Восставшие

– Внимание! Начинается очередное нашествие Восставших. Просим всех оставаться дома для вашей же безопасности. Берегите себя и своих близких!.. – Опять? Каждый день одно и то же. Сколько можно восставать? – лениво протянул парень, устроившись на коленях своего возлюбленного. Он держал в руках блокнот и простой карандаш. В голове крутились беспорядочные мысли, которые в итоге обретали словесную форму и складывались в строчки стихов. – Ты разве ещё не привык? Уже двадцать лет не могут решить одну проблему. И двадцать лет крутят это предупреждение, – молодой человек медленно перебирал волосы младшего, откинув голову назад и закрыв глаза. Он даже не пытался заглянуть в записи своего парня – сам всё покажет, когда придёт время. Этим вечером в доме царила особенно уютная атмосфера: приглушённый свет, аромат свежей выпечки, две полупустые чашки чая на столе, а на диване – два парня, которые очень не хотели перепутать свои напитки. И дело было не в их брезгливости, а во вкусе чая. Тот, что лежал на диване, положив голову на колени другому, был ярым противником чая без сахара. А тот, что сидел, перебирая волосы первого, воротил нос от приторного чая младшего. Они ни на секунду не отвлекались от своих занятий и лишь лениво перекидывались фразами, шутливо оскорбляя вкусы друг друга. На фоне работал телевизор, из которого и раздалось предупреждение. – Чанни, раз это началось двадцать лет назад, то ты помнишь времена без Восставших? Тебе же было семь лет. Каково тогда жилось? А динозавров видел? – младший посмотрел на своего любимого снизу вверх, щурясь от яркого света люстры, и вывел ещё пару строк в блокноте. – В целом так же. Я ведь тогда в детский сад ходил – на улице после заката мне всё равно делать было нечего. А динозавров я тебе на сессии припомню, – Чан чуть сильнее сжал волосы младшего, чтобы наказать за шутки про возраст. Всего на пять лет младше, а такое себе позволяет! – Ай! Может, ты мне лучше автомат поставишь? – Младший сделал самое милое и невинное лицо, на которое был способен, и заглянул в глаза любимого. – Например, в честь дня рождения? – Это на первом курсе ты мог попытаться меня так провести, Ханни. Теперь-то я запомнил, что он у тебя в сентябре. За попытку задобрить его, Джисон получил лёгкий щелбан в лоб от любимого. Затем оба на секунду замолчали, вспоминая время, когда только познакомились.

***

Джисон был первокурсником, а Бан Чан – молодым преподавателем, который буквально снёс Хану голову. Снёс и затрахал своим предметом. Предсказание Джисона оказалось верным: Бан Чан, как и все молодые и симпатичные преподаватели, оказался невероятно строгим и требовательным. Но это никак не помешало младшему влюбиться по уши. Хану не очень-то нравилось учиться в этом универе. Поступить на эту специальность его заставили родители. Душа Джисона лежала к творчеству: он отлично рисовал, играл на многих музыкальных инструментах, неплохо пел. На парах он часто писал стихи, чтобы скоротать время, а дома накладывал на них мелодию. Так сочинялись его песни. В общем, поступить в технический вуз явно не было мечтой Хана. Но за весь год Джисон, вопреки своей лени, не пропустил ни одной лекции Чана. Каждый раз студент садился за первую парту, чтобы беспрепятственно наслаждаться красотой молодого преподавателя. Конечно, у этого были и свои последствия – спрашивали Хана намного чаще, чем остальных студентов. Отвечал он, как мог – иногда правильно, а бывало ошибался. Чан видел в нём очень способного, но жутко рассеянного и ленивого студента. Наконец пришёл день экзамена. Джисон вытянул самый сложный по его мнению билет. Он сел за свободную парту и принялся делать пометки в черновике, который разрешалось использовать при ответе. Экзамен был полностью устным, что невероятно радовало студента – лить воду в устной речи было намного легче, чем на письме. Уже спустя пятнадцать минут непрерывной и интенсивной работы Хан понял, что исчерпал свои знания по каждому из трёх вопросов. На черновике было написано в сумме десять предложений. Лекции он конспектировал слишком кратко – любование преподавателем было куда важнее для него, – поэтому и к экзамену подготовился соответствующе, а заранее делать шпоры было лень. Смирившись со своей участью, Джисон поднял взгляд на Бан Чана. Тот старательно делал вид, что следит за студентами, но на самом деле втихаря играл в телефон. Впервые за год одежда преподавателя смахивала на официальный стиль: джинсы чёрного цвета, которые издалека можно было спутать с брюками, белая рубашка, выглядывающая из-под тёмного свитера и очки в серой оправе. Хан впервые видел Бан Чана в таком образе, поэтому решил зарисовать на память. Если собрать все тетради Джисона за последний год, получилась бы целая коллекция портретов его возлюбленного. Рисунки были абсолютно разными: ручкой, простым или цветными карандашами, в полный рост, только лицо, сидя, стоя... Вскоре к ним обещал добавиться ещё один с экзамена. Выполненный синей ручкой и особенно детализированный. Почувствовав прилив вдохновения, Хан не остановился на простом скетче. Сбоку он приписал несколько строчек стихотворения, которое придумал во время рисования. Неожиданно его отвлёк и заставил подпрыгнуть на месте голос преподавателя: – Хан Джисон, вы остались последним. Видимо, вы хорошо подготовились, раз смогли так много написать. Эти слова буквально вырвали Хана из его собственного мира: уже прошёл целый экзамен?! Джисон медленно подошёл к преподавателю и сел на стул прямо перед ним. Он расположил черновик так, чтобы Чан не смог туда заглянуть и увидеть творчество младшего. Зачитав номер и вопросы билета, студент начал медленно, сбивчиво и немного неловко отвечать. Он глазами пробегал по своим заметкам и старался устно развить каждую мысль. Бан Чан смотрел в зачётку Джисона, параллельно слушая его ответ. Все экзамены сдал без троек. Так почему к его предмету так плохо подготовился? Ответ Хана тянул максимум на три. Говорил студент довольно уверенно, но абсолютно не по теме билета. Чан не хотел портить первокурснику настроение и оценки перед летом, поэтому задавал самые простые дополнительные вопросы. Но и на них Джисон был не в состоянии ответить. – Достаточно, – прервал его Чан. – Я уже понял, что ваши знания слишком скудны даже для четвёрки. Не представляю, как вы смогли так хорошо сдать другие экзамены. Возможно, только к моему предмету у вас такое халатное отношение? Конечно, Джисон понимал, что был абсолютным нулём по всем дисциплинам, зато умел искуссно забалтывать, что и делал на всех остальных экзаменах. Большинство его преподов сами средненько разбирались в своём же предмете, поэтому слушали студентов в полуха. Одному из них Джисон даже смог впарить рецепт любимого печенья, убедив, что это напрямую связано с темой билета. За тот экзамен ему поставили 5. Но Бан Чан был другим. Он разбирался в своём предмете, как бог, и требовал от студентов хотя бы половины своего мастерства. К сожалению, это было Джисону не по силам, поэтому он решил действовать проверенным способом – вешать лапшу на уши. – Нет, конечно, я считаю ваш предмет невероятно важным для моей специальности! Просто сегодня такой день... не могу сосредоточиться, в общем, – пока Хан и сам не понимал, куда заведёт его этот диалог. Но слово – не воробей, поэтому назад дороги не было. – И что же сегодня за день? – Чан положил подбородок на сложенные в замок ладони. Конечно, он понимал, что студент пытается его заговорить, но решил дать ему шанс. Бан Чан не так давно сам находился на месте обучающегося, поэтому прекрасно понимал Хана. – Мой день рождения, – соврал Джисон, и глазом не моргнув, но внутри поразился скорости своей реакции. Импровизировал он так же хорошо, как Чан разбирался в своём предмете. – Неужели? Вы родились 24 мая? – изобразил искреннее удивление Чан. Он давно был подписан на Джисона в соцсетях, поэтому знал, что день рождения Хан празднует в сентябре. – Ага. И я вынужден сдавать экзамен в такой день! Но ничего не поделаешь... – отступать было поздно, поэтому Джисон развивал тему дня рождения, как мог. Для убедительности он даже поднёс ладонь к глазам, изображая то ли крайнюю усталость, то ли разочарование. – Ну почему же ничего? Я могу отпустить вас прямо сейчас, и вы спокойно пойдёте праздновать, – Чан прикладывал максимум усилий, чтобы не рассмеяться на месте. – Правда? Спасибо большое... – За такое обычно не благодарят, – Чан хитро улыбнулся и вернул студенту открытую зачётку с надписью "пересдача". – Раз вы празднуете день рождения сегодня, то я могу не поздравлять вас в сентябре, верно? Джисон был шокирован. Бан Чан помнил такую информацию о всех своих студентах? Или Хан был особенным? От этой мысли закружилась голова. Сгорая со стыда, Джисон выбежал из кабинета, скомканно извинившись за свою ложь. Чан опустил взгляд на черновик, который студент забыл забрать. Внимательно изучив его, Чан с ухмылкой посмотрел вслед неудавшемуся обманщику, предвкушая, какое весёлое лето ждёт их обоих. Джисон пришёл на пересдачу. Затем на перепересдачу. И на переперепересдачу, и так всё лето. Было очевидно, что Чан просто хотел помучить студента, но Хан не мог сопротивляться – встречи с преподавателем вызывали у него бабочек в животе. То ли от любви к старшему, то ли от волнения перед очередной попыткой сдать ненавистный экзамен. За такое долгое время парни хорошо узнали друг друга и даже стали хорошо ладить. Их отношения смело можно было назвать крепкой дружбой. У них оказалось довольно много различий, но от этого симпатия Хана не переставала расти. В конце концов, старший сжалился над новым другом и поставил ему 4, чтобы не портить оценки на первом же курсе. Успеется ещё. Переломный момент в их отношениях произошёл, когда наступил настоящий день рождения Джисона...

