Обсесс - не любовь

Обсессия — навязчивые мысли или идеи, которые постоянно беспокоят человека и влияют на его поведение. Когда говорят об «обсессе» в контексте отношений, обычно имеют в виду патологическую привязанность или одержимость объектом любви, которая приводит к нарушению личной жизни, а также к эмоциональному или психологическому страданию.

Чонгук обхватил себя за плечи, прижимаясь к ледяному бетону стены, будто стараясь слиться с ним, исчезнуть. Ветер разрывал ткань его тонкой куртки, врывался под кожу, но всё это казалось лишь жалким подобием той ледяной пустоты, что разливалась внутри него. Перед глазами разворачивалась сцена, от которой невозможно было отвести взгляд: Ким Тэхен вновь балансировал на краю крыши, его стройная фигура едва освещалась неверным светом фонарей внизу. Каждое движение Тэхена — то ли шаг, то ли танец — притягивало взгляд. Его тёмные волосы, обрамляя лицо, струились вдоль шеи, а глаза, обычно затуманенные тоской, сейчас светились странной смесью меланхолии и скрытой издёвки. Эта смесь всегда разрывала Чонгука на части, заставляя одновременно восхищаться и ненавидеть. — Ты когда-нибудь задумывался, что можешь просто взять и упасть? — лениво произнес Ким, качнувшись на краю, будто проверяя, насколько близко можно подойти к пропасти, прежде чем она затянет. Его голос звучал слишком спокойно, слишком легко — насмешливо. Чон сглотнул, чувствуя, как каждое слово отдается внутри него холодным эхом. Он сжал кулаки, ногти впивались в ладони до боли, но это была ничтожная плата за попытку удержать себя в реальности. — Замолчи, — прохрипел он, голос сорвался, но в нём ещё угадывалась мольба. — Просто замолчи. Тэхен обернулся, и их взгляды встретились. Его лицо освещалось смутным светом фонаря, но даже в этом мерцании видно было выражение, от которого у Гука подкашивались ноги. Ким улыбался — лениво, беспечно, как кошка, дразнящая пойманную мышь. — А что ты сделаешь, Чонгук? — протянул он, качнув ногой над пропастью. — Толкнёшь меня? Или спасёшь? Эти слова — как удар плетью. Сама идея того, что Чон может толкнуть его, казалась абсурдной, но ещё более невыносимым было осознание своей беспомощности. Ким играл с ним, как всегда. — Я прыгну за тобой, — выдохнул он, и в его голосе не было ничего, кроме правды. Эти слова прозвучали так серьёзно, так тяжело, что Тэхен замер, внезапно потеряв свою лёгкость. Он не ожидал такого ответа. Чонгук стоял, продолжая сверлить взглядом. Его руки мелко дрожали, но в глазах не было страха, только решимость. Это короткое мгновение длилось вечность, наполненное напряжением, которое невозможно было разрезать никаким словом. Всё началось давно, банально, так, как начинаются многие истории, которые позже превращаются в катастрофу. Они встретились на вечеринке, в комнате, полной чужих лиц. Тэхен был центром внимания. Его движения под музыку были так грациозны, что он напоминал птицу, парящую в невесомости. Он смеялся, курил, кокетничал, и все вокруг него горели. Люди тянулись к нему, как мотыльки к огню, и, как мотыльки, сгорали, если подходили слишком близко. Гук стоял в углу, сливаясь со стеной, но его взгляд не мог оторваться от Тэхена. Он был очарован, как и все остальные, однако его восхищение было тише, глубже, болезненнее. Ким был всем, чем Чон не мог быть: свободным, дерзким, сияющим. Когда Тэхен впервые посмотрел на него, взглядом, в котором читалось лёгкое любопытство, сердце Чонгука остановилось. Это был тот момент, который предопределил всё. С тех пор они были неразлучны, но не равны. Ким был солнцем, вокруг которого вращались все, в том числе и Гук. Однако солнце не знает жалости. Оно дарит свет, но сжигает, стоит только подойти слишком близко. Для Тэхена их отношения были игрой. Он привык брать от жизни всё, что мог, включая чужие чувства. Его не интересовали границы, обязательства, искренность. Он умел одарить улыбкой, которая заставляла верить в его искренность, но эта вера исчезала, стоило только взгляду Чонгука встретить в его глазах ледяную пустоту. В их отношениях не было любви в её чистом виде, хотя Гук так часто пыталась найти её в глазах Тэхена. Парень жаждал обрести любовь. Настоящую, неподдельную, ту, которая согреет и заполнит одиночество. Но вместо этого он получал осколки — мимолётные прикосновения, редкие слова, мгновения тепла, которые исчезали, стоило ему протянуть руку. И всё же Чон оставался. Потому что уходить означало потерять всё. Тэхен был его богом. И одновременно палачом. Ким презирал его за эту слабость. Он видел в нем не партнёра, а отражение собственных страхов и пустоты. Но эта зависимость была обоюдной. Тэхен нуждался в Чонгуке так же, как наркоман нуждается в своей дозе. Не ради любви, а ради иллюзии контроля, ради подтверждения собственной значимости. Они были замкнуты в этом круге, как пленники. Тэхен — не способный отпустить. Чонгук — не способный уйти. Сейчас, на крыше, парни стояли на краю, и не только в прямом смысле. Ким мог сделать шаг в пропасть, но настоящая бездна была между ними. — Ты ненормальный, — наконец произнес Тэхен, но в его голосе дрогнуло нечто, что редко удавалось услышать — страх. Чонгук молчал. Он знал, что единственное, что удерживает Кима от падения, — это осознание того, что он действительно прыгнет за ним.

