все наши беды
25 июля 2025 г., 19:00
падает снег медленно, на землю опускается.
наташа сопит в кресле, ноги под себя поджав, лежит у неё на коленях «сергей есенин. полное собрание сочинений в одном томе», вот-вот готовое соскользнуть на пол. лиза книгу забрала, на место положила и отошла к окну, лбом приложилась о холодное стекло и задумалась.
у наташи такие проблемы со сном, которых и врагу не пожелаешь — лежит она сначала долго, переворачиваясь иногда, потом, если уснёт всё же, то снится ей всякая ересь, заставляющая вскакивать с хрипом и пугать лизу, рядом сопящую.
у лизы сны всегда хорошие, тёплые, размытые, незапоминающиеся. и потому каждое утро, когда наташа, завёрнутая лизой в плед, рассказывает о новом кошмаре, то лизе остаётся только слушать — она не может рассказать свой. она знает — наташе и этого достаточно.
каждое утро начинается одинаково. наташа, ответственная до самой крайней степени, всегда по первому будильнику просыпается, всегда руку вытягивает, выключает его и к лизе оборачивается, будит. но иногда и её ответственность сдаётся, когда лиза одеялом её накрывает, целует и шепчет на ухо всякую чепуху: шепчет, что можно поспать ещё, что солнце, например, ночью встаёт гораздо позднее обычного, так почему бы и им не встать позже? шепчет, что снег очень красиво алмазами блестит, если посмотреть на него, опустить под ноги взор, и что им просто необходимо пойти гулять через три четверти часа, что можно разочек прогулять институт.
и в такие моменты ничего не испытывает судьбу, мигает фонарями и фарами город. в такие моменты, поддавшись на уговоры лизы, действительно не хочется куда-то спешить, отдаваться на растерзание морозу и ледяным ветрам, толкаться в автобусе и бесконечно возить ручкой по тетради, хочется в объятьях остаться и носом в подушку уткнуться.
«надо отдыхать, наташа, непременно надо», — говорила ей тогда лиза.
на столе у наташи всегда тетради, всегда справочники, ручки в стаканчике (на самом деле, это многоразовый стакан для путешествий, купленный ими, когда уезжали они на каникулы в крым) все пишут, и пишут идеально — остальные отправляются в ящик. на полках у наташи книги, которыми она дорожит, которые бережёт и не позволяет брать в руки никому, кроме лизы. у лизы на полках пыль и рамки с фотографиями. у лизы на голове (впрочем, и в голове тоже) вечный бардак — у неё волосы кудрявые, светлые, постоянно путающиеся. наташа, вечерами читающая ей есенина, предлагает пальцами их расчесать, косички заплести.
и этим летом они снова уедут в крым — лизе в городе душно, лизе в городе летом тоскливо, а наташа просто очень сильно полюбила тот городок, где побывали они год назад, а ещё просто очень сильно полюбила лизу. лизе летом свободно только в деревне, под палящим солнцем и голубым-голубым небом. наташа, одевающаяся по обыкновению своему во всё чёрное, словно вдова, встречала её у калитки с зонтиком, спасая от жгучих лучей, смеясь с обгоревшего её носа и говоря что-то о том, что лиза, с кудрями светлыми, с веснушками на скулах, сама похожа на солнце.
наташа на даче обычно спит, в кресле устроившись, «потому что на улице ещё жарче и делать там нечего» и «потому что я не могу увезти сюда все свои книги, лиза». лиза предложила купить настоящий книжный шкаф, с дверцами, со стеклом, поставить в гостиной, предложила вернуться им в город и в четыре руки, в несколько сумок, увезти книги, а после методично расставить их в шкафу.
наташу успокаивало расставлять книжки, переставлять их, листать в поисках очередного лизиного любовного послания, стихотворения, открытки парижа и петербурга, успокаивало играть в книжный тетрис, успокаивало сухой тряпкой проводить по корешкам.
лизу успокаивало многое — будь то красивый оранжевый свет заката, падающий на ковёр, будь то наташино чтение. лизу не успокаивало только если наташа задерживалась, возвращаясь с учёбы, если на улице гололёд, а наташа с утра была задумчива.
но наташа каждый раз возвращалась, красная с мороза, с осенними перчатками на руках. лиза перчатки не носила, и оттого ладони у неё потрескавшиеся, сухие, такие, как у наташи губы. и наташа ругалась, клала ей в карманы перчатки и целовала её дрожащие пальчики, согревая. у лизы пальчики холодные, и наташу уже совершенно не удивляет «у меня ладони замёрзли», которое могло врезаться просто, вклиниться в середину разговора и в воздухе повиснуть. вместе с ладонями замерзал и нос. наташа грозилась колючий шарф с балкона принести, закутать её и не выпускать, пока не раскраснеется.
лиза один раз принесла вместе со снегом на плечах и новый шарф, абсолютно не колючий, в который одно удовольствие «лицом тыкаться». вот наташа и исполнила приговор.
они обязательно уедут летом в крым, обязательно в гостиной на даче будет стоять книжный шкаф, обязательно в нём будут книги, когда останавливаться будут там надолго. лиза мыслям улыбнулась и отошла от окна — нужно наташу разбудить и на кровать её утянуть, напомнить, что в креслах не спят, что потом не получится спины разогнуть. наташа, сонная, походила в такие минуты на домашнего кота, которого хотелось приласкать.
«солнце, в кресле не спят», — шепнёт ей лиза, а наташа свои глаза, серые и затуманенные сном, на неё поднимет и даст себя в кровать уложить и одеялом накрыть.
«нам завтра вставать рано — и потому спи, спи и видь только хорошие сны».
за окном медленно падает снег.
***
— нам необходимо купить новую люстру, — заявила в одно утро наташа, когда они завтракали. лиза от общей неожиданности — самое неожиданное заявление после минутной тишины! — едва не подавилась кофе. — зачем люстра? будешь ещё сухарь? — и она пододвинула к ней тарелку с сухарями. наташа мотнула головой и, положив подбородок на переплетённые меж собой пальчики, заговорила: — наша уже совсем рассыпалась. а в ванной… лампочка, повесившаяся на проводе, меня напрягает. лиза помрачнела на мгновенье, уловив в родном голосе тревогу, надёжно запечатанную, и потому, когда мгновенье прошло, выдохнула: — можем съездить сегодня… где продаются люстры? или ты уже присмотрела? — присмотрела. и после завтрака, закончив с делами, которые остались ещё с прошлого вечера — наташе надо было протереть пыль на книжных полках, а лизе — вызубрить конспект и найти в бесконечных списках в заметках телефона названия книжек для будущей работы, — они отправились в другой конец города. лиза, наташу, застрявшую между господином с мешками и бабулей в берете, вытянув, на одно свободное место посадила, что охраняла она. наташа по коленям себя легонько, невесомо похлопала: — садись. не будешь же ты всю поездку стоять. и очаровательно улыбнулась. лиза потерялась на несколько мгновений, такими же очаровательными ямочками на её щеках любуясь. опустившись, уточнив едва слышно, не тяжело ли ей, ладони её в свои взяла аккуратно, трепетно, пряча их в карманы собственного пальто, шепча что-то о том, что негоже зимой ходить без перчаток, даже без осенних, и как это непохоже на наташу, как странно. — я забыла их дома. лиза от поцелуя в темя удержалась — автобус же, общественное место, не дай бог ещё разворчатся бабушки. лизе, на самом деле, на ворчания бабушек всё равно — пусть ворчат себе дальше. но наташа непременно закраснеется, страшно сконфузится, смутится, пожелает под землю провалиться — выйти на улицу, подальше от них, хоть на следующей же остановке — и единственное, что сможет она сделать — это лизе в шарф уткнуться, лицо в нём спрятать и на ухо ей шептать что-то невразумительное в ответ на утешение её, в ответ на «солнце моё, не думай об этом, не думай об этих злых словах». — ехали как-то два араба к себе на родину… — рассмеялась лиза, к наташе голову повернув, желая, видимо, прогнать непонятную мрачность в воздухе. наташа усмехнулась добро, глазки прищурив, и лбом о плечо её приложилась: — лиза… — тронула губы её, обветренные и обкусанные до крови, улыбка. люстру они все же купили, пускай и долго бродили сначала по улицам, дворам, заблудившись и попросту пройдя магазин ещё в самом начале, хоть и шли прямо по навигатору. — и как же мы так умудрились, — сказала тогда наташа, прядки, к