***

После этих воспоминаний оба вернулись в реальность. Хан всё так же писал свои стихи и лежал с блокнотом на коленях Чана, который поглаживал волосы младшего. Телевизор продолжал гудеть на заднем фоне. На нём, как и делали каждый день на закате, сообщали известную информацию о Восставших. Первым делом огласили обнаруженные слабости: солнечный свет, от которого они моментально сгорают, и осиновый кол – единственное оружие, которым можно их убить. Также напомнили, что Восставшие не могут заходить в чужие дома без приглашения хозяина. Затем шли отличительные признаки: бледная, холодная кожа, отсутствие пульса и дыхания. Будто при встрече будет время надеть на мертвеца фитнес-браслет. Далее подчеркнули отсутствие супер сил, чтобы народ не принимал их за вампиров. А потом череда печальных новостей: ход обряда обращения неизвестен, вакцина не найдена, пища, кроме человечины, им не подходит. Дальше не менее печальные числа: около 10% населения Земли – Восставшие, не менее 15% смертей происходит по их вине. Этим сообщением правительство хотело держать народ в курсе событий и заодно подчеркнуть важность борьбы с Восставшими, но всё это плохо работало. Информация не менялась из года в год, только числа росли. Когда Чан был ребёнком, обращён был лишь 1% населения. Это не вдохновляло на борьбу, а скорее удручало. Но сообщение никак не влияло на атмосферу в доме: влюблённые продолжали дурачиться, несмотря на ужасную ситуацию в мире. В данный момент она их абсолютно не заботила. Находиться рядом друг с другом было куда приятнее и важнее, чем слушать новости. – Да ты постоянно хочешь меня завалить! Я тебе ещё ни один экзамен с первого раза не сдал, – возмутился Джисон, не обращая внимания на телевизор. Он настолько привык слышать одно и то же, что мог уже наизусть повторить этот текст. – Ничего не могу поделать, раз твой мозг не способен понять очевидное, – Чан чопорно поднёс чашку чая к губам и сделал небольшой глоток, пытаясь придать своему образу напускную важность. – Чёрт, Хан, это твой! – старший скорчился, пытаясь избавиться от приторного вкуса на языке. Аристократично и строго он точно больше не выглядел. – И на что ты жалуешься? – рассмеялся младший. – Во-первых, ты наконец-то выпил что-то нормальное. Во-вторых, у нас был непрямой поцелуй. Спасибо сказал бы. Хотя погоди... Хан отложил карандаш с блокнотом, резко сел, прижав Бан Чана к спинке дивана, и поцеловал. Старший редко ел сладкое, поэтому его губы на вкус обычно были горькими, как кофе, в который он даже не добавлял молоко, или кисловатыми от его любимых леденцов. Всё это Джисон считал полнейшим извращенством. Но парни так часто целовались, что Хан уже привык к подобным ощущениям на языке и в какой-то мере смог полюбить их. Уловив привкус сладости, Джисон обомлел от новых чувств: эти губы казались такими родными и незнакомыми одновременно. Он даже на секунду разочаровался, что Чан настолько редко ел подобные вещи, ведь этот поцелуй был особенным и волшебным. – Вот теперь благодари, – прошептал младший, не отрываясь от губ любимого. – Ты только что пытался меня съесть? – спросил Чан с улыбкой и прервал поцелуй. – Нет, я же не Восставший, – отшутился Хан. Он продолжал сидеть на коленях Чана, обхватив его торс ногами, и влюблённо смотрел в глаза старшему. – И это прекрасно. Не пережил бы, если б ты стал одним из... этих. Чан старался отогнать неприятные мысли. Вместо этого он провёл пальцами по линии челюсти младшего, вызвав этим непроизвольный смешок с его стороны, и поцеловал место, на котором ещё месяц назад красовалась родинка. Она очень нравилась Чану – добавляла внешности Джисона изюминку, – но после удаления любовь старшего ничуть не утихла. – Я понимаю твоё отвращение к ним, но позволь задать один вопрос, – Хан осторожно начал диалог, который планировал уже довольно давно. – Никто из нас не застрахован от обращения. Что бы ты сделал, если бы я стал Восставшим? Вопрос был для Чана неожиданным, словно пушечный выстрел. Он мгновенно переменился в лице и замер. В комнате воцарилась напряжённая атмосфера. – Ужасные вопросы задаёшь, Ханни, – Чан мялся и медлил с ответом. Поначалу он искренне пытался представить такую ситуацию, но его мозг будто отказывался работать. В конце концов, выдержав долгую паузу, он продолжил, – Я не хочу думать о таком. В любом случае, умирать нам не скоро – к этому времени наверняка изобретут вакцину или что-то ещё. – Ладно, вижу, ты не хочешь отвечать. Прости, что затронул эту тему. Джисону очень хотелось вытянуть из Чана хоть какой-то ответ, но, увидев его выражение лица, тут же ретировался. Старшему явно было неприятно обсуждать эту тему, и Хан действительно сожалел, что затронул её. – Не переживай, Ханни, всё в порядке. Ты, кажется, что-то писал в блокноте. Не хочешь показать? – предложил Чан в попытке закончить неприятный диалог. – Да, точно. Если честно, сегодня вообще нет вдохновения. В голову лезут какие-то странные стихи. На, прочитай сам. Джисон протянул блокнот, открытый на нужной странице. Взглянув туда, Чан увидел множество несуразных каракуль, заштрихованых слов и странных линий. Это было странно – Хан, конечно, был не самым аккуратным человеком и часто писал неразборчиво, но даже его черновик на экзамене выглядел более презентабельно. Чан слегка забеспокоился, но приписал хаос, творившийся на листе, творческой натуре младшего. Затем он обратил внимание на стихи, написанные ещё более непонятным почерком, чем обычно, и прочитал: "В реке вода покрылась льдом, Я молча стою рядом. Всё это кажется мне сном, Но не простым – кошмаром. В глазах мелькают миражи: Два парня тихо плачут. Один мертвец, второй же – жив, Но что если иначе? Тогда я ближе подошёл, Сквозь лёд взглянул в течение. Как ожидалось, я нашёл Своё там отражение. Но в нём я был совсем другой, Не тот, кем себя помню: С бледною кожей, весь худой На фоне ночи тёмной. Тогда я потянусь ко льду Раскрытою ладонью. В нём тут же трещины пойдут, Вода вдруг станет кровью. Я понял, что ушёл под лёд, Тону в крови, как камень. "Тебе не нужен кислород," – Сказал мне живой парень. Он медленно тонул со мной, Направив вверх свой взгляд. И он признался: "Мы с тобой Мертвы. Я виноват?"" Чан медленно убрал блокнот в сторону. Он с беспокоиством посмотрел на Джисона, который лежал на его коленях, прикрыв глаза. Он выглядел слишком спокойным для человека, который только что писал о смерти. В комнате воцарилось молчание. Расслабляющее для Джисона и напряжённое для Чана. Видимо, Хан и сам не понимал, насколько это стихотворение напугало старшего. Чан мысленно подбирал нужные слова, формулировал правильные вопросы, но младший его опередил: – Мне приснилось это