////

Тэхен стоял перед зеркалом, проводя по волосам деревянным гребнем. Каждое движение его кисти было выверено, идеально, без малейшей дрожи. Его тело пахло чем-то сладким, но с лёгкой горчинкой — как вишнёвый ликёр, оставляющий после себя томительный привкус. Запах заполнял комнату, смешиваясь с едва уловимым ароматом остывающего кофе. Чон сидел на кровати, сжавшись в комок, как загнанный зверёк. Его пальцы вцепились в ткань покрывала, словно оно могло удержать в этой реальности, не позволив провалиться в омут, который Ким всегда открывал перед ним, маня и пугая одновременно.  — Ты следил за мной?  Голос Тэхена разрезал воздух, и комната на мгновение замерла.  Гук вздрогнул, его взгляд метнулся к парню, но тут же опустился.  Этот голос. Он был не громким, не резким — нет, скорее даже наоборот. Спокойный, почти ленивый, как у человека, который уже всё знает, но всё же хочет услышать ответ. Власть, которая давила, пробиралась под кожу, заставляла дышать осторожнее.  — Я просто хотел убедиться, что с тобой всё в порядке, — пробормотал Чон, и его голос был едва слышным.  Но Тэхен услышал. Он рассмеялся — не громко, но в этом смехе не было ни капли веселья. Он был коротким, отрывистым, как щелчок зажигалки в тишине. Гребень полетел на стол с протяжным стуком, перекатился, оставляя на гладкой поверхности след. Ким повернулся, его взгляд пронзил Гука как игла.  — Ты же понимаешь, что это ненормально?  Слова падали медленно, капля за каплей. — Ты следишь за мной. Читаешь мои сообщения. Лезешь в мои вещи.  Чон сжал губы.  Как же просто ему было говорить это, как легко он расставлял ловушки, загонял его в угол. Как будто всё это действительно было так... просто. Как будто он не был причиной. Как будто это не Тэхен толкал его в это безумие, не Тэхен вынуждал его делать всё это, теряя контроль.  Гук поднял голову. В глазах блестели слёзы, но это были не слёзы раскаяния.  — Это потому, что ты меня не оставляешь! Ты приходишь, уходишь, снова приходишь... Как будто нарочно. Как будто тебе нравится смотреть, как я ломаюсь! Губы Кима тронула улыбка. Он прищурился. — Может, нравится. Эта фраза, короткая и дерзкая, была подобна капле яда, проникшей в самое сердце Чонгука, оставляя за собой шлейф разрушения. Ким знал, что его слова были жестоки, что они рвали на части тонкую ткань взаимных чувств, но в его сознании всё оправдывалось: если Чон был так одержим им, если каждое его движение, каждый вздох и каждое слёзообразное мерцание глаз были пронизаны этой одержимостью, то разве это не была его личная проблема? Разве не было это неизбежным итогом встречи двух разорванных душ, скитающихся в мире, где любовь превращалась в мучительный клей, связывающий и одновременно разрушающий? Чонгук вдруг почувствовал, как в груди поднимается что-то горячее и одновременно удушающее. Не обида — что-то хуже. Ощущение, будто он уже не человек, а кукла, которой кто-то дергает за ниточки. — Ты ненавидишь меня? — он даже не понял, зачем это спросил. Тэхен улыбнулся. — Нет. Он шагнул ближе, и его духи заполнили пространство между ними. — Ты нужен мне. — Как игрушка? — Как что-то вроде. Эти слова не были оскорблением. Не были признанием. Они просто были.

////

Чон Чонгук не мог дышать, когда Ким Тэхён исчезал. Это было не просто чувство потери, не просто временная тоска, которая рано или поздно утихает. Нет, его отсутствие вытягивало воздух из лёгких, превращало каждый вдох в пытку, в агонию, в мучительное ожидание, когда же он снова появится. Когда Кима не было рядом, мир вокруг тускнел, становился бесцветным, чужим, словно выцветшая старая фотография, на которую больно смотреть, потому что она напоминает о чём-то утраченном. Чонгук звонил ему по ночам. По пятьдесят раз подряд. Иногда больше. Он не думал, не взвешивал, не пытался себя сдерживать. Это было так же естественно, как дрожь на морозе, как боль в пальцах, если слишком долго сжимать кулаки. Он хватался за телефон, как утопающий хватается за обрывки досок в чёрной бездне штормового моря, и если Тэхён не отвечал, то время переставало существовать. Он мог сидеть на полу своей комнаты, раскачиваясь вперёд-назад, как ребёнок, которого оставили одного в темноте, пока его губы не начинали дрожать, а глаза не заполнялись слезами. Грудь сжималась, становилась тесной, словно кто-то медленно, жестоко стягивал её железными обручами. Воздуха становилось всё меньше, но и остановиться было невозможно. Потому что если не звонить, если не добиваться ответа — что тогда останется? Иногда Тэхён всё-таки отвечал. Не сразу. Спустя час, два, когда ему самому это было удобно. — Что тебе, Гук? Голос — уставший, раздражённый. В нём не было беспокойства, не было ласки, только бесконечное «опять?»…. Чон Чонгук прижимал телефон к уху так крепко, что кожа краснела. Он зажмуривался, пытаясь поймать звук его дыхания, представить, как Ким Тэхён сейчас стоит где-то в полутёмной комнате, закатив глаза, сдерживая зевок или покручивая в пальцах сигарету. — Где ты? Едва слышный шёпот. Почти не звук — вздох. Почти не вопрос — мольба. — Дома. А ты что, проверяешь? Ким всегда смеялся, когда говорил это. Всегда превращал в шутку, в лёгкую насмешку. Ему льстило, что его ищут, что его ждут. Но одновременно это раздражало его. Потому что Тэхён не хотел быть ничьим. А Чонгук не мог существовать без него. — С кем ты? — бывало, что вопрос срывался раньше, чем Чонгук успевал осознать, что говорит. Где Тэхён? С кем он? Что делает? Думает ли о нём, хотя бы на секунду? Эти вопросы разъедали его изнутри. Они не давали ему спать. Не давали нормально дышать. Не давали жить. Ким мог запрокинуть голову и рассмеяться, назвать его сумасшедшим, параноиком, больным на всю голову. И он, может быть, был прав. Но что делать, если влюблённость больше напоминала медленно действующий токсин? Если каждое его исчезновение ощущалось как смертельная рана? Что делать, если ты не можешь отпустить человека, даже когда он оборачивает твою любовь против тебя? Чонгук знал: Тэхён никогда не скажет «Я люблю тебя». Но он никогда и не уйдёт. — Тебе не кажется, что ты слишком много хочешь знать? — Ким зевал, было скучно и неинтересно. — Я хочу знать всё, — выдохнул Чонгук однажды. Парень на проводе замолчал. Это был странный момент. Долгая, вязкая тишина, как будто за это мгновение во Вселенной случилось что-то необратимое. Потом раздался тихий смешок. — Это невозможно, Гук. — Тогда зачем ты даёшь мне надежду? — губы дрожали, руки тоже. Тэхён не ответил. Он просто отключился. Но на следующий день снова написал первым.