глазам лезущие, за ухо убирая и выключая телефон. потом долго бродили они по отделам, уверяя настойчивых консультантов, что справятся сами, что подсказывать не нужно. по итогу лишь к обеду («это мы её ещё быстро купили», — призналась ей наташа, когда спускались они по лестнице вниз, из магазина) они возвратились домой. лиза тогда с люстрой неловко замерла посередине комнаты, взор к потолку подняла, а после на наташу, волосы после шапки поправляющую, посмотрела. — а мы… как крепить её будем? у наташи лицо побледнело, взгляд растерянно упал себе под ноги, виновато, потом тоже прикрепился к потолку, уже не только виновато, но и мрачно. лиза тут же кинулась её утешать, говорить, что они разберутся, что прикрепят люстру, что люстра очень красивая и чудно подходит, и вообще «ну неужели мы не справимся с люстрой, наташенька?». и ночью, когда уснула всё же наташа, когда затихла, перестала беспокойно ворочаться, то лиза отправилась читать про люстры, про то, как менять их, как устанавливать. перебирала в памяти одногруппников, размышляя, согласится ли кто-то ей помочь, просьбу довольно странноватую выполнить. скользнула обратно в кровать лиза лишь к двум часам ночи, радуясь тихонько тому, что, может быть, оставили наташу кошмары, раз до сих пор не вскочила испуганно с хрипами. «хорошо», — думает отрешённо лиза, в сон проваливаясь. хорошо, потому что у наташи под боком, под одеялом с ней, тепло, потому что можно ей в волосы зарыться, потому что жёлтый свет от фонаря мягко падает узкой полоской на пол, а не на изголовье, потому что тихо, спокойно, легко рядом с наташей.***
— люблю, — заключила наташа и глаза прикрыла, повисая на лизиных плечиках. лиза по голове её погладила, по волосам провела, поцеловала. — и я, — шепнула она в ответ, — и я, радость моя. с наташей час назад случилась паническая атака, которую — слава богам! — застала лиза, возвратившись домой на полчаса раньше обычного. о, как перепугана была она, кажется, так же, как и сама наташа, задыхающаяся от собственного липкого страха. тревога и ужас, предчувствие чего-то обязательно неизбежного, накрыло её с головой — её, к слову, удалось сберечь, поймав наташу. и теперь же, придя окончательно в себя, наташа начала говорить что-то о том, что совершенно не хотела её, лизу, беспокоить, что ненарочно, что очень заботу её ценит, закраснелась вся, на яблоко стала походить. — наташа, ну неужели ты в самом деле думаешь, что тяготишь меня этим, что навязываешься? как же можно навязываться, получив припадок, едва голову не разбив? — говорила ей тогда лиза, к лицу её приблизившись и всматриваясь в глаза её, серые, ища тени оставшейся боли, но не нашла их — изгладились, пропали. она в одеяло её завернула, крепко, осторожно обнимая, страстно бормоча, что совсем скоро станет легче, что сейчас она приготовит что-то, чего только наташа пожелает, или вообще ничего готовить не будет, если попросит она её рядом остаться, не размыкать нужных объятий. — люблю, люблю, — лиза осыпала лицо её, бледное до сих пор, детскими лёгкими поцелуями, целомудренными. — всегда: и когда здорова, и когда плохо тебе, когда болезни. но — да, права ты, что тяжело мне, когда припадки эти, но не потому что мне хлопотно с тобой, конечно нет! тяжело, потому что душа разрывается от боли твоей, от страха, от чёрных переживаний. а когда ты падать начала… мне чудилось, что тоже с жизнью расстанусь! пересохли губы лизины, кровь выступила из уголка, из трещины, но та её и не заметила — взгляд её был прикован к наташе. наташа, наконец, вспомнила, что, кажется, лиза ждала от неё какого-то ответа, ещё до этих слов. взором осознанным посмотрела она на неё и прошелестела: — останься, пожалуйста. и лиза, нечего и рассуждать, осталась, уложила наташу, а сама устроилась рядом. за окном было ещё светло, о сне не было и речи. «как хорошо было бы, если б всё же поспала она, вздремнула!» — подумала лиза и предложила почитать вслух цветаеву. — если не желаешь, то скажи, скажи лишь, я замолчу. ты спать хочешь? сможешь ли? наташа мотнула головой и, к лизе развернувшись, затихла, замерла, будто уже слышала, как читает ей она, стараясь отвлечь, стараясь развлечь. лиза, книгу нужную вытащив, раскрыла её и с третьей или четвёртой страницы, приступила к чтению, незатейливо, неосознанно, выводя витиеватые линии на ладони наташи. под размеренное чтение лизы, что ей, вообще-то, было несвойственно (читала она обычно всегда громко, выразительно, раскатываясь громом чувств, смеясь или плача, если стих был про войну), наташа уснула. знала бы она, какая буря у лизы в голове, какой страшный бардак и какое желание прильнуть к спящей, обнять ещё раз, выпустить поток нежности! но наташа спала, и разбудить её прикосновением своим являлось бы совершеннейшим кощунством.***
через два дня после описанных событий, наташа утром сказала, пока собирались они по институтам: — пойдём сегодня на каток? — наташа замерла, уже полностью одетая, с портфелем в руках, — или завтра. лиза застыла с бутербродом с маслом во рту, перебрала все пары свои, прикидывая, во сколько вернётся, и, бутерброд вынув, ответила: — конечно. сегодня, — прибавила через секунду. наташа, коротко кивнув, лизу оглядела, поцеловала на прощанье и выбежала. шарф змеёй скользнул, и лизе казалось, что сейчас, как в самых лучших фильмах, край его должен был сверкнуть, замедлиться. и после, в конце дня уже, в пятом часу, она наташе позвонила, сказала, что едет домой, что совсем скоро будет, что совсем скоро на каток отправятся. наташа крайне задумчивым голосом ответила коротко: — аккуратно только, там лёд. голосом таким, каким отвечают люди, чем-то очень занятые, люди, которых потревожили. однако, когда застыла в передней лиза, дверь широко раскрыв, когда, обувь сняв, но не сняв ни пальто, ни шапки, не поставив даже портфель в углу, рядом со шкафом, то не застала наташу за каким-то занятием, нет, чинно оглядывала она полки с книгами, думая, видно, что как только вернутся они, то непременно протрёт пыль. наташа, голову резко повернув, к ней устремилась, окна перед этим закрыв и свет выключив. удачно не застали они толп людей в автобусе, не застали пробок — те начали собираться лишь под конец их поездки. когда лиза вышла на лёд, то смешно, по своему мнению, разумеется, наташа бы так никогда не подумала, не промелькнула бы и мысль такая в голове её, согнула в коленях ноги, руки в разные стороны выкинув. наташа, свободно, плавно, красиво, всё ещё по мнению лизы, к ней скользнула и ладони её в свои заключила. — ты что же, никогда не каталась? лиза, смотря то на лёд, то на наташу, такую безмятежно-солнечную в эту минуту, растеряно уронила: — один раз. с мамой, когда маленькая была. все коньки её расцарапала. брови наташины к носу свелись, и она, робко улыбаясь, проговорила полушёпотом: — а что же тогда согласилась? — как я могла тебя без катка оставить? сказала она это совершенно серьёзно, без запинки, заминки, было похоже, словно просто мысли вырвались, в воздух попали, с лёгким-лёгким ветерком улетели, впрочем, это так и было. наташа зарумянилась пуще прежнего, очаровательным, смущённым голосом пробурчала что-то под нос, неразличимо, и назад двинулась, лизу не выпуская. — д-да куда? — теперь уже лизины брови метаморфозу пережили — взметнулись испуганно вверх. наташа, наблюдая за ней самозабвенно, произнесла: — правильно делаешь, что ноги сгибаешь, — кивнула она. лиза ничего не ответила, глянув потеряно на возлюбленную, опуская взор обратно, хотя, наташе и того было достаточно. — без перчаток, — рассеяно заметила наташа, пальцем оглаживая красную костяшку на руке лизы. наташа катится быстрее, не теряя чудную свою мягкость, кажется, и не человек вовсе, и не лёд у неё под ногами, кажется лизе, что летит наташа, и льда вовсе не касаясь, что полетит через мгновенье ввысь, что её с собой тянет. струится её чёрная юбка, выглядывающая из-под пальто, благо, шарф на этот раз спрятан под ним, не бьёт лизе в лицо, не закрывает ей вид на неё, не заслоняет. — возьмёшь одну? — предлагает она, посмотрев на неё. лиза, потерявшая связь с миром, утратившая