сегодня. Знаешь, всё вокруг было таким жутким и реалистичным, что я очнулся в холодном поту. – Ты поэтому спрашивал про Восставших? – сердце Чана билось с бешеной скоростью, но он смог совладать с дрожью в голосе. – Ага. Знаю: ты сейчас взволнован из-за моих стихов. Но прошу: не придавай этому большого значения. Сон есть сон – бред, фантазия, галлюцинация. Я не собираюсь умирать ближайшие лет сто, так что тебе от меня так просто не отделаться! Чан рассмеялся, хотя волнение никуда не делось – просто ушло на второй план. Младший всегда знал, как поднять настроение своему старику парню. Он иногда говорил такие глупости, что не оставлял Чану и шанса сохранить серьёзное выражение лица. В этом и было очарование Джисона. Они провели ещё некоторое время вместе, но больше не возвращались к теме стихотворения Хана. Им было невероятно хорошо вдвоём, но все свидания имеют свойство заканчиваться. Эта встреча не стала исключением. Чан нехотя посмотрел в окно и увидел, что солнце уже почти полностью скрылось за горизонтом, поэтому предложил: – Ханни, не хочешь остаться у меня на ночёвку? Уже поздно – я буду беспокоиться. Вдруг встретишь... кого-то. – Ты волнуешься за меня или за них? – рассмеялся Хан. – Не переживай, как только зайду домой, Восставшие станут мне не опасны. А на улице просто буду остерегаться незнакомцев. У Восставших ведь нет супер сил, как у вампиров. Они даже догнать меня не смогут – я быстро бегаю. – Знаю, но не хочу подвергать тебя опасности. Вдруг они нападут целой толпой? Останься у меня, так безопаснее, – настаивал старший из лучших побуждений. – Не могу, Чанни. У меня смена очень рано утром, а перед этим надо зайти домой. Всё равно по темноте ходить, поэтому я лучше сейчас домой побегу, пока не все Восставшие выбрались из леса. Чан жил на окраине небольшого городка, а Джисон – всего в 10 минутах ходьбы от него. Заведение, в котором подрабатывал Хан, находилось буквально через дорогу от его дома, поэтому Восставшие не представляли для него угрозы. Чего не скажешь о Чане. Его дом находился очень близко к лесу, в котором обитали Восставшие. Они выбрали это место, потому что там была постоянная тень, и солнце не сжигало их. По ночам в окна Чана постоянно стучали мертвецы – то ли развлекались, досаждая ему, то ли хотели внутрь. Мечтой старшего было переехать куда-нибудь подальше, но финансовое положение не позволяло. По крайней мере это была официальная версия. На самом деле была ещё одна причина: с домом было связано слишком много воспоминаний о детстве и семье Чана. Уехать означало забыть своё прошлое, а старший им слишком дорожил. – Ладно, Джи, ты прав, – сдался Чан. Аргументы младшего действительно имели смысл. – Только прошу, будь аккуратен и напиши, как только окажешься дома. Может, мне лучше тебя проводить? – Не надо, Чанни. Пу пути назад риск встретить Восставших будет больше. Я справлюсь сам, обещаю написать, – Джисон быстро поцеловал его в губы и начал собираться домой. Уже спустя пару минут Хан стоял в прихожей Чана, который продолжал давать ему наставления, словно заботливая мамочка. На прощание парни обнялись, и Джисон вышел на улицу. Дверь за ним захлопнулась, но Чан проследил за младшим из окна, пока Хан не пропал из поля его зрения. Джисон передвигался быстро, постоянно оглядываясь по сторонам. На улице было пустынно: ни людей, ни Восставших, лишь пара машин. Но и они спешили домой в такой поздний час – были известны случаи, когда мертвецы бросались под колёса, чтобы остановить автомобиль, а потом забрались внутрь и сжирали пассажиров с водителем. Машина – не дом, Восставшим не нужно разрешение для входа. После встречи с любимым у Хана было приподнято настроение. Он шёл и пританцовывал под мелодию, которую сам только что сочинил. Дома он планировал записать её и сыграть на гитаре. Такой простенький мотив можно было бы использовать для песни о первой любви. У Джисона на примете было пару стихотворений, которые подошли бы по ритму и смыслу...

***

– Долго ждал? – спросил Чан, выходя из аудитории после последней пары. У Джисона они кончились немного раньше, но он пообещал подождать друга. – Всё равно дома нечего делать, – пожал плечами младший. – Тогда поехали. У меня сюрприз. Чан широкими шагами направился к своей машине. Джисон отставал на пару шагов, поэтому не смог разглядеть хитрую и широкую – от уха до уха – улыбку на лице старшего. – Какой? Зачем? За что? – заинтересовался Хан. Сюрпризы вызывали у него неподдельный восторг и любопытство. Он следовал за Чаном, прыгая вокруг него, словно резиновый мячик, и не замолкая ни на минуту. – Это что-то приятное? Хотя, если ты предупреждаешь, то, наверное, да. А в честь чего? Я о чём-то забыл? Чан, почему ты так подозрительно улыбаешься? Чан, мне страшно. Чан, почему ты не отвечаешь? Ча-а-ан! – Садись, – старший открыл дверь своей машины перед неугомонным парнем. Чана умиляла его нескончаемая энергия. – Но я ни за что не поверю, что ты забыл такую важную дату. Какое сегодня число? – 14 сентября, – недоуменно ответил Хан, взглянув на экран телефона. – И что? – Джисон, ты серьёзно забыл про свой же день рождения? – Чан пристегнулся, и посмотрел на Джисона, как на маленького глупого ребёнка. В глазах Хана медленно разгоралось понимание, отчего они постепенно наполнялись слезами. Его реакция на секунду заставила старшего заволноваться, но следующая же фраза младшего тут же развеяла его тревоги. – Чан... Ты правда не забыл про мой день рождения? Я думал, мы ещё при моей первой попытке сдать экзамен договорились, что ты не станешь меня поздравлять. – Ну, подарок я действительно не приготовил – прошу меня простить, – но не сводить тебя в кафе в честь праздника не могу. – Мы едем в кафе?! – обрадовался Хан. – Боже, Чан, какой же ты замечательный! Мы можем поехать туда, где я пытался сдать тебе экзамен в девятый раз? Там действительно вкусно. – Всё для тебя в этот день, – Чан построил маршрут в навигаторе и нажал на педаль газа. Уже через полчаса они оказались в том самом заведении. Выбор блюд был довольно разнообразный, парни остановились на пицце. На десерт выбрали шоколадные пирожные, и официант по просьбе Чана зажёг свечку на одном из них. В итоге всё кафе пело Хану песню-поздравление. Джисон от этого невероятно засмущался, но в то же время был счастлив находиться рядом с возлюбленным. Через пару часов оба объелись до отвала. Чан закрыл счёт, преподнеся это, как подарок в честь дня рождения, и они с Джисоном сели в машину. К удивлению младшего Чан не торопился выезжать с парковки. Вместо этого он повернулся лицом к другу и произнёс: – Ханни, ты же не думаешь, что я позвал тебя просто так? – Это разве не мой подарок на день рождения? – Джисон