/////

— Ты вообще понимаешь, что я тебя ненавижу? — Тэхён произнёс эти слова резко, почти вскользь, но в них было столько остроты, что они резанули по воздуху, как лезвие бритвы. Чонгук сидел на полу, ссутулившись, будто мир вдруг стал для него слишком тяжёлым. Он обхватил голову руками, спрятав лицо за пальцами, но не заплакал. В этом было что-то жуткое: полное принятие, будто он слышал эти слова тысячу раз и тысячу раз позволял им проникнуть под кожу. — Да, понимаю, — спокойно ответил он. Спокойствие это было обманчивым, зыбким, как тонкий лёд. Ким видел, как дрогнули его плечи, как пальцы на секунду сжались в кулаки, но голос остался ровным, даже нежным, как будто слова «я тебя ненавижу» для него не были чем-то, что способно разрушить. Тэхён сжал челюсти. В глазах его вспыхнуло раздражение, смешанное с чем-то похожим на отвращение — или страх? Он шагнул ближе, нависая над Чонгуком, и наклонил голову, глядя на него с той ленивой насмешливой жестокостью, которая всегда у него получалась безупречно. — Тогда зачем ты продолжаешь? Почему ты всё ещё здесь? Чон медленно поднял голову. Его глаза были полны чего-то, что Ким не смог сразу расшифровать. Не просто любви — к любви Тэхён привык, её было слишком много, как густого меда, в котором можно было утонуть. Не просто отчаяния — отчаяние тоже стало привычным, въелось в их разговоры, в их касания, в сам воздух между ними. Там было нечто большее. Что-то тихое, непреклонное, что-то, что нельзя было стереть даже самыми жестокими словами. — Потому что я не могу без тебя. Тэхён фыркнул, отвёл взгляд, покачал головой, как будто это был детский лепет, глупость, которой не стоило придавать значения. — Ты больной. — Я знаю. Ему не нужно было ничего доказывать. Не нужно было оправдываться. Не нужно было пытаться объяснить то, что объяснению не поддавалось. Эти разговоры повторялись снова и снова, как заезженная пластинка. Тэхён снова и снова пытался оттолкнуть его, вытолкнуть за границы своей жизни, заставить исчезнуть. И каждый раз возвращался сам. Потому что пустота внутри заполнялась только Чонгуком. Только его болью. Только его обожанием.

////

Однажды ночью Тэхён открыл глаза от странного, давящего ощущения — как будто его разглядывали. Не просто смотрели, не просто ловили взглядом, а пожирали глазами, следили с такой сосредоточенностью, что это оставляло ожоги на коже. Он вдохнул резко, прерывисто, словно запоздало вспомнил, что воздух нужен для жизни, и повернул голову. Чонгук сидел рядом, чуть сгорбившись, локти на коленях, руки сцеплены в замок. Он не двигался, не дышал громко, даже его ресницы не колыхались в воздухе. В тени его лицо казалось мягким и безобидным, но глаза… Глаза светились — не светом, а чем-то, что невозможно было описать. Тихим огнём, сжигающим изнутри. Тем, что не давало ему исчезнуть, даже когда он должен был. — Ты что делаешь? — Ким не узнал собственный голос. Как будто он принадлежал кому-то другому, кому-то, кто ещё не знал, что бывает страшно. — Смотрю на тебя, — просто сказал Гук. Ласково. Почти заботливо. Сердце Тэхёна отозвалось толчком, болезненным, неправильным. Он вцепился пальцами в одеяло, подтянул его выше, словно тонкая ткань могла защитить его. — Это ненормально, — прошептал сердито. — Ложись спать. — Ты знаешь, что я могу убить тебя? — неожиданно сказал Чонгук. Эти слова прозвучали спокойно, будто он обсуждал вчерашний дождь или утреннюю чашку кофе. Абсолютная тишина поглотила комнату, как глубокий колодец без дна. Тэхён застыл. Сердце его ударилось о грудную клетку так резко, что в ушах зашумело. Он пытался рассмотреть лицо Чонгука, искал на нём хотя бы тень улыбки, намёк на шутку. Но Чонгук не улыбался. Его лицо оставалось холодным, бесстрастным — окаменелым и странно чистым, будто отмытым от любых человеческих эмоций. — Ты же не сделаешь этого, — Тэхён наконец обрёл голос. Слова звучали твёрже, чем он ожидал, но внутри всё ещё дрожало. — Не сделаю. Я люблю тебя слишком сильно. — Чон отвёл взгляд, его губы задрожали. — Но иногда мне кажется, что я мог бы. Чтобы ты наконец остался со мной. Эти слова повисли в воздухе, как густой табачный дым, от которого першит в горле, но избавиться невозможно. Тэхён почувствовал, как время вокруг остановилось, замерло, превратившись в плотную вязкую субстанцию. Он не знал, что ответить. Каждый возможный ответ казался неправильным, слишком слабым для этой бездны, которую открыли слова Чонгука. И всё же он не выгнал его. Потому что Чонгук был его якорем. И его же цепью.