эту тонкую нить, залюбовавшаяся, моргает и переспрашивает глупо: — что? наташа, однако, не теряется: — перчатку. я так в шесть лет делала, с одной подружкой из двора. она никогда не носила перчатки, а я не могла пройти мимо её красных рук, вот и носили по одной. — да, конечно. и наташа перчатку стягивает, останавливается, прекращается полёт этот на секунду, перчатку левую передает. — почему левую? — спрашивает она без всяких претензий, интересуясь просто, насторожено всматриваясь в лицо её, в глаза, в движения, наизусть выученные. — правую… — губы её трогает лёгкая улыбка, верно припоминает она что-то. — потому что правую я обожгла, когда кашу кипятком заливала. — и кипятком плеснула на руку? — уточняет лиза осторожно, также осторожно дотрагиваясь до руки её, перчатку снимая и, к своему облегчению, к своей радости, не обнаруживая на ней страшных пузырей или других явных признаков сильного ожога. наташа, глядя куда-то в ноги, но на самом деле ничуть не виновато, не расстроенно, призналась: — почти. — почти что? — почти не попало. она потупилась сильнее, волосы едва глаза не закрыли, но лизины пальцы, трясущиеся от мороза, красные, коснулись их и откинули назад. лиза была готова поклясться, что разговор этот смешил наташу ровно настолько же, насколько смешил её, но она колдовским образом этого не показывала, губы поджимая, будто проверяя, вырвется ли что-то ещё, какое-нибудь слово, взгляд не поднимая и голову чуть набок склонив. — а вечером? теперь уже наташа глянула на неё и без предупреждения заскользила дальше. — шарф вяжу. — шарф? — шарф. тёплый, неколючий, коричневого цвета. большой, — перечисляла она. другое в озвучивании не нуждалось — лиза поняла мгновенно, что шарф предназначен ей, что ввяжется специально для неё. — и ещё кое-что вяжется, — прибавила она, даже не смотря, не оглядываясь за спину. — но про это уже не скажу. — секрет? — да, и покажу его тебе только тогда, когда готов он будет. — а шарф длинный? наташа, видно, ожидавшая вопросы про неизвестное «кое-что», и потому первое мгновенье даже не поняла, про что она говорит, про что спрашивает, про какой шарф идёт речь. — длинный. — если замерзать, то вдвоём. наташа продолжала сказанное лизой не понимать, и она пояснила тихо: — если случится такое, что забудешь ты свой шарф дома, если потеряешь его как-то, если вырвет его ветер, если повязан он будет слабо, то заверну тебя в него, в тот, который вяжешь сейчас, во вторую половину. и вообще, скоро весна, а значит снова будешь носить свой плащ на рыбьем меху, ведь он нравится тебе больше, чем твоё здоровье, твоё горло и лёгкие. вот и будешь в своём красивом плаще, но сверху него ещё и в части моего пальто. тебя под бок притяну, в пальто укутаю, с себя его не снимая, и ничего ты против иметь не будешь, я же знаю тебя. если замерзать, то вдвоём.***
— сделай мне, пожалуйста, сай с чахаром, — сказала наташа, не отвлекаясь от своего занятия, вязания того шарфа, обратившись к лизе, заметив краем глаза, что поднимается она, на кухню хочет уйти. — что? — лиза замирает, верно, подумав, что ослышалась, ведь как может наташа, человек, столько перечитавший, гуру орфографии и пунктуации, всегда топившая за них, так смешно оговориться. потом, сообразив, смотрит на часы. — ч-с… — наташа нахмурилась, оторвалась от вязания, от спиц, от петель. — ром… — пойдем-ка спать, — лиза второй раз глянула на часы, показывающие второй час ночи. — засиделись. на самом деле, лиза планировала лечь спать в десять часов, как планировала, наверно, уже несколько лет, но наташа, заговорившая её, решившая именно сейчас рассказать сюжет прочитанной недавно повести (о, нет, лиза ничего против не имела, конечно, и слушала весьма внимательно, радуясь за героев и плача с ними, словно сама эту повесть прочитала), вмешалась, и лиза совершенно позабыла о сне и десяти часах. сейчас же без четверти два, и наташа уже забывает, как на родном языке изъясняться. лиза отрешённо думает о том, что это, вероятно, вторая или третья бессонная её ночь, сворачивая плед и убирая его в шкаф, доставая, напротив, одеяло, простынь и подушки. наташа оглядывает их, оглядывает лизу, моргает медленно и, наконец, слабо возмущается: — недовязанный. нужно закончить, — и она поднимает ноги, устраивается в кресле с ними и приближает лицо максимально близко к шарфу, щурясь. — нужно спать, — поправляет её лиза. опускается плавно простынь на кровать, подушки появляются на положенном им месте, одеяла воздух по комнате гоняют, когда взмахивает ими лиза, расправляя. наташа от лёгкого ветерка, от дуновения, морщится и прижимает колени к груди. — ша-а-арф, — наташа напряжённо перекидывает петли в одной спицы на другую, и лиза вновь жалеет, вновь едва ли не корит себя, что за временем не уследила. у наташи глаза слипаются, лиза это видит ясно, ясно осознаёт, что спорить с ней сейчас будет крайне трудно, что когда наташа несколько ночей не спала, когда бред больной начинает нести, когда алфавит забывает, то упёртой становится, теряется обычная её мягкость, покладистость, некая робость. — завтра, завтра, — она подходит к ней, опускается на пол, рядом, заглядывает ей в лицо. — он никуда не денется. положи его на комод, и идём спать. наташа молчит, задумывается, точно действительно размышляя над предложением. — завтра… холодно, — выговорила она в итоге. лиза, сомнение её разгадав, опасение, выдохнула: — не так и холодно. ты завтра его днём довяжешь, и уже послезавтра я в нём пойду. за один день ничего не случится. в любом случае, возьму тот, с балкона. наташа начала юлить: — с балкона… ты забудешь. а м-мой — нет. — разумеется, я твой не забуду. доделаешь завтра. а сейчас иди в кровать. лиза мысленно рассмеялась унёсшейся мысли, что беседа сейчас похожа на беседу матери и дочки, взрослого и ребёнка. — сай, — уронила она, вновь нахмурившись. — ч-ч. лиза, шумно носом воздух втянула, пробормотала что-то вроде «это уже всё» и поднялась, вязание аккуратно забрала и на комод положила, возвратилась и наташу, за плечи взяв, приподняла, на кровать утянула, присаживаясь подле, снимая с волос её ленточки, косы расплетая скоро, трепетно. поднялось второй раз одеяло, но сейчас уже была под ним наташа — лизе предстояло ещё порядок навести. задержавшись, она ручку её легонько, подобно тому самому ветерку, поцеловала и услышала через минуту, уже отойдя, уже в другом углу комнаты находясь, услышала едва понятное, внятное: — bonne n-nuit. и больше ничего не услышала — наташа заснула. лиза усмехнулась: вот же, на родном русском, горячо ей любимом, сказать ничего толком не могла, буквы местами свободно меняя, паузы смехотворные делая, а французское «спокойной ночи» произнести смогла!***
облака плывут по небу. — не помню, — смущённо проговорила наташа, краской заливаясь. лиза в кресло опустилась и продолжила: — просила сделать тебе сай с чахаром. едва уложила тебя спать. наташа шарфом прикрылась, алое лицо за ним пряча. солнце блеснуло на её серёжке, упало лучом на пол, лиза прищурилась от резкого света. — чахаром, — протянула она чуть слышно. — какой кошмар. — сколько ночей, говоришь, не спала? наташа, на самом деле, ничего и не говорила, сколько ночей спала она, сколько — нет. лиза лукаво посмотрела на неё из-под ресниц и продолжила дальше ногти обкусанные подпиливать. — две. — вообще? — лиза мгновенно забывает, что была чем-то занята, что что-то делала. наташе чудилось даже, что хотела она отбросить пилку, ножницы, но удержалась. — ни минуты? — ни минуты, — наташа принимает условия игры, пожимает плечами, мол, почему и нет? — и что же ты делала? опущенный на шарф взор является более чем красноречивым ответом. лиза, поняв, что забрало её сон, задохнулась, кажется, и от стыда, и от смеха, от осознания всей ситуации, и от злости на шарф. на наташу она не злилась, никогда. — не спала две ночи напролёт, вязала шарф… — почти готово! — и наташа гордо демонстрирует ей почти завершённую свою работу. — чуть-чуть осталось и уже завтра пойдёшь в нём. — конечно пойду, — согласилась тут же с ней лиза. — и шарф чудесен, я не знаю, как и выразиться, всё же