немного опешил от такого ласкового обращения. Тем не менее было приятно слышать это от человека, в которого влюблён. – Конечно, но у меня ещё есть к тебе разговор. Я давно его планировал и решился именно сегодня. – Чан, мне страшно. Ты даже в универе таким серьёзным не выглядишь, как сейчас. В ответ старший молча протянул Джисону листок бумаги, который тот сразу узнал. Его черновик с экзамена. Тот самый, на котором красовался портрет Чана и стих о нём же. В этот момент Хану почему-то стало невероятно стыдно, и он спрятал лицо в руках. Что если Чан собирался его отчитать или ещё хуже – отвергнуть? – Хан, не волнуйся, – старший увидел реакцию Джисона и погладил его по спине в знак поддержки. – Я принёс его не просто так. Ты не замечаешь никаких изменений? Хан одной рукой принял листок, а другой продолжал закрывать покрасневшее от неловкости лицо. Он взглянул на рисунок, мысленно в который раз восхитился красотой старшего, но не обнаружил ничего нового. Затем он обратил свой взор к стихотворению, написанному его небрежным почерком, и прочитал про себя: "В моей душе сейчас так пусто. Не понимаю почему. Я был рождён творить искусство, Которое посвящено ему. Но, видно, злой судьбе наскучил Мой неначавшийся роман. Она, решив меня измучить, Послала мне его. Бан Чан Смог поразить меня мгновенно, И в сердце теперь только он. Любуюсь им самозабвенно, Но сожалею лишь о том, Что невзаимны мои чувства – Я для него простой студент. Не примет он моё искусство, Но я храню надежды свет / Увы, надежды больше нет" Последняя строчка была записана именно в таком виде – Джисон изо всех сил старался избавиться от ложных ожиданий, но до сих пор ничего не вышло. После прочтения глаза Хана округлились: он наконец заметил изменения. Фраза "Но я храню надежды свет" была подчёркнута тонкой, ровной карандашной линией. Джисон точно помнил, что не делал этого, значит, оставался всего один вариант – Бан Чан. В голове на повторе крутилось: "Он хотел этим сказать..." – дальше могло быть лишь одно продолжение, которое Хан упорно игнорировал. Боялся ложных надежд. Увидев ступор младшего, Чан всё же решил заговорить: – Джисон, я понимаю, что ты писал это целых 3 месяца назад. За такое время всё могло измениться. Но если я всё ещё нравлюсь тебе, то твои чувства взаимны. Хан не дал Чану договорить. Он прижался к груди старшего и до сих пор не верил своему счастью: его не отвергли. От переизбытка эмоций из глаз Джисона скатились две слезинки, которые тут же с нежностью стёр Чан. Он обнимал младшего, гладил его по спине и волосам и с каждой секундой влюблялся всё сильнее. – Кстати, ты ошибся, – Чан приподнял голову Хана пальцами, чтобы заглянуть ему в глаза. Тёмный цвет радужки контрастировал с яркими бликами, что подчёркивало нежность и ранимость чувств Джисона, которые раньше Чану не удавалось разглядеть внимательно. – Тут написано, что я не приму твоё искусство, но это не так. Мне очень понравились и стих, и рисунок. – Если окажешься у меня в гостях, напомни показать тебе другие работы. Среди них есть и более удачные, – уголки губ Хана поползли вверх, а щёки покраснели от смущения. Джисон ещё никому не показывал своё творчество, поэтому слышать первую похвалу от любимого человека было невероятно волнительно и приятно. – Обязательно, – Чан осторожно поцеловал младшего в макушку, нашёл в навигаторе нужный адрес и повёз Джисона домой. В дороге оба молчали, ведь все нужные слова уже были сказаны. Лишь Джисон, выходя из машины, на прощание произнёс: – Спасибо, Чанни, это был мой лучший день рождения. Мне очень понравились твои подарки. Оба. Хан спешно направился домой, услышав вслед: "Береги себя, малыш". Он не стал уточнять, что имел ввиду под вторым подарком, но Чан и так всё прекрасно понял. Придя домой, Джисон достал свой любимый блокнот, открыл его на чистой странице и написал несколько строк, которые придумал в дороге: "В моей душе больше не пусто. Теперь благодарю судьбу, Что понял он моё искусство, Которое посвящено ему. Я осознал, что этот парень – Не наказание, а дар. И мы сошлись, как лёд и пламень. И я под действием его чар Готов те три заветных слова Твердить ему снова и снова..."

***

Мысли о стихах невольно навеяли воспоминания о сегодняшнем сне. Джисон не верил в предсказания и подобную ерунду, но кошмар казался слишком реалистичным. Однако Хан предпочитал скрывать переживания за юмором, чтобы не тревожить остальных. Это помогало ему успокоиться самому, забыть о волнении. В конце концов его страх был совсем не обоснован, Джисон даже стыдился своей реакции на простой кошмар: руки до сих пор дрожали, а пульс был учащённым весь день. В попытке отвлечься от собственных мыслей, Хан решил осмотреться. Но это только усугубило ситуацию: небо выглядело точь-в-точь, как в его сне. Джисон опустил взгляд, и в глаза ему бросился небольшой рыжий комочек на обрчине дороги. Им оказался котёнок. – Боже, какая прелесть! – запищал Хан голоском маленькой девочки. Коты были его слабостью на равне со всеми животными, детьми и Чаном. Они все казались ему невозможно милыми. – Котик, можно я тебя сфотографирую для своего парня? Он тоже любит зверушек, хоть и отрицает это. – Джисон достал телефон из кармана и включил камеру. – Нет, так дело не пойдёт, там слишком темно. Выйди, пожалуйста, на свет фонаря. Хан сел на корточки, поманив кота к себе. Тот на удивление послушался. Видно было, что кот домашний: чистая шерсть, здоровый вид, ошейник. Поэтому он и не боялся людей. Соседи Чана иногда выпускали своего питомца погулять даже ночью, оправдывая это тем, что Восставшим в пищу годилась только человечина. Видимо, про других лесных обитателей они напрочь забыли. Тем не менее, к утру животное уже возвращалось домой в целости и сохранности. Даже Чан называл своих соседей удачливыми идиотами. Джисон самозабвенно бегал вокруг кота с камерой, словно фотограф за топ-моделью на красной дорожке. Для последних снимков Хан отошёл подальше, чтобы запечатлеть животное на фоне леса. Фотографии получились невероятно чарующими. Делая снимок за снимком, Джисон понял, что в кадре появилось слишком много света. Откуда он? Раздался сигнал автомобиля и свист тормозов. Ясно. Хан даже не успел среагировать или испытать страх, как ощутил сильнейший толчок в бок и упал. Его сбила машина. "Теперь Чан будет ненавидеть ещё и автомобили," – было его последней мыслью перед смертью.

***

Сознание начало постепенно возвращаться к Хану. В пострадавшем боку появилось странное ощущение. Джисон уловил некий необычный запах, но так и не смог открыть глаза. Интуиция подсказывала, что парень забыл нечто важное, но он так и не смог вспомнить, что именно. Джисон снова отключился.

