальцы с облупленным лаком комкают простынь, и внутри становится не так приятно — возбуждение пропадает, как по щелчку пальцев, в горле растёт неприятный ком, и хочется закончить всё в тот же момент. Ему было как никогда жарко, Су Бону — как никогда холодно. — Вытащи, — просит он сдавленно, а Нам Гю тут же вытаскивает, вытирая пальцы о простынь, будто бы только и ждал, что Танос сдастся. Он расценивает это как брезгливость. Накручивает себя из нихуя. Нам Гю же не хочет пачкать его ещё больше, хотя казалось, больше уже некуда. Он чувствовал себя не телом, а пустотой — как будто его вычерпали изнутри ржавым кухонным ножичком, ну тем, у которого зубчики ещё мерзотно-туповатые, оставив только кожу и стыд. Если бы он был собакой, его бы уже усыпили. Он видел его впервые. Впервые не весёлого, со смешным акцентом и иноязычными вставочками, которому палец в рот не клади - дай подколоть, - а обычного, реального человека. Настоящий Су Бон пах не сигаретами и потом, а страхом быть ненужным. Су Бон зажмуривается, глотая подступившую к горлу горечь. Только вжимается головой в подушку, дышит сбивчиво, будто пытаясь спрятаться. Грудь ходит ходуном, пальцы слабо стискивают край простыни. Нам Гю ждёт. Он не трогает его, не тянется снова, не пытается заговорить. Просто дышит рядом, греет плечом, остаётся в пределах досягаемости. — Всё нормально, — наконец выдыхает Су Бон. — Врёшь. Смех у него выходит глухой, дрожащий. Нам Гю хмурится. — Не надо меня жалеть. — Не жалею. Су Бон резко садится, морщится от мерзкой влаги между бёдер, натягивает рукава зипки до самых костяшек, прячет ладони между костлявых колен. В глазах мутно, внутри гулко отдаётся стыд и тошнота. Он со злостью утирает нос запястьем. Простыня сбилась в ком под спиной, натирала кожу, и он упрямо не поправлял её — будто заслуживал это неудобство. Казалось бы, он должен был привыкнуть. К этому мерзкому ощущению, что тебя видят насквозь, что нет больше чего-то твоего, скрытого. Нам Гю не спрашивает, но от этого только хуже. С него содрали всю кожу, по ощущениям совсем-совсем по-настоящему, оставив на грязной постели истекать кровью, гнить в едком запахе железа, глотать каждый раз мерзкий ком в горле. Он чувствовал себя так всегда, когда пиздел слишком много. Нам Гю отвечал невыносимо мало. — Просто оставь меня, — шепчет он. Нам Гю не двигается. Он выпрямляется, проводит ладонью по своим волосам, заправляя мокрые пряди назад, замирает на секунду, сокрушенно вздыхает, прежде чем дотронуться до плеча Таноса. Тот вздрагивает, но не отстраняется. Тепло ладони обжигает до костей. Сильнее, чем лезвие. Хочется не плакать, а рыдать. — Ты ведь сам пришёл, — напоминает Нам Гю. Голос у него ровный, мягкий. Знает. Он сам пришёл, сам позволил, сам захотел. И теперь не знает, как справиться с этим. Чтобы быть нужным, надо быть сильным. Чуть менее ёбнутым на голову, менее навязчивым, менее, менее, менее. — Прости. — За что? — Не знаю. прости прости прости прости прости прости прости Он повторял «прости» в голове так часто, что слово стерлось, стало просто набором звуков, пустым и безвкусным, как вода из-под крана. Хотя даже она оставляла мерзотный привкус хлорки на нёбе. Он хотел бы извиниться за сам факт своего существования, за каждый вдох, который кому-то пришлось терпеть. В горле снова встаёт ком, но он глотает его, давится, кашляет, задыхается, моргает быстро, пока глаза не перестают жечь. Нам Гю не торопит. Только смотрит на него и ждёт. — Ложись. Су