ты у нас эксперт по словам, но неужели нельзя было вязать его дольше, не усугубляя проблемы свои… и дальше, действительно, слов не хватило, не смогла она выразиться, лишь взмахнула руками, покрутив запястьями. — облака сегодня красивые, — заметила наташа, не отвечая на прошлое, к окну обратившись, оттянув немного штору. — кучерявые. как ты. лиза руки за спину завела, словно для того, чтобы более не взмахивать ими, не взлетать, иначе её наташа окончательно с облаком сравнит, за него примет, а себя из вредности будет называть грозной дождевой тучей. завела и выглянула, увидела кучерявые облака на небе голубом, ярком. наташа восторженно к ней голову повернула, точно успела уже забыть, как выглядят облака, помня только зимнее плотное одеяло, серое, не дающее пробиться ни одному лучику света. — а у нас сейчас пучки света, — рассказывала как-то наташа ещё давно, про институт. — а ты — ещё один пучок света. и вот сейчас, видимо, припомнив этот момент тоже, наташа покраснела, наверно, лиза была в этом уверена, с себя, с поведения своего, в котором не видела ничего, чего надо было стесняться, лиза. — пучок света, — повторила она абсолютно серьёзно, нежно. и лиза поклялась, что в то мгновенье она, наташа, сама блеснула ярче солнца, сама пучком света стала. облака продолжают плыть, лететь по небу дальше.***
и ничего не предвещало беды, не было лизой замечено за наташей какой-либо перемены, тревоги, нет, весела она была даже. но после, в пятом часу, вскочила дрожащая, плачущая, лились кошмарные слёзы, и не в состоянии она была их остановить. лизе тогда показалось, что с жизнью расстанется. — что, что? сон? это всё сон, сон, наташа! — бормотала лиза, вытирая щёки её, включая лампу, вскакивая сама — за водой, но наташа остановила её, уронив, что не нужно никакой воды, что это так, что ерунда всякая приснилась. — какая же ерунда? — лиза послушно опустилась обратно. — трясёт всё ещё тебя! наташа уголки губ виновато согнула, а лиза спросила: — не поделишься сном? — я котёнка убила… там, во сне… рыжего. задушила его случайно, — она вздохнула, покусала губы и продолжила: — мы гуляли на аллее, и там был какой-то ларёк, в котором раздавали котят. мы взяли одного, рыжего, нам его в платок носовой завернули, но поскольку был ужасный мороз, трескучий, мы его решили мне в карман пальто положить, знаешь же, что бездонный он у меня, в него, кажется, отдельный человек поместится. положили, а как домой вернулись, то… — она вся сжалась, плечи её приподнялись, и засверкали вновь глаза. — поняли, что задохнулся он. лиза в объятья её заключила, по волосам погладила, за ухо завела, целуя. наташа пробормотала что-то, что лиза уже была не в силах различить, разобрать. в следующие несколько минут спроважена она была в ванную, налита в чашку вода, отдана чашка, уложена наташа, одеялом накрыта. а следующим вечером лиза так, как обычно, не раздеваясь, верхнюю одежду не снимая, ветром в комнату залетела, перед наташей замерла. наташа сама подпрыгнула, встала, не говоря ничего, молча спрашивая, что случилось? лиза руки в перчатках вытянула, шарф, мягкий, действительно не колючий, наташей связанный, в сторону отвела и рыжий комок ей показала. о, сколько удивления, сколько восторга отразилось у наташи тогда на лице, как растеряно открывала и закрывала она рот, как ресницами хлопала красиво, как на лизу в замешательстве глядела, точно желая убедиться, что не сошла она с ума, что в здравом рассудке. — котёнок, рыжий, — заговорила наконец лиза. — как назовём? — т-ты, откуда? — наташа, однако, комок переняла, платок убрала, на кресло положила. — одногруппница раздавала, уже как месяц пыталась пристроить их. всё необходимое там, в передней, — она махнула рукой, пытаясь отдышаться. — и ты к ней сегодня подошла и попросила рыжего котёнка? — мягко уточнила наташа. — да, так, — утёрла нос лиза, перчатки стягивая. — имя подберёшь? наташа потерялась, глаза опустила, задумалась, а потом, головку приподняв, выдала, на лизу смотря: — не знаю… январь? — январь? — переспросила лиза, рассмеявшись. — чудно. теперь вы — январь, — последнее было предназначено котёнку. и в следующую секунду наташа смущённо в объятья ей кинулась, выбежала почти, пускай и разделял их шаг маленький. — шарф, — заметила наташа, носом по нему проведя. — не забыла. лиза, руку освободив одну, шарфом и наташу укрыла. — ну разумеется, как могла? и тих, спокоен вечерний этот час. только январь недовольно фырчит. а на следующее утро, наташа, собираясь, поручает заботу о нём лизе, которая дома сегодня остаётся, которой некуда спешить, которой никуда не нужно. — конечно, — отвечает ей лиза, целует. — мы даже встретим тебя. озвучила и не пожалела — наташа бы всё равно догадалась, что пойдут встречать её, она настоящий шерлок, может по пальто, по сапогам определить, была ли у врача лиза, выходила ли из дома, может по одним тетрадям, по тому, в какой очерёдности лежат они, понять, занималась ли она или послушно лежала и лечилась, ходила ли в поликлинику. и встречают, в четвёртом часу, выходят из дома и навстречу начинают идти. правда, лиза позабыла о времени, пол моя, позабыла и потому выбежала спешно, без шапки, успев только верхнюю одежду накинуть да января в шарф завернуть. наташа, чинно идущая, медленно, покачивая немного портфель, их увидев, шаг ускорила тоже. — шапка, лиза, — сказала она вместо приветствия слегка укоризненно. лиза, красная, выдохнула, мол, ничего страшного, пустяк. — кто-то же мне ещё говорил, что сам меня согревать будет, — вспомнила наташа. — плащ мой приплёл, на рыбьем меху, весну, то, что я себя не берегу. и этот кто-то в январе без шапки ходит. и, портфель на снег поставив, на носочки поднялась и шарф в руки взяла, на голову лизы его опуская. и удачно испарились все прохожие, нет никого, только и делай, что целуй этого человека, и лиза уже собиралась, приблизилась к лицу наташиному, как пискнул январь. наташа внимание своё на него обратила, видно, не приметив попросту сначала. — о, и январь тоже здесь, — она осторожно погладила его, губами лизу по щеке скоро мазнула и портфель подняла, за локоть лизу взяла и повела их в сторону дома. лиза была уверена: наташа заливается молча смехом.***
лиза уже и успела позабыть о том, что был у наташи какой-то сюрприз, и потому, когда одним вечером наташа к ней подошла, руки за спиной держа, то едва со стыда не сгорела. — вот, — наташа замялась, неловко с ноги на ногу переминаясь. — перчатки. кружевные. и протянула ей белые перчатки тонкой работы. о, сколько благодарности отразилось у неё на лице, сколько восторга, как трепетно взяла перчатки, рассматривая, как усадила наташу к себе на колени, как бормотала, что догадывалась, догадывалась, знала, ещё тогда, когда на каток уезжали, что заподозрила по голосу её, по тону, а потом ещё и сама призналась, как рассказывала наташа, как вязала их, как вслушивалась в шум за дверью, чтобы предугадать, когда откроет дверь лиза, чтобы успеть, спрятать работу, как путались нитки, как приходилось начинать заново. показала ей пальцы свои, бормоча что-то о том, что очень больно было попадать кончиком спицы в одно и то же место. лиза пальцы её расцеловала. — а ты, случаем, не ночью их вязала? тогда, когда сай с чахаром был? по взору наташиному стало понятно, что попала она, поймала её. — вязала! — и лиза пощекотала её, коротко, секунду буквально, обняла крепче. — ночами сидела, вязала, а я спала. — но они только на весну, позднюю, — сказала вместо ответа наташа, на перчатки кивая. — на апрель, май. тонкие же, не греют. у лизы на языке завертелось «греют, потому что ты делала», но она удержалась, видя, что и прошлый румянец с щёк её не сошёл. — почему же? летом тоже можно носить, — заговорила лиза, осматривая перчатки. — да, летом. с платьем летящим, длинным, голубым, тем, которое очень тебе нравится, с шляпой, с зонтом светлым, бежевым. у тебя же нет шляпки? — она на наташу посмотрела прямо, и та уронила что-то о том, что забыла свою на даче. — вот, поэтому будем под зонтиком. на дачу поедем, поедем, на майские, шляпку заберём, конечно, но представь, как чудно будет с зонтом. — на майские? лиза угукнула, уткнувшись ей в плечо, разглядывая вновь перчатки. — тогда надо будет в апреле съездить туда, посмотреть, всё ли в порядке. лиза угукнула второй раз, перчатки аккуратно надевая. — поедем, поедем. и с этого вечера перчатки лежали на тумбе в прихожей, часа своего дожидаясь. лиза тоже ждала, когда наступит весна, когда можно будет осенние перчатки кружевными заменить, летними. наташа, на самом деле, тоже ждала, чтобы посмотреть на лизу в них.***