***

Хан начал медленно приходить в себя. Его тело ощущалось иначе, но на удивление абсолютно не болело, хоть и было не в состоянии пошевелиться. Хан смог определить, что его голова лежала на коленях другого человека, который с нежностью перебирал прядки его волос. Хан всё ещё был у Чана? Всё это был лишь ещё один дурной сон? Вряд ли. Джисон понял это по характеру движений незнакомца: действия Чана были неосознанными и в какой-то мере хаотичными, а этот человек будто убирал пряди с лица Хана, чтобы рассмотреть получше. Да и тело Хана находилось на мокром, холодном асфальте, а не мягком диване Чана. Мысль, что рядом с ним на улице ночью находится неизвестный человек, не на шутку напугала Джисона. Что если это был Восставший? Незнакомец отвлёк его от раздумий, будто почуяв, что к Хану вернулось сознание. До парня донёсся голос мужчины по ощущениям слегка старше 20. Он говорил с ноткой иронии, но за ней скрывалось что-то похожее на беспокойство. Было странно слышать такой тон от незнакомого человека. – Хей, ты как-то долго приходишь в себя. Уже заполночь – ещё пара часов, и мне придётся самому тащить тебя в лес. По щекам Джисона прилетело несколько слабых шлепков. Он всё ещё был не в силах открыть глаза, поэтому просто слегка отвернул голову. – О, живой! Ну, насколько это возможно в твоём положении. Давай, просыпайся быстрее, – торопил его парень, но не пытался спихнуть со своих колен. – Стой, ты кто? – было первым, что смог выдавить Хан осипшим голосом. Незнакомец говорил очень бодро и чётко, но шум в голове Джисона мешал разобрать его слова. – Хван Хёнджин, – парень немного снизил темп речи. – У нас будет ещё куча времени, чтобы познакомиться. А пока скажи: как себя чувствуешь? – Странно и непривычно. Будто что-то забыл. Лишь на этой фразе Джисону удалось разомкнуть веки. Перед собой он увидел довольно молодого парня, смотрящего на него с нотками детского любопытства. Ещё бóльшую инфантильность его лицу придавали пухлые губы, сложенные бантиком, и большие глаза с длинными ресницами. Волосы Хёнджина были собраны в хвост, а чёлка – небрежно заправлена за уши, видимо, для удобства. Всё это придавало образу парня чарующую, неземную красоту, но изначально внимание Джисона привлекло совсем другое. Дело в лунном свете, или кожа Хвана действительно была такой бледной? И что за странный шрам у него на шее? Сопоставив это наблюдение со странными фразами парня, Джисон пришёл к единственному логичному и, к сожалению, не утешительному, а даже напротив – пугающему и волнующему, выводу: рядом с ним сидел Восставший. С учётом его фразы про лес, на ум просилась ещё одна мысль: Хана собирались сожрать. Не желая этого допускать, Джисон напряг всё тело, чтобы встать и убежать как можно дальше, но он всё ещё был слишком слаб, поэтому продолжил обессиленно лежать на коленях парня. Хёнджин в ответ на это лишь аккуратно надавил на плечи Хана, давая безмолвный знак: "Лежи". В его глазах читалось искреннее беспокойство, что заставило Джисона усомниться в своей второй догадке. – Тише, тише, – успокаивал его Хёнджин, бережно поглаживая по голове. Похожим тоном матери успокаивают плачущих младенцев. – Дай своему телу ещё немного отдохнуть после аварии. До рассвета достаточно времени, но я в любом случае не брошу тебя. Если надо будет – отнесу в лес сам. Пока я хочу помочь тебе разобраться во всей ситуации. У меня есть ответы на многие твои вопросы, но пока я попрошу тебя рассказать, что ты уже успел понять. – Ты Восставший, – в голосе Хана явно читалось отвращение и осуждение. – Это главное. – Не могу поспорить, – Хёнджин проигнорировал холодный тон Хана и продолжил гладить его по голове. – Что-то ещё? – Этого достаточно. Теперь твоя очередь говорить. Сам же предложил помочь во всём разобраться, – съязвил Джисон. Такое поведение было его защитной реакцией при общении с незнакомцами. Он, сам того не замечая, переходил на грубости, как и произошло с Хёнджином. Хван слегка разочарованно склонил голову, но всё же без лишних предисловий начал свою речь: – Всё ты понял. Просто признавать не хочешь. Ты, наверняка, помнишь аварию, свою смерть и, возможно, даже обращение. Джисон, ты ведь и сам знаешь, что стал Восставшим, – по щекам Хана скатилось пару слезинок: прямолинейность Хёнджина полоснула по самому его сердцу. Хотя уместна ли эта метафора? Ведь сердце, как и остальные органы, были теперь для Джисона лишь бесполезным грузом. Хёнджин не ошибся – Хан действительно детально помнил свою смерть, но надеялся, что его опасения по поводу обращения окажутся ложными. Хван – человек, увидевший его впервые от силы несколько часов назад – слишком быстро подобрал ключ к лабиринту чувств Джисона, это ранило ещё больнее. Им с Чаном потребовалось гораздо больше времени. Хёнджин аккуратно стёр слёзы с лица младшего и продолжил: – Хан, я понимаю тебя. Ты слишком молод, чтобы умирать и обращаться. Но выглядишь достаточно стойким, чтобы принять правду, поэтому тебе стоит послушать мои слова. Тем не менее, можешь оборвать или перебить меня в любой момент, ведь я собираюсь рассказать о событиях между твоей смертью и обращением. Ты готов к этому? – терпеливо дождавшись утвердительного кивка, Хёнджин заговорил: – Тебя сбила машина, за рулём которой был Восставший. Он захотел сохранить тебе "жизнь", но не умел проводить ритуал обращения, поэтому попросил меня. Ты умер около пяти часов назад, а я пришёл через час после этого. Чем дольше человек мёртв – тем сложнее его обратить. Час – довольно большой срок по этим меркам, поэтому я до последнего сомневался, очнёшься ли ты. Хан тихо всхлипывал, пытаясь осознать и принять действительность: он теперь Восставший. Мёртвый. В голове крутился всего один вопрос: что будет с Чаном? С их отношениями? Им придётся расстаться? Джисон не знал ни об одной истории, в которой живой встречался с мёртвым. О таком писали только в книгах. В любом случае, Чан не принял бы его Восставшим, Хан был уверен в этом. – Ты говорил, что забыл нечто важное. Мой совет: не пытайся вспомнить. Всё равно не удастся, лишь разочаруешься. Твоё тело забыло суть большинства жизненных процессов: дыхания, выделения, развития в привычном понимании и многие другие. Как медик, могу предположить, что вскоре после обращения органы Восставших начитюнают атрофироваться и отмирать, но мы вряд ли получим подтверждение этому – нашим изучением занимаются не так серьёзно, как истреблением. Только сейчас Джисон понял, что за весь диалог ни один из них не сделал ни единого вздоха и ни разу не моргнул. Непонятно откуда они брали воздух для речи, но Хан решил отложить эти размышления на потом. Парень попытался набрать кислород в лёгкие, но не смог. Собственное тело казалось ему сложнейшим механизмом без инструкции. Увидев мучения Джисона, Хёнджину захотелось поддержать его: – Ты привыкнешь. Почти все реагируют подобным образом, когда умирают, это нормально. – Погоди, а ты откуда знаешь? – резко выпалил Хан. Осознание пришло слишком резко. У него даже появились силы сесть и посмотреть Хёнджину в глаза. – Ты знаешь ритуал, видел реакции других людей... Скольких ты обратил? – Хан, ты же не рассчитывал, что первый у меня? – попытался отшутиться Хван, но, встретив серьёзный взгляд Джисона, бросил эту затею. – Я понимаю, к чему ты клонишь. Да, я обращал людей. Среди них даже были дети. Ни один из нас не просил о такой судьбе, но так случилось. Делает ли меня это плохим человеком? Решай сам. – А я уже решил, – силы постепенно начали возвращаться к Джисону. Ему удалось встать и указать пальцем на Хёнджина. – Никакой ты не человек. Ты труп. И место тебе в могиле. Я прекрасно понимаю, что не все Восставшие желали такой "жизни" – большинство из них принудили. Но ты как раз тот, кто обращает людей. Я не презираю Восставших. Я презираю тебе подобных. – Джисон, пожалуйста, хватит. У нас всё ещё остались чувства. Твои слова ранят меня, а я не хочу злиться на тебя. Мы говорим на очень... неоднозначную тему. Хёнджин