Бон не отвечает, но ложится. Не сразу — сначала резко выдыхает, закатывает глаза, делает вид, что его это бесит. А потом поддаётся. — Давай просто сделаем вид, что этого не было, man. — Ты хочешь, чтобы этого не было? Тишина. Густая, удушающая. Она давит на виски, копится ощущением гари в носу, прожигает до боли в висках. Су Бон сжимает челюсти до скрипа. — Я хочу, чтобы меня не было, — выдавливает он наконец. Что-то внутри ломается. Нам Гю тяжело выдыхает, подаётся вперёд. Су Бон замирает, ждёт чего угодно — удара, смеха, поцелуя, — но вместо этого чувствует, как его ладонь осторожно сжимают. Память выдёргивает осколки чужих рук, чужих запахов, чужих голосов, но его прикосновение теплее всего этого ада. — Не выйдет, — говорит с наигранной печалью, драматично, — Ты есть. Просто факт. Су Бон моргает. Его утягивают в очередной поцелуй. Сначала — едкая тошнота. На вкус — как желчь, как отнятое детство, как холодные руки под рубашкой на горячей коже, как удар в висок, как потеря сознания. Это был не страстный поцелуй. Это было нечто другое. Это было тихое, почти нежное прикосновение, которое вбирало в себя все его страхи, его тревоги. Он не пытался взять власть. Он не пытался брать что-то, чего Танос не мог бы отдать. Это было как спасение — как если бы Нам Гю заземлял его, успокаивал без слов. Как чьё-то пальто на плечах посреди январского холода. Как чашка дешёвого чая в 3 часа ночи, когда всего внутри трясёт. Это на вкус — как горькая ментоловая зубная паста, как едкий дым от дешманских сиг, как мутная голова после наркоты, как ощущаются сны, когда развеиваются под утро. Глаза начинают жечь, но он не плачет. Пока. Просто медленно откидывается назад, всё ещё сжимая чужие пальцы. Нам Гю остаётся рядом. Он никогда не обещал ничего, кроме того, что останется на этот раз. Этого всегда оказывалось и слишком много, и унизительно мало. Лопатки судорожно потряхивает от бесшумных всхлипов. Меж них ложатся тёплые сухие губы, успокаивая. Боль утихает, но не исчезает. Она снова появится тогда, когда Нам Гю улыбнется, переписываясь с кем-то. Появится тогда, когда в его совершенно полном любви взгляде Танос увидит и найдет крупинку жалости. Появится тогда, когда Су Бон снова осознает, что он просто тварь, не заслуживающая всего этого. Он будет молча ждать, пока Нам Гю уйдет. Тактика «если драки не избежать, бей первым» с ним никогда не срабатывала. Он бил. Потом тихо умирал. Потом скулил в ногах, прося прощения, но не без таблеток, конечно. Уже было. Уже уходили. Уже возвращались. Уже делали вид, что можно начать заново. Уже терпели, уже прощали, уже молчали. Он считает свои ошибки, как молитвы. Про себя, шепотом. Перечисляет, будто это даст ему право на ещё одну попытку оклематься в глазах Нам Гю. Он хочет отдать всё что дает ему Нам Гю в десятикратном, нет, стократном размере обратно. Он не умеет. Но он очень хочет. Он бы вырвал своё сердце и отдал Нам Гю, если бы знал, что оно может быть хоть на что-то годным. У него кроме этого больше ничего живого не осталось. Иногда Су Бону казалось, что если разодрать кожу на груди, из него ничего не вывалится — ни сердца, ни лёгких, только выжженная пустота, гниль и тонна совершенно не смешных шуточек, на которые только он и был способен. Если бы только Нам Гю знал, что он чувствует, извиняться было бы не за что. Он боялся, что однажды Нам Гю проснется и решит, что он не умеет любить. Уйдёт раньше, чем тот успеет научиться держать его правильно.