лиза глаза потёрла, красные, и на спинку стула откинулась. листы ворда, с огромными белыми пробелами, кое-где исписанные, кое-где — нет, посмеялись над ней. лиза прищурилась и подумала о том, что сходит с ума. шутка «принеси мне, пожалуйста, сай с чахаром», которую, к слову, понимали, только они (когда лиза, не задумываясь, сказала так в институте, на неё посмотрели с замешательством, так, как смотрят здоровые на сумасшедшую), в последние дни вращалась в мыслях всё чаще. наташа сзади подошла бесшумно, приобняла её, зашептала: — может помочь я чем могу? лиза голову запрокинула, в глаза наташины заглянула и уронила: — юные физики, увы, здесь бессильны. если только у тебя нет второго образования, по искусству. наташа улыбнулась уголком губ и спросила, припомнив, который уже час. — когда сдавать? — через пять дней. наташа, прошелестев, что уже первый час ночи, что совсем скоро наступит второй, получила в ответ: — иди спать, солнце. я позже. — и этот человек укорял меня в том, что я перчатки и шарф вязала ей ночами! — и она на кровать опустилась, ноги под себя поджала и книжку из-под подушки достала, в чтение погружаясь. лиза через зеркало на неё глянула, что рядом висело, губы поджала устало и лампу погасила, скользнула к ней. — ну что ты, что? — лиза попыталась в глаза ей заглянуть. впрочем, больших усилий это не заняло. — подожду, когда ты закончишь, — призналась она. лиза на лампу ей указала, на задвинутый стул, на отодвинутые на край стола тетради и книги, и зашептала: — всё, всё. завтра доделаю. и, подумав, прибавила: — и послезавтра. наташа плавно книжку убрала, выключателем щёлкнула, и погрузилась маленькая квартирка в темноту, погасло последнее окошко, и прохожий, будь он на улице в такой час и будь он долгое время там, к примеру, на скамейке, то выдохнул бы, увидев мрак, увидев, что и на втором этаже, наконец, пошли спать люди. и следующие два дня усердно писала лиза курсовую, а наташе оставалось только о режиме ей напоминать («и кто мне это о режиме будет говорить?»). а потом забежала радостная, ворвалась птичкой, соловьём, растрёпанной, с не завязанным шарфом, с беретом набекрень («лиза, холодно вообще-то, а ты в берете») и выдала: — хорошо, хорошо, наташа! и гордо рассказала о присланных ей результатах, о том, как сомневалась в работе своей, как видела в ней ошибки, исправляла их, появлялись новые, и до того, казалось, бесконечным был этот процесс, что и злилась, и места себе не находила. наташа восторг лизы полностью переняла. а через четверть часа, когда рассеялся уже ураган, когда улеглись волны счастья, когда охватила квартирку приятная, нестрашная тишина, то сказала: — а берет я у тебя заберу. зима, январь, шапку нужно носить, тёплую, вязаную. и забрала берет и унесла его на балкон, видно, спрятать в один из пакетов. в маленькой квартирке на втором этаже раздался смех, лизин.***
тих и спокоен, как обычно, был вечер, уютен, и они легли спать, на всеобщее удивление, довольно рано — до одиннадцати. а потом лиза проснулась, к наташе обернулась и на месте её не нашла, лишь смятая, тёплая простынь и откинутое одеяло. дальше — шум в передней. лиза молнией, ветром вскочила, метнулась туда и наташу, наматывающую платок, там обнаружила. не отреагировала она на едва различимое и растерянное «наташа?», и лишь позже, через мгновенье, вспомнила, как, верно, полгода назад наташа призналась ей в том, что лунатила иногда в детстве, как пугала этим родителей ночью, как смешила их утром, за завтраком. аккуратно платок забрала и обратно, в комнату, отвела, уложила, одеялом накрыла, а на рассвете, когда проснулись уже, рассказала об этом самой наташе. — я, видимо, гулять пошла, — дёрнула уголком губ наташа, январю указывая на мисочку с едой. — и чуть же не ушла! — лиза, чайник щёлкнувший взяв, к ней обернулась и кипяток по кружкам разлила. — а на улице январь! и что с тобой было бы? в одном платке, в сорочке, босая. наташа пробормотала что-то о том, что вряд ли смогла бы открыть дверь, запертую на два замка. лиза поклялась, что заставит спать её в верхней одежде, мол, наташа, а если я не проснусь, не успею поймать тебя и в кровать вернуть? следующей ночью лиза переняла от наташи отвратительность, бесполезность сна. переворачивалась долго, с одного бока на другой, в потолок, в стены всматривалась, и потому уснула совершенно обессиленная, злая, раздражённая, и потому не уследила, не застала момент, когда вновь ходить во сне начала наташа. а утром, пожимая-передёргивая плечами и брови вверх подкидывая, показала ей перемазанные в синей пасте руки. — что это я, ручку грызла? — предположила она. ручку нашли — была она под столом. на вопрос «почему это вдруг началось, почему сейчас?» наташа сделала странное движение запястьем и прибавила: «не знаю».***
наташа к ней обернулась и с задумчивым лицом проговорила: — сходишь со мной в книжный? на выходных? лиза от энциклопедии оторвалась, взглянула на неё и уронила, не задумываясь: — конечно. вечером придирчиво осматривала она полки свои, пыль смахивала и ходила-металась между креслом и столом письменным. потом тут же уходила в растрёпанных чувствах в ванную — за салфеткой, также придирчиво вытирала пыль. а в один вечер вообще вытащила их все и полностью помыла полки, книги сухой тряпочкой протёрла, и застала её лиза именно за этим занятием. — может, помочь? — поцелуй то ли в висок, то ли в темя, то ли куда-то между ними. у наташиных книг особая система, особый порядок, по-особенному стоят они, а особенности эти слишком долго объяснять, слишком сложно. но лиза слушает внимательно и, кажется, даже понимает его. когда наташа стоит посреди маленькой их комнатки и не видит книги на положенном им месте, то чувствует себя не то распятой, не то заново родившейся. растрёпанные чувства уходят, что радостно и облегчённо подмечает лиза. книги вновь оказываются на положенном им месте, вновь не кажется комнатка такой пустой. лиза бормочет что-то о том, что все тома в идеальном состоянии, ни одной помятой или загнутой страницы, ни одного пятнышка на их срезе, чудно ровный корешок, без трещин по краям. ноты тоже отправляются по файлам в строго определённой последовательности, а те — сверху, на книги. наташе иногда чудится, что это настоящее помешательство, и дело не сколько в ритуале этом, а в порядке. и в воскресенье плюётся солнце лучами, блестит снег, небо голубое куполом над головами становится, синью разливается. в воскресенье в книжном предсказуемо присутствуют покупатели. «конечно, это не будний день, не разгар рабочего дня», — шепчет наташа и уверенно лизу по рядам водит, застывает, глазками по корешкам бегает и падает, будто в обморок, интересующее, присмотренное ещё пару дней назад, достает. лиза стопку забирает, уронив, что подержит, что наташа не должна всё одна таскать, что неудобно ей так будет, что именно она резко в обмороки падает, на самом деле просто опускаясь на нижнее посмотреть, что именно она умело проводит её через людей. наташа отмахивается вдруг смущённо, говорит, что лишь тут может умело проводить кого-то через людей. на улице гололёд, настоящий каток блестящий и переливающийся, и потому, как бы не любила наташа в руках книги держать, нести до дома так, лиза в пакет чёрный, под стать вечно вдовским одеяниям наташи, всё складывает. до дома доходят они, на общее их удивление, ни разу не поскользнувшись, ни разу не упав. и уже дома, розовые от мороза, с холодными руками, заполняется пустая одна полка, которую освободила наташа днём ранее. лиза поздно вечером пойдёт присматривать книжные шкафы, будет листать каталоги, объявления, будет перебирать, найдётся ли такой у бабушки её, нужен ли он ей, согласится ли отдать. тихонько мурлычет январь, наташа, обессиленная и довольная, бледная, сопит рядом тоже.***