////

Чон Чонгук чувствовал, как внутри него что-то медленно, мучительно, по звеньям разваливается. Не резким взрывом, не внезапным осознанием — нет, а плавно, как старая труба, которая годами стояла под давлением, едва выдерживая потоки эмоций, сдерживая то, что рано или поздно должно было разорвать его изнутри. Он больше не мог терпеть эту игру Тэхена. Ленивую насмешку, обескураживающе мягкий взгляд, в котором скользил холод, — как лёд в дорогом виски, тающий только наполовину. Близость, настолько призрачную, что казалась миражом. Вечное исчезновение — без объяснений, без причин, без хотя бы небрежно брошенного «я вернусь». Чон любил до боли. До изнуряющей, ломкой грани, когда любовь перестаёт быть любовью и превращается в ненависть — не к объекту, а к себе. За то, что он позволил этому случиться. И вот сейчас он сидел на полу своей квартиры — без сил, без мыслей, без выхода. Ладони сжимали колени, ногти оставляли багровые полумесяцы на бледной коже, но это было даже приятно. Едва ощутимая боль удерживала в реальности, не позволяла утонуть в зыбучих песках отчаяния. Перед ним лежал телефон. Светился экран, снова и снова открывались переписки — такие знакомые, такие лживые. Здесь были слова, что раньше согревали, а теперь жгли кожу, будто осколки битого стекла. «Я скучал». «Ты же знаешь, я всегда рядом». «Доверься мне». Тэхён смеялся. На фотографиях. На видео. В воспоминаниях, которые вгрызались в голову, разрывая ткани мозга. Он улыбался кому-то другому, дарил тепло не Чонгуку, а посторонним, незнакомым людям, которые не знали, что значит растворяться в этой улыбке, верить ей, а потом задыхаться от боли, когда она исчезает. Что-то острое кольнуло в груди. Чонгук сжал телефон так сильно, что в пальцах зазвенела ломота, а потом раздался звук — глухой, предательский. Треснул экран. Он замер, глядя на глубокую трещину, рассекающую стекло. И вдруг понял, что даже это — даже телефон, даже холодный блеск экрана — не может удержать его внутри этих четырёх стен. Жар поднимался откуда-то изнутри, опаляя мысли, заполняя каждую клетку тела. Всё стало простым, ясным. Он встал. Голова закружилась, но тело знало, что делать. — Ты мой. — Голос прозвучал хрипло, с надломом, но уверенно. — Ты не имеешь права быть с кем-то ещё. Он не знал, где именно Ким сейчас. Но это никогда не было проблемой. Чонгук знал его маршруты, знал, где тот бывает чаще всего, кого встречает, что делает по вечерам. Он следил за ним — не только в социальных сетях, но и в реальной жизни. Замечал мелочи: движения, жесты, выражение лица в разные моменты. Гук знал, где искать. Ночь дышала сыростью. Воздух был тяжёлым, пахнул дождём, хотя ни одна капля ещё не коснулась земли. Улицы казались слишком широкими, фонари светили слишком тускло, и от этого мир выглядел неправдоподобным, словно сон на грани яви. Чонгук шёл, почти не ощущая земли под ногами. Он не смотрел по сторонам, не замечал людей, которые проходили мимо. Всё его внимание было сосредоточено на одном: на необходимости найти Тэхёна.