предпринял попытку приблизиться к Джисону, но, увидев, как дёрнулся младший, тут же замер. Он продолжил говорить таким же мягким голосом: – Прошу: не воспринимай меня, как врага. Я искренне пытаюсь помочь тебе принять свою смерть. Не думай, что я обращаю каждого встречного по собственному желанию. У меня были личные мотивы для каждого случая. – Что за мотивы?! Я не подхожу тебе на ужин? – Хан уже не мог нормально мыслить. Всё, чего ему хотелось, – хорошенько вмазать по лицу Восставшему, сбившему его на машине. Но гада было уже не найти, а Хёнджин стоял прямо рядом и буквально напрашивался на пару нелестных слов. – Ты угробил мне жизнь. Из-за тебя пришёл конец моей любви! – Даже если и так, – тон Хвана похолодел, его терпение оказалось невечным, – ты действительно считаешь, что лежать тут, истекая кровью, лучше, чем стоять прямо передо мной "живим"? Я уничтожил твою любовь? Будь ты полностью мёртвым, что-то поменялось бы? – Чёрт, да! Чану будет плохо в любом случае. Он будет страдать и скучать по мне, но справится и продолжит жить дальше – он сильный. Разница лишь в том, что, если бы я окончательно умер, у него остались бы лишь светлые воспоминания обо мне. Теперь же я Восставший – главный объект ненависти Чана. – Ты не думал, что раз он способен возненавидеть тебя так быстро, то никогда и не любил? Джисон окаменел от такого заявления. Он принял бы оскорбления в свою сторону, ведь теперь чувствовал себя неполноценным. Но говорить подобное о Чане не позволит. Усталость полностью покинула Хана, поэтому он подошёл к Хёнджину и отвесил ему сильнейшую пощёчину, на которую был способен. Дополнительной мощи ей придавала ненависть к собеседнику. – Ты, мерзкое создание, не смей даже рот открывать в его сторону! Дай угадаю, смеешь говорить такое, потому что самого никто не любит? Конечно, никто не станет испытывать чувства к бессердечному во всех смыслах существу. Ты ужасен, раз обращаешь других против их же воли и позволяешь себе подобные высказывания. Желаю тебе поскорее найти свою вторую смерть. Не дождавшись ответа, Джисон рванул подальше от этого места, оставив Хёнджина в безмолвном оцепенении. Было ли это непринятие собственной вины, обида, боль от того, что Хан задел за "живое" или попытка осмыслить весь диалог? Джисон даже не пытался думать об этом: рассуждать о таком значит засорять собственный разум. Сейчас же ему надо было освободиться от эмоций. Убежать от них туда, где по его предположениям сможет скрыться ото всех. А именно в лес. Джисон двигался по неизвестной местности, пытаясь избавиться от собственных мыслей. Он ни разу не был в лесу и не знал его размеров. Некоторые подростки ходили туда на спор, но Хан постоянно отказывался – боялся. Пара человек даже утверждали, что наткнулись там на Восставших. Было удивительно и странно понимать, что место из детских страшилок больше не пугало Джисона, а их персонажи не могли навредить ему. Первые минуты бега единственной целью Хана было не врезаться в дерево на полном ходу. Он делал много крутых поворотов и не запоминал путь, поэтому засомневался, что однажды сможет выбраться. Но мысли не отставали, угрожая накрыть парня лавиной эмоций, поэтому Джисон прибавил скорости. Спустя время на ум стали приходить странные образы. Кроны деревьев превращались в изображения лица Чана. Утром они укроют Хана от смерти – солнечного света, – но останутся всё такими же недоступными. Джисон с радостью бы забрался на дерево, сорвал каждый отдельный листочек и сложил портрет любимого, но это означало бы уничтожить естественную красоту и гармонию. Поступать с Чаном, как Хёнджин поступил с ним, Хан не хотел. За кронами деревьев скрывалась луна, которая напомнила Джисону его нового знакомого. Её свет был схож с оттенком кожи Хвана. Хану привидилось, будто луна – это глаз Хёнджина, который держался на огромном расстоянии, но был способен следить за каждым движением младшего. Словно, говоря, что не бросит Джисона, Хван имел ввиду нечто большее, чем Хан мог представить. Эти образы были сродни галлюцинациям – возникали так же быстро, как и пропадали, не давая возможности осмыслить или разглядеть получше. Они одновременно успокаивали и будоражили воображение Хана. Вспомнив о Хёнджине, парень резко затормозил и уставился в ночное небо. Затем огляделся и прислушался. Ему удалось уловить журчание ручья – слишком тихое для такой беспокойной ночи. Тогда он вспомнил свой сон и понял, что находился в той же местности. Детали кошмара начали одна за другой всплывать в памяти Хана. Кровавая река, бледное лицо в отражении, "живой" парень... И вдруг Джисон осознал: человеком из сна был Хёнджин. Внешность, голос, манера речи – совпадало абсолютно всё. Эта догадка повергла Хана в ступор. Вещий сон? Неизвестная способность Восставших путешествовать в чужой разум? Вопросы и предложения, сопровождаемые неясным волнением, копились в разуме Джисона. Он продолжил свой путь, но уже неторопливым шагом. Мысли и эмоции давили слишком сильно, чтобы бежать. По дороге Хан прокручивал в голове сцены из сна, безуспешно пытаясь найти в них ключ ко всем ответам. Впереди возник очередной силуэт, скрытый туманом. На этот раз Джисону привидился незнакомец довольно низкого роста и спортивного телосложения. Он медленно гулял среди деревьев, внимательно оглядываясь по сторонам. Хан тут же узнал в молодом человеке мёртвого парня из сна, поэтому счёл его за очередную галлюцинацию. Лишь оказавшись на расстоянии нескольких метров от незнакомца, Джисон понял, что человек был реальным. Незнакомец не обратил никакого внимания на Хана, хотя точно почувствовал его присутствие. Джисон решил не отвлекать человека от его дел и собирался двинуться дальше, как вдруг что-то изнутри подсказало ему остаться. Действительно, сейчас ему было намного спокойнее, чем минуту назад. Наблюдение за неторопливыми движениями парня избавило Джисона от тревоги. Простояв без движения ещё некоторое время, Хан решился начать диалог: – Простите, что вы ищите? Я могу помочь? – Нет, – незнакомец всё так же не отрывался от своего занятия. – Я сам должен это сделать. Хотя, останься – ты не дашь мне передумать. – И чем вы заняты? – Хан осторожно осмотрел молодого человека. На шее у него красовался такой же шрам, как у Хёнджина. Возможно, они умерли при похожих обстоятельствах. – Если скажу – начнёшь отговаривать, – незнакомец сделал небольшую паузу, чтобы присесть и сорвать пару белых одуванчиков. Вероятно, именно их и искал молодой человек. Он встал и впервые за диалог посмотрел в глаза Джисону. –Лучше ответь: ты случайно не разбираешься в растениях? Даже после тысячи объяснений я так и не понял, как отличить осину от других деревьев. – По-моему, я видел её в той стороне, – Хан махнул рукой туда, откуда прибежал. Незнакомец без раздумий неспешно двинулся в этом направлении. Джисон последовал за ним. – А зачем она вам? Собираетесь сделать кол? Но вы ведь тоже Восставший, не так ли? Джисон даже сам не понял, как догадался. Самым очевидным признаком было само присутствие парня ночью в лесу. Также в глаза бросалась бледная и, наверняка, холодная кожа. Но Хану показалось, что после обращения у него появилось особое чутьё на людей и Восставших. – Не волнуйся, использовать его буду не на тебе, – отшутился молодой человек. – Пока расскажи, зачем ты бежал? Я понял это по звуку шагов, – интонация незнакомца была вопросительной, но выглядел он так, будто уже знал ответ. – При жизни это помогало мне избавиться от переживаний. Забыться. Сегодня кое-кто очень меня выбесил, и я хотел очутиться подальше от него. По дороге они сделали ещё несколько остановок, чтобы незнакомец мог пополнить свой букет. К одуванчикам отправились ландыши, цветущие веточки земляники, пара незабудок... Вместе они создавали очень светлое и нежное сочетание. Хан постеснялся спросить, кому предназначался букет, но видел, что этот "кто-то" очень дорог незнакомцу. Он тщательно подбирал цветы для своей композиции и явно был доволен