лиза руку в карман пальто запустила и улыбнулась едва заметно (в институте же, не дома, в маленькой любимой квартирке, с наташей в соседнем кресле), прикоснувшись к сложенному листочку. в наташе странно совмещались мягкость, покладистость и взрослая серьёзность, строгость, до того, например, сдержанна была она иногда, что лиза себя ребёнком чувствовала, что, впрочем, абсолютно нестрашно, с наташей хоть кем можно было себя чувствовать. вот и сейчас она подложила в карман её любовное письмо, написанное, как всегда, красиво, с наклоном сильным вправо, с завитками, с чудными хвостиками у «д», «з», «у» и «в». «каллиграф» — думала каждый раз лиза и на свои каракули смотрела, на одинаковые буквы, из которых, однако, слова, предложения складывались. наташа через месяц после знакомства рассказала, что почерк у неё такой же был совсем недавно, такой же нечитаемый для всех, читаемый для неё самой. смеялась даже, что если не верит ей лиза, то принесёт на следующую встречу тетрадку давнюю. а потом все тетрадки перекочевали сюда, в тёткину квартиру, забытую, оставленную наташе. у лизы есть шкатулка со всеми записками, написанными наташей, начиная от самых первых, например, росчерка ручки — подписи, и сконфуженными обрывками стихов, что находила также, как сейчас, лиза у себя в карманах (и как только умудрялась подкинуть незаметно, как упускала это лиза?), до сегодняшних, уже не смущенных. и упускала лиза лишь из-за того, что вокруг ничего не видела, до того пристально на лицо, в глаза наташи смотрела, слушая внимательно и отвечая с добрым смехом. лиза писать стихи, такие, чтобы тоже красивые, мелодичные, как у наташи, не умеет, но упорно продолжает учиться, упорно исписывает листы на парах, кропотливо переписывает получившееся, хромое, по мнению самой лизы, на бумагу красивую и в книжки, меж страниц, вкладывает. лиза покупает конфеты и методично раскладывает их по книгам, сверху, так, чтобы не смогла увидеть случайно, чтобы смогла увидеть только тогда, когда целенаправленно взберётся на стул с намерением пыль протереть. в портфель, в ящик, там, где бумага, ручки и прочее, в кармашки юбок. для наташи лизины стихи, разумеется, не хромые, с стержнем, с определённым ритмом, что также трудно понять, как её систему расстановки книг. лиза руку вытащила — на ладони её лежал маленький конверт.***
солнце мажет лучами по окну, падает на пол, скользит медленно выше, попадает на глаза лизы, что, проснувшись пару минут назад, за сном спокойным наташи наблюдает, таким редким для нее. тих утренний час субботы, хотя, конечно, и остальные по-теплому молчаливы, без грохота-грома. тишина у них добрая и уютная, такая же, как одеяло пуховое, что наташа не убирала даже летом, не заменяла его на тонкую простынь. лиза, когда об этом узнала, когда увидела, что наташа может в жару спать под ним, долго смеялась в умилении. наташа просыпается неспешно, приоткрывает сначала один глаз, потом другой, после вовсе закрывает их и носом в подушку утыкается. лиза улыбается: — доброе утро. и что-то ещё, что уже не разобрать, что едва различимый шёпот. желание, задумка испечь блины посещает обе головы, и уже через две четверти часа на кухне раздаётся: — а… давай ты, — и наташа передаёт лизе поварёшку, пододвигая аккуратно миску с заготовкой. наташа знает, как сделать смесь, знает, какие должны быть пропорции — её научила бабушка — и делала ту уже не раз, но никогда не жарила их. бабушка говорила, что лишь люди с волевым характером могут печь блины, прочим остаётся довольствоваться всю жизнь оладьями. у наташи не волевой характер, у лизы, она знает, такой. лиза и рецепт блинов только приблизительно помнит, урывками, но зачерпывает смесь, выливает на сковороду, поворачивает ту и опускает обратно на конфорку. у наташи руки в муке, и она, дождавшись, когда положит готовый блин лиза в тарелку, когда не успеет новый приступить делать, ладонями к щекам её аккуратно прикасается, след оставляет. у лизы плечи в веснушках, и стоит она сейчас спиной к окну, и наташа видит, как солнце в кудрях её светлых играет, переплетается с ними. блины они все же допекают.весна
между тем наступает апрель. вырос между тем январь, и теперь не так страшно наташе на руки его брать. у наташи за плечами, месяцем ранее, горький и душащий страх, окутавший её одним вечером, забравший столько сил на какие-то пару минут. у лизы, признаться, то же самое, только у неё он возник чуть позднее, вслед за наташиным, спустя мгновенье. наташа пересаживает герань лизину и свой кактус, ставит горшки на подоконник, и осторожно теперь, не резко, открывает, дёргает шторы, чтобы не задеть локтем их, не рассыпать. не кидает теперь блокноты собственные в окно, редко врезаются они и в стены после того, как едва в лизу не попала, что неожиданно в комнатку вошла бесшумно, что первый раз наташу за таким занятием застала. слава богам промахнулась, ударился тот о дверь рядом. лиза тогда сказала: — можешь хоть каждый день чем угодно бросаться. наташа брови свела, а потом лиза прибавила, блокнот поднимая и ей передавая, по костяшкам пальцев ласково погладив: — только не пугай так больше. январь к герани и кактусу не лез, не находила лиза землю рассыпавшуюся, кем-то высыпанную. наташа продолжает ходить к кормушкам, продолжает собирать около себя воробьёв, горячо ей любимых. голубей, назойливых, с глупыми, как говорила она, глазами, не переносила. лиза хохотала звонко, утирая слёзы, и говорила, что наташа голубей принижает. у лизы с погодой всё просто: если солнце светит, жжёт глаза, то значит тепло, можно так идти, без берета, который с балкона она достаёт ещё в конце марта, находит, усердно и хорошо наташей спрятанный. лиза намеренно не надевает ничего на голову, намеренно плотнее, туже завязывает шарф. наташа нарочно не надевает ничего на голову, нарочно ходит в любимом плаще на рыбьем меху, что так ругает лиза, без шарфа и даже без платочка, шёлкового, что, разумеется, и не греет, но хотя бы горло от сурового ветра защищает. лиза говорит, что так нельзя, что наташа заболеет, что на улице, вообще-то, едва ли не минусовая температура, а она даже капюшон скидывает. лиза заматывает её в свой шарф, когда вместе куда-то выходят, лиза сплёвывает три раза и три раза по дереву стучит, чтобы не заболела. наташа задумчиво по лбу её проводит и начинает вновь говорить — рассказывать прочитанную на днях повесть. лиза думает отрешённо и уже не удивлённо, что магия это, так мастерски переключаться с темы на тему, задумываться резко и в рассуждения уходить, возвращаться, словно выныривать из воды. отрешённо думает, что вода обязательно мутная. наташа замирает, замирает вслед за ней и лиза. оборачивается, на возлюбленную смотрит внимательно, взгляд её перехватывает и полностью разворачивается, усмехается добро: — в самом деле? наташа кивает уклончиво головой и лужу широким шажком переступает, лиза смеётся громче, под локоть её берет и бормочет: — знаешь, а ведь в запускании корабликов ничего и нет такого, смешного, забавного, — она прядку волос наташе за ухо заводит. — ты же говорила что-то о том, что делала кораблики, по лужам их пускала. сделай сейчас. наташа пятнами покрывается и шелестит неразборчиво, что она уже не ребёнок, что юный физик, что стыдно это — в столько-то лет играть. — если тревожит тебя это, то не беспокойся, — лиза, в отличии от наташи, что настолько увлечена разговором, что ничего вокруг не видит, следит за дорогой и потому поворачивает её, приобняв второй рукой, во двор. — найду двор, где не будет взрослых, где не будет детей. запустишь? — я детей очень люблю… не стоит. — ну, тогда круг поиска расширяется, — наташа ключ ей подаёт, и лиза распахивает тяжёлую дверь. — найдём. хочешь, вместе искать будем? наташа забирает ключи, щёлкает замком и, включив в передней свет, говорит, что и запускать ещё нечего, что не сделала она их, что это — время. наташа рассказывает, как трудно найти