////

Ким был найден в прокуренной квартире, окружённый людьми, которых Чонгук ненавидел только за то, что они дышали одним с ним воздухом. Гулкие разговоры, смех, запах дешёвого алкоголя и чего-то ещё более липкого заполняли пространство, пропитывали стены, забирались под кожу. Стук его сердца эхом разносился по телу, но на лице Чонгука застыло ледяное выражение, которое казалось бы неподвижным, даже если бы потолок вдруг обрушился на всех присутствующих. Тэхён сидел на продавленном диване, лениво перекинув ноги через подлокотник. Он смеялся над какой-то шуткой, брошенной одним из тех, кто уже успел утонуть в собственном безразличии. В полумраке его глаза блестели, как отполированные куски янтаря, и на мгновение могло показаться, что ему действительно здесь хорошо. Но стоило Чонгуку появиться в дверях, как воздух будто сгустился. Тэхён не вздрогнул, не дернулся, даже не встал. Он лишь чуть приподнял брови, словно удивленный тем, что снова оказался под прицелом. — О, Гук, — произнес он без малейшего намёка на эмоции. — Ты опять меня нашёл. Чон глубоко вдохнул, сдерживая ярость. Он ненавидел это выражение лица, эту непроницаемую маску, словно всё происходящее — жалкая шутка. — Уходи со мной, — потребовал он. Слишком просто, слишком прямо. Его голос был натянут, как проволока, натёртая до блеска кровавыми руками. Ким склонил голову набок, наблюдая за ним с любопытством, словно изучал дикого зверя за стеклом. — Ведёшь себя как психованный, — заметил он, не двигаясь с места. — Может, тебе стоит остаться и выпить? Расслабься. Чонгук стиснул зубы. Остаться. Расслабиться. Как будто он мог. Его мир уже рушился. Обломки летели в разные стороны, разрывая грудь, вонзаясь под рёбра, но Тэхён… Тэхён даже не понимал, насколько это серьёзно. Или понимал, но ему просто было плевать? — Я сказал, уходи со мной, — повторил Чонгук, вкладывая в голос металлическую твёрдость. Тэхён медленно моргнул, словно не веря, что это действительно происходит. — А если нет? И вот тогда Чон потерял контроль. Он подошёл к Тэхёну быстрее, чем кто-либо успел понять, что происходит. Воздух разрезало движение, рука метнулась вперёд, сжимая запястье парня так крепко, что его ногти, острые, как лезвия, впились в кожу. Комната замерла. Смех оборвался. Разговоры стихли. — Ты идёшь со мной, или я сделаю так, что ты больше никогда не сможешь ходить, — прошипел Чонгук, его лицо исказилось от злости. Он не просто злился. Он горел, пылал ненавистью, ревностью, отчаянием. Ким усмехнулся, но в глубине его глаз мелькнуло нечто похожее на страх. Слишком быстро, чтобы кто-то заметил, но Чонгук заметил. — Ты что, угрожаешь мне? Чонгук не моргнул. — Это не угроза. Это обещание. Тэхён дёрнул руку, пытаясь вырваться, но хватка Чонгука была железной. Его пальцы сжимались, словно стальные оковы, оставляя на коже красные следы. Остальные в комнате не вмешивались. Кто-то сжался на диване, кто-то отвернулся, делая вид, что их это не касается. Кто-то, возможно, думал, что это просто ссора влюблённых, не понимая, что внутри этой комнаты уже давно идёт война. — Чонгук, ты сумасшедший, — сквозь зубы выдохнул Тэхён, дёрнувшись сильнее. И тогда Гук сделал то, что не должен был. Он схватил его за волосы. Рывок — резкий, жёсткий, болезненный. Тэхён вскрикнул, но звук потонул в общем гуле, в шуме города за окном, в удушливом запахе алкоголя и никотина. Его голова резко запрокинулась назад, и в это мгновение Чонгук наклонился к нему, губы замерли у самого уха. — Ты думаешь, я позволю тебе просто так уйти? — его голос был низким, шёпотом, но этот шёпот звенел, как металл. — Ты думаешь, я дам тебе жить своей жизнью? Без меня? Его губы касались уха Кима, дыхание обжигало кожу. — Ты мой. Ты всегда был моим. Тэхён замер. Он мог чувствовать, как его собственный страх буквально завладевает телом. Он видел безумие в глазах Чонгука, настоящее, сырое, животное. И всё же он продолжал сопротивляться. — Хватит. Теперь Чонгук смотрел на него иначе. В его взгляде не было сомнений. Только обладание. Уже через полчаса они были в квартире Чонгука. Комната утопала в полумраке, только холодный свет из окна едва освещал хаос, раскиданный повсюду. Шкаф с приоткрытыми дверцами, будто свидетель того, что здесь спешно искали что-то важное. Разбросанные вещи, сорванные с полок. Тэхён лежал на полу, скованный ремнями, слишком старыми, потрескавшимися, но всё ещё прочными. Они въедались в его запястья и лодыжки, оставляя глубокие багровые следы, словно шрамы ошибок. Его тёмные волосы были растрёпаны, спутаны, выбивались прядями на лицо, смешиваясь с испариной и пылью. Нижняя губа рассечена, по ней стекала тонкая струйка крови, растворяясь в размазанной помаде, оставляя на коже алый мазок, словно штрих в картине, написанной безумцем. Он пытался говорить — сквозь зажатый во рту кляп вырывались лишь приглушённые, искажённые звуки, напоминающие стоны из далёкого кошмара. Ткань была грубой, шероховатой, пропитанной чужим запахом, вязкой и липкой, как сама ситуация. Чонгук сидел рядом, низко опустившись на корточки. В его позе было что-то детское, что-то нелепо-игривое, словно он наблюдал за насекомым, пойманным в банку. Лезвие ножа неторопливо скользило по его собственной ладони, царапая кожу, не раня по-настоящему, но оставляя следы — тонкие, белёсые линии, которые исчезали так же быстро, как появлялись. Он проверял его остроту. — Ты знаешь, Тэхён, — заговорил он. Голос был ровным, удивительно мягким, почти нежным, как в те дни, когда они гуляли по ночному городу, когда Ким смеялся, запрокидывая голову, а Чонгук вслушивался в этот смех, как в самую красивую мелодию. — Я долго думал, как нам быть. Долго терпел. Он говорил медленно, словно смакуя каждое слово, наблюдая за тем, как оно оседает в воздухе, становится весомым, осязаемым. — Я позволял тебе издеваться надо мной. Позволял тебе уходить. Позволял возвращаться. Снова и снова. Парень слегка наклонил голову, черты его лица затенились, скрылись в полумраке. — Но я понял... я понял, что ты никогда не уйдёшь, если я этого не позволю. Ремни натянулись, когда Тэхён дёрнулся, издавая хриплый, приглушённый звук, похожий на жалобу раненого зверя. Тело его напряглось, каждая мышца протестовала, требовала движения, свободы, но кожа только сильнее впивалась в грубую, жестокую материю. Гук смотрел на него с улыбкой — тонкой, чуть насмешливой, но в глубине этой улыбки не было ничего человеческого. — Ты ведь всегда хотел быть свободным, да? — Голос его был тих, почти ласковый, но внутри этого тепла пряталась угроза, ледяная, выверенная. — Ты всегда так гордо уходил, будто я — пустое место. Будто меня нет. Нож в его руке лениво скользнул по собственному запястью, едва-едва касаясь кожи, словно имело значение только одно — само осознание того, что он в его руках. — Как будто я никто. Он наклонился ближе. — Но это не так. Его лицо оказалось в нескольких сантиметрах от Кима, так близко, что можно было бы почувствовать дыхание, если бы воздух в комнате не был таким неподвижным, таким вязким от напряжения. — Ты всегда возвращался. Всегда. Он говорил это, будто напоминая не Тэхёну, а самому себе. — Потому что знал: я единственный, кто действительно тебя любит. Тэхён зажмурился, из последних сил пытаясь отвернуться, вычеркнуть этот момент из своей реальности, спрятаться в темноте за веками. Но Чонгук не позволил. Его пальцы резко сомкнулись на подбородке, впиваясь в кожу, заставляя смотреть прямо в глаза. — Открывай. Его голос изменился — в нём больше не было ни капли мягкости. Только приказ. — Смотри на меня. Он чувствовал, как дыхание Кима сбилось, как в его глазах плескался страх — живой, бьющийся в груди, как пойманная в ловушку птица. — Ты больше никуда не уйдёшь, Тэхён. Слова падали, как камни в воду, разбивая гладь осознания. — Теперь ты мой. И в этом не было ни просьбы, ни сомнения. Только холодная, безапелляционная истина. Чонгук поднялся, медленно, словно выходя из транса. Лезвие ножа блеснуло в его руке, и он начал медленно расхаживать по комнате, оставляя за собой тень, растворяющуюся в полумраке. Глаза его метались, цеплялись за мебель, за предметы, за неуловимые детали пространства, словно он искал что-то важное. Что-то, что могло бы помочь ему довести начатое до конца. Комната была маленькой, наполненной духотой и застоявшимся запахом давно не проветриваемого жилья. На подоконнике валялась пустая кружка с засохшими следами чая, рядом — раскрытая книга с загнутыми страницами, словно её читали в спешке и бросили, когда что-то более важное поглотило разум. На столе лежали обрывки старых фотографий, порванные, искромсанные, как воспоминания, которые хочется стереть, но которые въелись в память, стали частью кожи. — Знаешь, что самое страшное? — вдруг заговорил он, останавливаясь. — Я ведь правда пытался быть хорошим для тебя. Он посмотрел на Тэхёна пристально, не мигая, и тому показалось, что этот взгляд пробирает до костей, будто ледяной ветер, от которого не спрятаться. — Пытался любить тебя так, как ты этого хотел. Но ты никогда не давал мне шанса. Ким тяжело дышал. Он не мог ответить, не мог даже попытаться оправдаться — не то чтобы слова что-то изменили. В горле пересохло, и сердце колотилось в глухой панике. — Тебе нужно было больше. — Голос Чона стал тише, но от этого ещё страшнее. — Больше внимания. Больше пространства. Больше всего. Внезапно он резко замахнулся и со всей силы вонзил нож в столешницу. Глухой, оглушающий звук удара разорвал тишину. Лезвие вошло глубоко, оставив на дереве уродливый шрам. Тэхён вздрогнул. — Но теперь ты ничего не получишь. Гнев, спрятанный так долго, наконец вырвался наружу, заполнив его до краёв, поглотив до последней капли. — Ты больше не будешь меня мучить. Он снова двинулся вперёд, шаг за шагом приближаясь к Тэхёну. — Не будешь играть со мной, как с собакой. Его глаза сверкали. Это был взгляд человека, который уже перешёл границу дозволенного, взглянул за черту и понял, что пути назад нет. Чонгук опустился на колени перед возлюбленным. Так близко, что тот чувствовал его горячее, прерывистое дыхание на своей коже. — Ты останешься здесь. Скажи мне «спасибо». Он потянулся к Тэхёну, и тот зажмурился, ожидая боли. Но вместо этого почувствовал, как грубая ткань кляпа была выдернута из его рта. Тэхён вдохнул резко, с шумом, словно человек, едва не утонувший. И тут же крикнул: — Ты психопат! Отпусти меня! Чонгук замер. А потом рассмеялся. Этот смех был пустым, вымороженным, лишённым настоящей радости. — Ты только что это понял? — он снова взял нож. — Тэхен, дорогой… Я давно сошёл с ума. Из-за тебя. Он медленно провёл лезвием ножа по щеке Тэхена. Так нежно, что сначала тот ничего не почувствовал. А потом кожу обожгло лёгкое, едва заметное жжение. Маленькая капля крови появилась на скуле. Ким затаил дыхание. — Тебе больно? — спросил Чон, и его голос вдруг стал мягким, почти заботливым, словно он разговаривал с ребёнком. Как будто это был не порез, а просто шалость. Тэхен закрыл глаза, сжав зубы. — Гук, прекрати, — его голос дрожал, но в нём ещё теплилась надежда. — Прошу тебя, хватит... Он не кричал. Больше не мог. Всё, что у него осталось, — слабые, умоляющие слова. Но Чонгук лишь улыбнулся. — Хватит? Он медленно качнул головой. — Нет, Тэхен. Это только начало.