работой. – Понятно. Заглушал психологическую усталость физической, ведь так? – Хан согласно кивнул. Это была максимально точная формулировка. – Позволь тебя огорчить, но с Восставшими этот трюк не сработает – мертвецы не могут выдохнуться. – Только сейчас Джисон заметил, что абсолютно не чувствовал боли в мышцах даже после столь интенсивной пробежки. Он огорчённо свесил голову. – Какой человек довёл тебя до такого состояния? И что заставило тебя так переживать? – Очевидно, собственная смерть, – Хан не хотел сразу выдавать незнакомцу всю правду, но тот молча шёл, ожидая продолжения. Джисону ничего не оставалось, кроме как заполнить неловкую паузу вопросом. – Почему ты тут один? Восставшие не объединяются в группы? – незаметно даже для себя Хан начал обращаться к Восставшему на "ты". Они оба были не в том положении, чтобы соблюдать формальности. – Не думай, что тебе удастся так просто съехать с темы. Я же вижу, что причины глубже, – незнакомец внаглую проигнорировал последние вопросы, что заставило Хана почувствовать раздражение. – Какая тебе разница? Мы никто друг другу, а мои переживания слишком личные. Защитная реакция Джисона снова была в действии. Поначалу он пытался вести себя вежливо с незнакомцем, пока тот не начал лезть не в своё дело. Видимо, их диалог пройдёт так же, как с Хёнджином: вначале спокойно, а к концу Хан убежит куда подальше от злости. – Прости. Я лишь хочу помочь, – незнакомец несколько секунд поразмыслил и продолжил. – Давай устроим обмен секретами? Я даже готов ответить на любой твой вопрос первым. – Идёт, – чуть погодя ответил Джисон. Поначалу он мялся, но потом пришёл к выводу, что Восставший явно знал нечто важное, это интриговало Хана. Незнакомец смог найти к нему верный подход. – В таком случае вот мой вопрос: зачем ты ищешь смерти? Даже не отрицай, я не такой глупый, чтобы не заметить очевидное. Самой первой подсказкой было желание незнакомца смастерить осиновый кол. Восставшему он не мог понадобиться ни при каких обстоятельствах. По крайней мере так считал Джисон. Менее очевидной зацепкой оказался язык тела: незнакомец двигался плавно и неспешно, не пытаясь найти укрытие перед рассветом, осматривался вокруг, стараясь как можно точнее запомнить последние минуты "жизни". Он вёл себя слишком спокойно, будто уже был не Восставшим, а полностью мёртвым. – Какие же правильные вопросы ты задаёшь, – грустно рассмеялся Восставший. Ему потребовалось несколько секунд, чтобы подобрать слова. Молодому человеку явно было неприятно рассказывать об этом, но он сам предложил игру в секреты, поэтому Джисон терпеливо ждал ответ. Наконец, Восставший собрался с мыслями и продолжил. – Я делаю это из-за обещания, данного себе несколько лет назад. Хочу предупредить: после моего рассказа ты можешь испытать отвращение ко мне, – парни наконец подошли к осине. Восставший положил букет рядом на землю и начал методично двигать ножом, срубая подходящий по размеру сук. – Для начала представлюсь. Меня зовут Со Чанбин. После этой фразы у Хана потемнело в глазах от шока. Он ни разу не видел брата своего парня и знал лишь его имя. Теперь же причина ненависти Чана ко всем Восставшим предстала перед ним во всей красе. Чанбин обратился несколько лет назад. Ритуал провёл Восставший, нанятый за деньги. Родные Со надеялись этим продлить ему "жизнь", но не учли голод обращённых. В итоге Чанбин сожрал всю семью кроме Чана, который в это время был на работе. Старший не любил рассказывать эту историю, поэтому Хан не знал подробностей, но этого хватило, чтобы он стал ненавидеть брата Чана. Видеть его теперь ищущим смерти было откровенно странно. Чанбин продолжил, будто не заметив реакции Джисона: – Ты ведь, наверняка, слышал историю о том, как из-за меня погибла моя семья, верно? В ту ночь я пообещал себе, что не причиню вред больше ни одному человеку или умру сам. Сегодня мне ужасно не повезло: я ехал на машине и сбил пешехода. Желая искупить свою вину, я попросил своего друга обратить несчастного. И вот теперь ты стоишь передо мной – "живой и здоровый". Хан не знал как реагировать. С одной стороны хотелось на месте расправиться с собственным убийцей и заодно отомстить брату Чана. С другой стороны Чанбин ведь и сам был на пути к самоубийству, помощь ему не требовалась. Джисон отшатнулся назад, пытаясь привести мысли в порядок. Он чувствовал, что должен возненавидеть человека перед собой, но что-то ему мешало. – Хан, ты имеешь право презирать меня всем сердцем. Клянусь, я больше не доставлю проблем никому на этом свете. Напоследок прошу: поговори со мной ещё немного, будто всё ещё не знаешь правды. Это не даст мне передумать. – Ладно, – чуть погодя ответил Джисон. Он увидел неподалёку несколько цветов и захотел добавить их в букет. Хан направился к ним и невзначай заметил: – Теперь твоя очередь задавать вопрос в нашем обмене секретами. – Точно, – движения Чанбина стали более суетливыми. Сук уже был отрублен, оставалось лишь заточить. – Ты так переживаешь из-за реакции Чана на твою смерть, ведь так? Хан предполагал такой вопрос, поэтому ответ не заставил себя долго ждать: – Скорее на обращение. Он ведь всей душой ненавидит Восставших, – Чанбин стыдливо склонил голову. – Я не знаю, что делать с нашими отношениями. Мёртвый не может встречаться с живым, да и я сомневаюсь, что Чан примет меня таким. – Что ж, переживания вполне оправданы, – старший пару секунд поразмыслил над ответом младшего. Ему искренне хотелось дать совет, помочь отношениям брата. – Но кое в чём ты неправ: я знаю человека и Восставшего, которые вместе несмотря ни на что. А по поводу Чана я и сам сомневаюсь, что в нём сильнее: любовь к тебе или ненависть к Восставшим. С улицы я пару раз наблюдал за вами, и у него в глазах просто бегущая строка "выходи за меня, самый потрясающий человек в моей жизни". Я не хочу давать ложных надежд, поэтому тебе будет лучше поговорить с ним лично. Если же он тебя не примет, Хёнджин – прекрасная жилетка для плача, – Восставший старался развеять серьёзную обстановку шутками. Хан бы и не подумал, что видит Чанбина в последний раз, если бы тот не держал в руках почти готовый осиновый кол. Тем не менее, Чанбину удалось успокоить Джисона. В тот момент Хан чётко понимал, что может довериться словам старшего. Он говорил это от чистого сердца и с полным пониманием ситуации, а не потому что тупо хотел продолжить диалог. Хан сел у сосны, облокотившись на ствол рядом с Чанбином, измученно протёр глаза руками и протянул: – Зачем Восставшим вообще чувства? Было бы легче умереть совсем или хотя бы стать бездушным зомби. – Тогда мир бы поглотил хаос похуже нынешнего, – усмехнулся Восставший со слезами на глазах. Он продолжил орудовать ножом, смахивая древесную стружку в другую сторону, чтобы она не попадала на Хана. – Кстати об этом. Хочу предупредить: избегай общества живых. Как только ты почуешь человека, все твои чувства притупятся голодом. Ты будешь словно наркоман, стремящийся принять дозу. Любые нормы морали вмиг забудутся. Но и не забывай питаться, иначе сойдёшь с ума от всепоглощаюшего голода. – То есть ешь людей, но при этом не ешь людей? – обобщил Джисон. Чанбин относился к нему, словно к младшему брату, старался помочь советом напоследок. Он даже начал симпатизировать Хану. Возможно, они стали бы хорошими друзьями, если бы не ряд печальных обстоятельств... – Нет, – Чанбина умилила шутка младшего. Он собирался объяснить Хану смысл своей фразы, но не смог. Ему неожиданно стало вдвойне стыдно, что он сбил такого замечательного человека. Лишил Джисона жизни, а Чана – возлюбленного, уговорил Хёнджина провести ненавистный ритуал, обрушив на него гнев Хана. Всю свою жизнь и после её окончания Чанбин доставлял окружающим сплошные проблемы. Поэтому он принял решение покинуть этот мир. От нахлынувших эмоций из глаз Чанбина полились слёзы. Удивительно, ведь он не плакал с детства. В такие моменты Чан обнимал младшего брата, шептал на ухо успокаиваивающие слова, называл сильным. В один