подходящий кусочек коры, правильно изогнутый, ровный, такой, чтобы плавал. лиза слушает и, задумавшись о том, что как хорошо, что в детстве она делала кораблики из бумаги, кивает: — тогда начнём искать. лиза, на самом деле, любовь всех детей в их дворе, её, пускай и прожившую в двое или трое больше, чем любой из них, они приняли, здоровались, когда видели, а если не появлялась им долгое время на глаза — спрашивали, не заболела ли она, все ли у неё хорошо. а когда услышали от неё об январе, маленьком рыжем котёнке, которого приютила, которого спасла (так считали сами дети, не будет же лиза рассказывать им, что является этот котёнок подарком), то полюбили и котёнка, что лиза пару раз даже выносила им. девочки восторженно взвизгивали: «какая красота! какой хорошенький!», гладили его аккуратно и заявляли лизе, что он очень красивый, что лизе очень с ним, январём, повезло. лиза загадочно улыбалась и думала про себя: «и наташе с январём повезло». и следующим днём она, громко с оравой детей вдалеке — они нашли что-то невероятно интересное на земле — поздоровавшись, на качельку присела в ожидании, пока добегут они до неё. — лиза, лиза! как хорошо, что вы вышли! — какие у вас красивые кудряшки! — лиза, знаете, а баба тома на нас ругается с балкона! когда стих гул, когда утихли голоса, тогда она, посадив к себе на колени девочку лет шести, чумазую, вытащила из кармана пальто салфетки и заговорила, оттирая чёрные ладони той: — вы, наверное, плохо себя ведёте, раз тамара тимофеевна на вас ругается. что же вы делали? — она приблизила ладошки девочки к глазам и вытащила новую салфетку. — кричите под её окнами? ну ладно. у меня к вам дело, — она серьёзно смотрит на них, не мигая, заговорщечески так, что у всех дыхание перехватило от любопытства. — мне необходимо найти кусочек коры, — и она показала руками что-то, похожее на вытянутый, продолговатый полукруг, половину цилиндра. — вот такой. поможете? дети переглянулись, несколько посмотрели себе за спину, кто-то — опустил взор на землю. наконец, витя, десятилетний мальчик, что был выше всех, произнёс: — конечно. найдём. — а вам одну такую надо? или несколько? — а вам для корабликов? все резко замолчали. лиза улыбнулась уголком губ и согласилась: — для корабликов. — можно мы будем с вами их запускать? — но вы же уже большая для корабликов — в институте учитесь, — неуверенно проговорил какой-то мальчик, которого лиза до этого не видела. на него сразу посмотрели осуждающе, с укором, и лиза поспешно продолжила: — конечно. я позову вас, когда пойдём запускать кораблики. — вы? пойдёте? а с кем? — одна девочка ручками себя приобняла и на мыски приподнялась. лиза уже подумала, что ничего страшного не произойдёт, если скажет им о наташе заранее. поправила на шестилетней девочке шапочку, застегнула до конца пуговицы и открыла рот, признаваясь: — да, я пойду не одна. с одной девушкой, наташей. — ей столько же лет, сколько и вам? — она с вами в одном институте учится? головой покачав, она поставила девочку на ноги, которую тут же утянула, видно, старшая сестра, вглубь толпы. лиза плечами пожала: — да, у нас разница в два года. учимся мы в разных институтах. — а на кого, лиза, она? — раздалось со всех сторон, а потом гордое: — вы, мы знаем, на искусстве. — на физика. но мы отошли от темы. наташа очень хочет запустить корабли, однако времени искать их составляющие у нас нет, сами понимаете. если найдёте несколько, то она очень обрадуется, и мы будем вам очень благодарны. и вернулась лиза только через две четверти часа — пока задали все вопросы дети, пока ответила на них лиза, пока вспомнили они всё, что хотели, все, что успело занятное произойти в последнее время, пока отреагировала на это лиза… наташа встретила её тёплой тишиной, приглушённым светом и ароматом жареной картошки. дети перехватили её следующим днём, вручили, невообразимо довольные собой, что просила лиза, спросили, скоро познакомит ли она их с неизвестной наташей, убежали. лиза подумала, что неизвестная наташа, о которой они знали крайне мало, что, разумеется, порождало всё новые и новые догадки, уже заполучила их сердца только одними корабликами. хотя, конечно, они бы проверили её, испытали, действительно ли подруга лизы, ровесница, в игры такие играет, или только притворяется. — вот, — лиза внимание наташи, пишущей в тетради, на себя обратила, положила полученное. — теперь можешь делать их. наташа, секунду потратив на то, чтобы понять, что имеет в виду она, приподнялась, стул обошла и уронила что-то неслышимое, сконфуженное, благодарное. и был к концу недели изобретён, построен целый флот, как называла его ласково, громко, лиза. лиза прогноз погоды почасово пролистала, всех детей двора созвала и с наташей, грациозно едва ли не в реверансе присевшей («зачем?» — говорящий взор лизы), познакомила. дети, очарованные ей, восхищённо переглядывались, помогали лизиной красивой подруге, доставали ей кораблики, ставили их, если падали они, заваливались от ветра, в больших и высоких резиновых сапогах гордо лужи глубокие рассекая. а потом, когда уже прощались, признались, что наташа им всем понравилась. наташа на качельке нашлась, в мысли свои погрузившаяся, задумавшаяся. лиза глаза её ладонями накрыла, говоря: — вот и вы, солнце. качаетесь тут. наташа, по костяшкам её погладив коротко, нежно, руки её отняла, запрокинула голову, улыбаясь и всякое сбитое, сбивчивое шепча. поцелуй — не ветер, что кораблики два дня назад переворачивал, который дети призывали, чтобы наташе помочь, преподнести ей перевёрнутый, что под открытую шею пробирается, нет, задерживается. кутают её в большой и тёплый платок, обнимают и тихонько спрашивают, о чём думала. обнимают, присаживаются рядом — качели словно для них двоих, так хорошо, так славно уместилась там и пришедшая минуту назад лиза. прячется солнце на небе на мгновенье, за тучу маленькую уходит. после, когда дотрагивается до щёк наташиных, до носа, лиза, её, обессиленную и продрогшую, на ноги ставит и прочь уводит, домой. девочка, та самая, чумазая, которую посадила она к себе на колени и вытирала ручки её, заговорила с ней как-то. — а вчера вы с наташей… и этими самыми ручками лицо закрыла. лиза присмотрелась к ним заранее — чисты. девочка выглянула из-за щёлки между пальцами и вновь спряталась. — что? девочка опять выглянула и прошелестела тоном таким, каким произносят самые настоящие тайны или клятвы. тоном, кажется, изумлённым, шокированным, довольным, слегка даже узнанным. — а вчера вы с наташей целовались на качельке. лиза отрешённо думает о том, как наблюдательна девочка и как не наблюдательна она — оглянулась же ещё вокруг одними глазами и её пропустила, не заметила. девочка руки отнимает и торопливо прибавляет: — я никому не скажу! лиза отрешённо думает о том, какая девочка догадливая, опускается, чтобы лица их были на одном уровне и соглашается: — правильно. как твоё имя? — василина. — правильно, василина. это секрет, тайна, и ты должна её сберечь. после этого, после таких слов, лиза уверена, василина никому ничего не расскажет. а то и представлять не хочется, как отреагирует старшее поколение, хотя бы бабушки, что находили лизу и наташу девочками послушными, вежливыми и скромными, такими, которых сейчас очень мало. лиза спрашивает, умеет ли василина хранить секреты. василина говорит, что умеет. наташа, о василине узнав, говорит, что девочка умна не по годам, уголком губ дёргает и январю по горлу короткими ногтями проводит, почесывает. поцелуй — не ветер. ветер всё же к шеё белой пробрался, простудила её наташа. наташа одним вечером к стенке встала, лопатки свела, спину выпрямила, шею тоже, наташа одним вечером кривилась от боли, вздыхала и рукой по воздуху проводила. лиза по шее её рукой проводила, настояла на массаже, лиза за наташей наблюдала и вспоминала, как сурова была погода последние дни, что сама она ходила в шарфе, в шапке, что наташа себя не бережёт, раз при минусовой почти температуре голову не покрывает, шею, не застёгивает даже верхние пуговицы плаща, демонстрируя апрелю, холоду и пронзительному ветру ворот рубашки белой. наташа