////

Чон сидел на краю кровати, наблюдая за своим парнем. Он слегка покачивал ногой в воздухе, сцепив пальцы в замок, и его лицо выражало странное, пугающее спокойствие. В тишине комнаты слышалось только дыхание — ровное у него и сбивчивое, лихорадочное у Тэхена. Тот больше не кричал, не пытался вырваться. Его тело обмякло, словно тряпичная кукла, оставленная небрежной рукой ребёнка. В глазах больше не было ни гнева, ни страха — только пустота, бездонная, словно из него вырвали душу. Ноги Тэхена безвольно покоились на полу — теперь он не мог ими двигать. Чонгук позаботился об этом. Это произошло две недели назад, когда Ким предпринял одну отчаянную попытку сбежать. Он долго собирался с духом. Считал шаги Чонгука, запоминал, когда тот выходит из комнаты, когда перестаёт следить за ним. Ждал момента, высчитывал секунды, заставлял своё сердце биться тише, чтобы не выдать себя. И в одну из ночей, когда воздух был тёплым, но вязким, как сироп, он сделал это. Окно гостиной было чуть приоткрыто. Совсем немного — ровно настолько, чтобы он мог ухватиться за раму и подтянуться. Не думал. Только действовал. Всё его тело было пропитано паникой и адреналином, а мысли разбегались, как напуганные крысы. Он знал одно: если не сейчас — то никогда. Тэхен вскочил, на цыпочках подбежал к окну и, почти не раздумывая, вытолкнул себя наружу. Его ноги оторвались от пола, пальцы судорожно сжали оконную раму. Свежий воздух ударил в лицо, а под ногами была пугающая пустота. И вот он уже почти почувствовал вкус свободы, почти поверил, что ему удастся выбраться... Но в последний момент чья-то рука резко схватила его за лодыжку. Чонгук дёрнул его с такой яростью, что Ким потерял равновесие. Мир перевернулся. Он рухнул обратно в комнату, плечо болезненно ударилось о стену, а бок встретился с острым углом стола. Гулкий звук от удара разнёсся по комнате, а за ним последовал глухой стон боли. Воздух вырвался из его лёгких, оставив после себя только оглушительную пустоту. Ещё несколько секунд Тэхен лежал неподвижно, пытаясь вернуть дыхание. Мир вокруг плыл, и единственное, что он видел перед собой, были ноги Чонгука — босые, напряжённые, словно готовые снова метнуться к нему. Когда Ким наконец поднял голову, он замер. На Чона было страшно смотреть. Его лицо исказилось до такой степени, что утратило всякое сходство с человеческим. Глаза блестели диким огнём, губы дрожали от сдерживаемых эмоций, а на щеках горели пятна, похожие на следы лихорадки. — Ты хочешь уйти? — прорычал он, задыхаясь, почти захлёбываясь собственными словами. — Ты правда думаешь, что можешь просто бросить меня?! Это был вопль человека, который балансирует на грани безумия, готового разрушить всё вокруг, лишь бы удержать то, что, как ему кажется, принадлежит ему. Тэхен попытался приподняться, но тело не слушалось. Внутри всё болело, словно его кости превратились в раскалённый металл. — Я не могу... — прошептал он, но его голос сорвался. Чонгук не слышал. Или не хотел слышать. Его захлестнула такая ярость, что здравый смысл исчез, словно его никогда и не было. Он шагнул к углу комнаты, где стояла старая деревянная бита — вещь, забытая и пыльная, оставшаяся здесь ещё с тех времён, когда они оба были счастливы и играли в любительский бейсбол на заднем дворе. Но сейчас эта бита превращалась в символ разрушения. Чон поднял её, сжимая так крепко, что пальцы побелели. — Ты больше никогда не уйдёшь от меня, слышишь?! Никогда! И вот первый удар обрушился на ноги Тэхена. Глухой, тупой звук заполнил комнату, словно откуда-то издалека. Боль прорезала тело парня, заставив его вскрикнуть. Но Чонгук не остановился. Второй удар пришёлся по тому же месту — ещё сильнее, ещё жёстче. Тэхен извивался, пытаясь закрыться руками, но было бесполезно. Бита снова и снова обрушивалась на его ноги, как карающий молот. Воздух наполнили крики, захлёбывающиеся всхлипы и грубое дыхание Чонгука. Ким пытался бороться с болью, пытался найти хоть какую-то лазейку для спасения, но всё вокруг погружалось в хаос. Он остановился только тогда, когда жертва потеряла сознание.