ночью почти не спала, с ней не спала и лиза. сначала она, на удивление лизы, на радость её, уснула скоро, буквально за несколько минут, а после, в третьем часу, проснулась, пыталась положение верное принять, вновь о стену облокачивалась, хрустела костями, лизу разбудила. подушку полностью спустила, на спину легла, в потолок уставилась и в сон провалиться попыталась — не получилось, слишком болела шея, не давала себя забыть, вместе с ней болела, как следствие, голова, раскалывалась буквально. — спи, — наташа неустанно плечи назад отводила. два раза даже услышала от неё лиза странный звук, похожий на поскуливание. той же ночью наташа пробормотала, что либо завтра не встанет, либо наденет платок, если встанет, если будет в состоянии встать, если вообще наступит завтра. «боже, я лишь продула шею!» — перебивала она сама себя и находила силы смеяться. — два раза, кстати, продувала. первый раз — осенью, лет пять назад. и сейчас. уснула наташа, лиза могла сказать точно, потому что наташа-то уснула, а она — нет, ближе к половине пятого, после вновь проснулась в шестом часу, вновь места себе не могла найти. и голова у неё не проходила, кружилась, однако всё равно поехала, отыскала платок, обвила её около больной шеи несколько раз, подняла, чуть не задушила себя, «это похоже на воротники девятнадцатого века, стоячие, те, которые могли в самом деле задушить своего обладателя» раздаётся перед её уходом. но уже ко второй половине дня боль уходит, о чём заявляет наташа словно случайно, словно начать разговор с «моя шея прошла!» слишком некрасиво, слишком противоестественно, словно говорить снова о ней, что отняла столько сил, что отняла сон у них обеих — слишком эгоистично. лиза так не считает, расслабленно втягивает носом прохладный воздух и выдаёт, что наташа теперь, наверно, до конца мая будет в этом платке ходить. прошедшая боль стоила, правда, отвратительного настроения, нарушенной координации и чистого листа в тетради — не записала ни слова. лиза говорит, что это хорошо, хорошо, что закончилось всё так быстро, что белый лист — не страшно, качает головой, как всё же пришла мысль наташе в институт ехать, если банально с лестницы могла упасть, банально прямо стоять на ногах не могла, покачивалась сильно, непрестанно. копна золотых волос, кудрявых, с плеч её соскальзывает как раз-таки красиво, а при «ты же могла навернуться!» и вовсе взлетает на мгновенье — лиза откинула волосы за спину жестом резким, таким, каким откидывают вещи незначительные, о которых лишь на миг вспомнили, неотрывно на возлюбленную глядя. лиза сама не лучше. лиза прихрамывает на растянутую лодыжку, у лизы вечный насморк, вечное шмыганье носом и сухой кашель. лиза заваривает вечерний чай с антидепрессантными свойствами («ты правда думаешь, что это работает?» — смотрит на неё молчаливо, тепло наташа, одними глазами спрашивая. «нет», — также молчаливо отвечает ей она) и добавляет три ложки мёда, что горло безжалостно дерёт, что невидимые ранки будто залечивает. лиза говорит, что это уже навсегда, а сама наташе о её больных рёбрах напоминает, говорит, что нужно, просто необходимо, к врачу обратиться, что не может она слышать, как иногда вскрикивает наташа от резкой боли между рёбрами. наташа описывает её словами «выстрел», «неожиданно», «больно». лиза проводит ночи за чтением литературы и ставит диагноз — межрёберная невралгия. — видишь, ничего серьёзного, — наташа не считает нужным беспокоиться о таких вещах как межрёберная невралгия, что резко приходит и резко проходит, что буквально на секунду, две, три. лиза считает и обещает позвонить в поликлинику. — из-за того, что неправильно сижу за столом. — левосторонняя невралгия может свидетельствовать о сердечной патологии. может являться «сигнализатором» опухолей спинного мозга, — читает лиза и на наташу взгляд переводит, мол, ничего серьёзного, правда? лиза в поликлинику звонит и записывает наташу к тем врачам, которых ей перечисляют, выслушав проблему. наташа на приём приходит, проводит полдня в коридоре, очереди своей дожидаясь, и курс медикаментов, указанных в карточке, показывает и тут же в аптеку уходит, возвращается с маленьким пакетом. флот важно и гордо занимает весь подоконник, так, что и кактус с геранью лизиной рукой отходят дальше, ближе к окну. впрочем, ни флот, ни кактус, ни герань они всё равно не видят — у лизы жуткая аллергия, и потому все жалюзи в квартирке на втором этаже опущены, завёрнуты все шторы, закрыты все окна. лиза таблетки водой запивает и пытается руки не чесать, не позволять красному, кровяному, с сукровицей, появляться. — может, помазать чем-нибудь? — наташа с заживляющей мазью подплывает бесшумно одним утром. лиза ничего против заживляющей мази не имеет, вытягивает руки и полностью себя наташе вручает. наташе самой хорошо — лизе с её аллергией помогать, осознавать, что она тоже что-то может для облегчения её страданий сделать. лиза чихает, шмыгает уже красным носом и при входе в квартирку первым делом идёт нос холодной водой ополаскивать, пыльцу смывать. между тем наступает май, рассыпаются по яркой зелёной траве одуванчики, слепота жёлтая, между тем громче чихает лиза, а наташа одуванчики стороной обходит, веночки из них не плетёт, не опускает их плавно на голову и не мажет щёки лизины в пыльце, потому что с лизой тогда страшное приключится. наташе тоже страшно, она тоже начиталась ночами литературы, прочитала про отёк квинке и решила, что ни за что даже в руки эти сорняки не возьмёт, их и цветами-то трудно назвать, растут абсолютно везде, сквозь асфальт пробьются, вдоль зданий. одуванчики цветами только дети называют, наташа — не ребёнок, хотя с этим бы лиза поспорила. с маем наташа наконец убирает платок, больше не делает из него стоячий воротник девятнадцатого столетия, который может задушить, убирает плащ и щеголяет в излюбленном чёрном, словно вдова. наташе не хватает чёрной шляпы, пожимает плечами, мол, в институте нечего в чёрных шляпах ходить. с маем наступает время и для белых перчаток, связанных наташей. с середины мая наступает время долгожданной сирени, так любимой ими обеими, сиреневой и белой, время белых капустниц, что на этой сирени гроздьями сидят, руками аккуратно можно брать. воробьи, впрочем, берут их не аккуратно, и под ногами у них, под туфлями, под кустом сирени, разорванные трупы бабочек. лиза же действует аккуратно: самыми пальчиками осторожно приподнимает их и наташе пересаживает, куда угодно! на руки, плечи, нос, чёрную шляпу («ты же не в институт!»). в конце мая распускается яблоня, зелёное под ногами сменяется белым. лиза на маленький фотоаппарат, что и фотоаппаратом-то назвать язык не поворачивается, фотографирует весну, зелёное, белое, сиреневое, наташу, голубое и ясное небо, их тени на траве. вместе с обычными фотографиями получаются и самые живые — вот, например, она споткнулась и в кадр попала только наташина макушка и правый, широко раскрытый, глаз. вот мимо них пролетел голубь, закрыл яблони, вышло большое сизое пятно, а сверху — кусочек чёрного («шляпа, вероятно», — думает лиза), а сверху и самого чёрного — яблоня. руки вместо лица, потому что рядом прошли дети с венками из одуванчиков на голове, и лиза чихнула. наташа встречается с детьми во дворе и просит их к лизе с цветочками не подходить, у неё аллергия, ей становится плохо, пожалуйста, не надо. все дети соглашаются и говорят, что будут ждать июня, когда пройдёт уже цветение, когда ладони их будут чисты, в пыльце не измазаны. василина глядит на неё и просит передать лизе «привет», её мысль подхватывают остальные. в начале июня в их квартирке на втором этаже появился книжный шкаф, с дверцами, со стеклом. были переставлены все наташины книги ими двоими, был отмечен день в календаре у них в телефонах, когда они поедут на дачу. наташа приложилась лбом к окну, взгляд её сначала падает на горизонт, на линию дальних домов, на кучерявые, словно лиза, облака, а после соскальзывает, точно ей не повинуясь, вниз, на герань с катусом, что — наконец! — зацвели, показался наконец маленький цветочек у кактуса и красные бутоны у герани.