/////

Теперь Тэхен лежал на кровати, его тело сотрясалось от слабых, мучительных дрожей. Боль пульсировала в каждом сантиметре его существа, но уже не острая, а тупая, тягучая, как отдалённое эхо недавней пытки. Он словно растворялся в этой боли, теряя границы между своим телом и окружающим миром. За окном жизнь шла своим чередом: шумели машины, кто-то переговаривался, и где-то вдалеке раздался лай собаки. Но всё это было будто в другой реальности, далёкой и недосягаемой для тех, кто оказался в этой комнате. Чон сидел рядом на краю кровати. Его руки, которые ещё недавно сжимали деревянную биту с такой силой, что побелели костяшки, теперь нежно перебирали волосы пленника. — Это было необходимо, понимаешь? — его голос звучал мягко. — Ты слишком упрямый, не хотел меня слушать. Теперь ты не сможешь сбежать, и всё станет лучше. Наша любовь только окрепнет. Он говорил это так, словно убеждал не Тэхена, а себя. Словно пытался оправдать перед самим собой тот безумный вихрь ярости, который только что прокатился через их жизни, оставив после себя хаос. Ким с трудом повернул голову к нему. Каждый миг этого движения отдавался огнём боли в его шее и плечах. Его губы дрожали, словно даже произнести слово было подвигом. — Это... не любовь... — выдохнул он едва слышно, почти одними губами. Чон замер. В его глазах блеснуло разочарование. Но вместо ожидаемого крика он вдруг улыбнулся. Эта улыбка была странной, вымученной, и от неё становилось только страшнее. — Нет, Тэхен, — тихо сказал он, наклоняясь ближе. — Это и есть любовь. Просто ты её ещё не понимаешь. В его голосе звучала такая уверенность, что Тэхен невольно содрогнулся. Чонгук поднялся с кровати и направился к окну. Он выглядел спокойным, почти умиротворённым, но это спокойствие было обманчивым — оно таило под собой ту же неистовую ярость, что недавно обрушилась на возлюбленного. Открыв створку пошире, вдохнул ночной воздух. — Знаешь, — сказал он, не оборачиваясь, — ты всегда был таким свободным. Таким красивым. Люди тянулись к тебе, и ты знал это. Голос его стал напряжённым, горьким. — Ты использовал меня, Тэхен. Но теперь всё изменилось, — продолжил Чон, оборачиваясь. В его глазах горел тот же безумный огонь, что и раньше. — Теперь ты принадлежишь мне. Он вернулся к кровати, снова сел рядом и осторожно взял Кима за руку. Его прикосновение было неожиданно нежным, словно он пытался доказать, что всё ещё способен любить, несмотря на свои поступки. — Даже не представляешь, как долго я мечтал о таком моменте, — прошептал Чон. — Теперь мы можем быть вместе. Никто не помешает нам. Тэхен смотрел на него сквозь пелену боли и усталости. Слова Гука звучали как бред, как что-то, что не имело никакой связи с реальностью. Он хотел закричать, возразить, но сил не было. Чон продолжал говорить, не замечая, что его собеседник уже не слышит его слов. — Всё будет хорошо, — прошептал он, склоняясь к Тэхену. — Ты увидишь. Мы будем счастливы. Но Тэхен знал — счастье не рождается из боли и страха.

////

На третий месяц Ким перестал сопротивляться. Никаких больше криков, слёз, попыток вырваться из этого плена, где стены, кажется, впитали в себя его страх и отчаяние. Теперь он молчал — ровно, безжизненно. Он молчал, когда Чонгук говорил что-то весёлое или поучительное, молчал, когда тот подносил к его губам ложку с супом, молчал, когда Чон оборачивал его в мягкое тёплое одеяло, словно заботливый мать ребёнка. Гук, однако, будто не замечал этого. Он сиял тихим, болезненным счастьем, которое не покидало его глаз. Его радость была хрупкой и химеричной, как карточный домик, построенный на руинах чужой личности. — Ты привыкнешь, — с уверенностью говорил он, опускаясь рядом на стул. — Я знаю, сейчас тебе страшно, но это пройдёт. Всё пройдёт. Я ведь всё делаю для нас, понимаешь? Иногда Чон пытался рассмешить его — рассказывал нелепые истории, гримасничал или произносил шутки, которые сам же находил смешными. Тэхен сидел неподвижно, его лицо оставалось пустым, будто каждое слово просто пролетало мимо, не оставляя следа. Но Чонгук был терпелив. Он научился ждать. Ещё на пятнадцатый день Ким понял окончательно и бесповоротно: его никогда не отпустят. Глаза Тэхена были затуманены слезами, которые он больше не пытался сдерживать. Они текли по щекам сами собой, как дождь, что не спрашивает разрешения у земли. Голос дрожал, когда он, наконец, нашёл в себе силы заговорить: — Что ты хочешь? — его слова были едва слышны. — Убей меня, если так хочешь. Просто убей и покончи с этим. Чонгук, который только что стоял у зеркала и смотрел на своё отражение, медленно обернулся. Он подошёл к кровати и наклонился к Тэхену так близко, что тот мог почувствовать его дыхание на своей коже. — Убить тебя? — переспросил тихо, с каким-то странным удивлением, словно услышал самую нелепую просьбу на свете. — Нет, Тэхен. Убить тебя — это слишком просто. Его голос был воодушевлённым, но в этой воодушевлённости было что-то пугающее. — Ты будешь жить, — продолжил Чон. — Ты будешь здесь. Со мной. И ты научишься меня любить. Он провёл рукой по щеке Тэхена, задержавшись на тонкой линии шрама, оставшегося после одного из их прежних столкновений. — Ты ведь любишь меня, правда? Ким не ответил. Он просто смотрел перед собой. Но эта тишина разозлила Чона. Его лицо окаменело, нежность исчезла без следа. Одним быстрым движением он схватил Тэхена за горло и сжал так сильно, что тот сразу начал задыхаться. — Скажи, что любишь меня, — его голос стал ледяным, отрывистым. Тэхен захрипел, пытаясь вдохнуть воздух. Руки слабо дернулись, пытаясь ослабить хватку, но силы были на исходе. — Скажи это! — Я... люблю тебя... — выдавил сквозь удушающий комок боли и отчаяния. Чонгук мгновенно отпустил его. Ким упал назад, хватая ртом воздух. — Вот видишь? Ты можешь, если захочешь. Это было началом конца. Чон получил то, что хотел. Он сломал его.

////

Вечером Чонгук сидел на кухне, склонившись над столом. В его руках поблескивал узкий кухонный нож, который он бездумно вертел между пальцами. Металлическое лезвие ловило тусклый свет лампы, отбрасывая холодные блики на стену. В его глазах застыла пустота, но внутри, как это бывало всё чаще, бурлили тяжёлые, неоформленные мысли. Они пульсировали вместе с кровью, мешая разуму оставаться спокойным. Казалось бы, он добился всего, чего когда-то хотел. Ким принадлежал ему. Полностью. Телом и душой, хотя, возможно, души у Тэхена больше и не было. Но этого всё равно было мало. Чон вспоминал того, прежнего Тэхена — дерзкого, словно солнечный луч, который невозможно удержать в руках. Он мог ранить одним лишь взглядом, его смех был звонким, а движения полными свободы и уверенности. Тэхен не просил любви, он её забирал, как нечто само собой разумеющееся. Именно это и сводило Чона с ума — его непокорность, его стремление быть выше, сильнее, независимее. Теперь этого Тэхена больше не было. Его гордость разбилась вдребезги под натиском настойчивой любви, что излечивает лишь на словах. Ким лежал там, в спальне, неподвижный, безмолвный. Его руки больше не тянулись к свободе, а глаза утратили всякую искру, он стал чем-то тусклым. И именно это было самым оскорбительным. Но почему же тогда эта победа оказалась такой пустой? — Ты всегда будешь моим, — тихо произнёс Чон себе под нос, словно заклинание. Эти слова, когда-то звучавшие как обещание счастья, теперь походили на мрачный приговор. Он встал из-за стола, его босые ноги мягко ступали по полу, оставляя едва слышные шаги. Кухонный нож остался в его руке, будто прирос к ладони. Спальня была погружена в полумрак. Единственная лампа горела над кроватью, отбрасывая на стены тени, похожие на странные, искажённые силуэты. Тэхен лежал на постели, его лицо было бледным, а глаза устремлены в никуда. Он видел, как Чонгук вошёл, но не сделал ни малейшего движения. — Знаешь, — начал Чон с лёгкой улыбкой, в которой сквозила жестокая нежность, — я думаю, ты недостаточно понимаешь, как сильно я тебя люблю. Может, мне стоит показать тебе? Ким повернул голову, их взгляды встретились. В глазах парня мелькнуло что-то — не страх даже, а тихое, усталое осознание того, что будет дальше. Он знал, что уже ничего не изменит. Бороться было бессмысленно. Гук медленно приблизился к кровати. — Мы будем вместе, — прошептал он, склонившись к Тэхену. — Навсегда. Его губы изогнулись в улыбке, но эта улыбка была пуста, как высохшее русло реки. Звук удара ножа о плоть разрезал тишину комнаты. Металл вошёл в тело мягко, бесшумно, оставив лишь короткий хрип из груди Тэхена. Кровь сначала появилась тонкой тёмной линией, а затем начала стремительно растекаться по простыням, впитываясь в ткань уродливыми переливами. Чон смотрел на это, словно заворожённый. Его рука дрожала, но на лице не было ни ужаса, ни сожаления. Только какая-то странная, болезненная удовлетворённость. — Любовь нельзя отобрать силой, — прошептал Тэхен прежде, чем его голос окончательно затих. Эти слова прозвучали неожиданно ясно. Они зависли в воздухе, как некое откровение, которое Чонгук не смог понять. Он продолжал смотреть на Кима, пытаясь найти в его неподвижном теле что-то знакомое — ту самую личность, которая когда-то заставляла его страдать. Но Тэхена больше не было. Только тень, которую невозможно воскресить. Чон вдруг понял: его любовь была похожа на руку, что пытается удержать хрупкую птицу. Сожмёшь слишком сильно — и она погибнет. Но это понимание пришло слишком поздно.