из этих случаев он подарил Чанбину игрушечную свинку. Она помогала маленькому Бинни успокоиться, когда брата не было рядом. С тех пор прошло много времени. Свинка теперь принадлежит другому ребёнку, а маленький мальчик, плачущий по пустякам, бесследно исчез. Так думал Чанбин до этого момента. Несколько лет он упорно игнорировал свою грусть, не признавал, что тот самый мальчик продолжает жить в нём, но перед лицом смерти всё же невольно дал волю эмоциям. Руки тряслись, слёзы катились по щекам, нож выпал из ладони, а кол приземлился рядом. Хан не мог бездействовать, глядя на Чанбина в таком состоянии. Джисон осторожно обнял его, поглаживая по голове. Это заставило старшего мысленно вернуться в детство. Он вцепился в плечи Хана, как в последнюю опору. Буря эмоций поглотила его сознание, Чанбин даже не мог выговорить ни слова. Джисон вопреки своим противоречивым чувствам к парню прошептал: – Ты не должен этого делать. Твоя смерть не сделает лучше никому. Подумай хорошенько... – Нет, – до Хана донеслось тихое возражение, заглушённое всхлипами старшего. – Я плачу не из-за страха умереть, а из-за ужасного чувства вины. За свою жизнь я не совершил ни одного действительно доброго поступка – я лишь доставлял дорогим мне людям проблемы. Теперь, когда ты сидишь передо мной и утешаешь своего убийцу, я понимаю, каким был жалким. Я плачу, ведь осознал, что мне стоило умереть намного раньше, чтобы не вредить такому светлому и доброму человеку, как ты. Я твёрд в своём решении, несмотря на страх. Хан не знал, что ответить, поэтому молча сидел и обнимал парня. Ненависть к Чанбину сменилась чувством жалости. Но это не значит, что Джисон смог простить его за убийство семьи Чана и самого Хана. Понять – возможно, частично, но простить – ни за что. В лесу царила гробовая тишина, нарушаемая лишь стрекотанием сверчков и негромкими всхлипами Чанбина. Ещё было слишком рано для пения птиц – рассвет должен был наступить лишь через пару часов. Уже несколько минут парни сидели в обнимку, каждый погружённый в собственные мысли. Наконец Хан вспомнил, что Чанбин начал разговор о пище Восставших, но не закончил, прервавшись из-за нахлынувших эмоций. Джисон решил спросить старшего об этом, чтобы отвлечь от угнетающих мыслей. И чтобы Чанбин провёл последние минуты "жизни", не уткнувшись в плечо своей невольной жертвы весь в слезах. – Чанбин? Ты, кажется, начал говорить что-то о еде Восставших. Не расскажешь подробнее? – Да, точно, – слегка рассеянно произнёс парень. Он хотел быть хоть чем-нибудь полезным, поэтому перспектива поделиться с младшим собственным опытом и полезными знаниями приободрила его. Чанбину даже удалось прервать объятия и сесть ровно. – Есть два варианта: питаться живыми или падалью. Первые – это умершие не более часа назад, которых не успели обратить за это время. Они прекрасно насыщают и невероятно вкусны. Падаль – это давно умершие. Чем дольше человек мёртв, тем его вкус противнее, а насыщение от него меньше. Питаться можно даже Восставшими, умершими от осинового кола, но по ощущениям это напоминает помои. Есть даже те, кто ни разу не пробовал живых, например, Хёнджин. После последней фразы Хан стыдливо склонил голову. Пару часов назад он назвал Хвана мерзким и нагрубил ему, хотя тот был ни в чём не виноват. Хёнджин добровольно питался падалью, а Хана обратил по просьбе друга. Джисон действительно захотел извиниться перед Хваном за своё истеричное поведение. – Спасибо, что рассказал. И дал совет по поводу Чана. Я ценю твою помощь. – Не говори такого. Я ведь могу и передумать, – усмехнулся Чанбин, хотя понимал, что этого не произойдёт. Он взял в одну руку букет, а в другую – осиновый кол. Они с Ханом одновременно поднялись на ноги, глядя друг другу в глаза. Парни не могли решить: сделать это быстро и без лишних разговоров или соблюсти хоть какие-то формальности. Первым определился Джисон. Он начал свою прощальную речь, на ходу подбирая нужные слова: – Чанбин, перед тем, как ты уйдёшь, я хочу сказать тебе кое-что, – слова застряли комом у Хана в горле. Они казались ему глупыми в подобных обстоятельствах, но это был его единственный и последний шанс высказаться. Собравшись с мыслями, Джисон выпалил на одном дыхании – если это выражение ещё применимо к Восставшим: – Я не смогу тебя простить, как ты и сам прекрасно понимаешь. Ты разрушил не только мою жизнь, но и жизнь Чана. Конечно, всё это было не со зла, но нельзя отрицать твою вину в случившемся. – В ответ Чанбин обречённо кивал, а его лицо становилось всё мрачнее. Он молча, смиренно принимал свою судьбу и мысленно соглашался с каждым словом Джисона. – Тем не менее не могу не восхититься твоим мужеством. Ты попытался исправить свои ошибки – хоть и довольно странным способом, – а теперь готов понести наказание. Я благодарен тебе за это. И поверь, я пронесу твой образ благородного убийцы в голове через года. Чанбин грустно усмехнулся – его практически сравнили с Робин Гудом. Мысленно он сократил монолог Хана до фразы: "Ты благородный неудачник," – и счёл её довольно точной и красивой. Возможно, она удачно смотрелась бы на его надгробии – пафос любит краткость. Жаль, что могилу ему никто рыть не собирался. – Спасибо, Хан, – дрожащим от слёз голосом произнёс Чанбин. Кол был готов, но старшему тоже захотелось соблюсти формальности и произнести предсмертную речь. – Я планировал совершить это в одиночестве, но теперь, видимо, должен что-то сказать. Джисон, мне искренне жаль, что из-за меня твоя судьба сложилась подобным образом. Обещаю больше не доставлять проблем. Хёнджин хорошо ориентируется в лесу, поэтому вскоре найдёт нас. Прошу, не отвергай больше его помощь. Слушайся Хвана, как старшего брата, и будешь в безопасности. Он искренне готов позаботиться о тебе. Теперь скажу про Чана. Пожалуйста, постарайся объяснить ему, что многие Восставшие сами проклинают свою судьбу. Надеюсь, вашим отношениям суждено будет продолжаться. Кстати, – Не выпуская из руки букет, Чанбин трясущимися пальцами достал из кармана клочок бумаги, сложенный в несколько раз. – Я написал письмо брату. Изначально я рассчитывал, что его найдёт Хёнджин и положит в почтовый ящик. Но тебе будет легче передать его Чану, поэтому прошу, выполни мою последнюю просьбу, – Джисон молча забрал письмо и положил в карман джинсов. – Только, пожалуйста, не читай. Я стесняюсь. Ах, да, чуть не забыл: этот букет я собирал для Хёнджина – он обожает цветы. Передай ему, что это благодарственный подарок от меня. За то, что провёл ритуал этой ночью. В ближайшее время Джинни будет очень тяжело, хочу поддержать его морально после смерти. Монолог Чанбина произвёл впечатление на Хана. Видимо, Восставший давно обдумывал свою смерть, раз успел предупредить Хёнджина и написать брату прощальное письмо. Джисон подавил желание выбросить осиновый кол куда подальше и обнять Чанбина как можно крепче. Он лишь продолжал стоять абсолютно без движения. Парни находились посреди леса. Через пару часов наступит рассвет, но никто из них его не встретит. Один расстанется с "жизнью" намного раньше, а другой будет прятаться от солнца, пытаясь эту "жизнь" сохранить. На удивление атмосфера была слишком умиротворённой для столь кровавой ночи. Не было слышно даже собственного дыхания, ведь его попросту не было. Но тишина не давила, а наоборот – приятно обволакивала. Ещё с полминуты они простояли, не издавая ни звука, – слова были излишне. Лица парней не выражали эмоций – чувств было слишком много. Глядя друг другу в глаза, каждый искал причину остаться или повод уйти, но ни того, ни другого не было. В конце концов тишину нарушил сдавленный стон Чанбина. Осиновый кол прорезал его плоть в районе сердца и принёс моментальную смерть. На этот раз окончательную. Тело упало на спину, открывая взору расслабленное и абсолютно спокойное выражение лица. Руки и букет полностью скрывали орудие убийства, торчащее из груди, которое Чанбин самостоятельно изготовил и применил. Крови не было, ведь сердце мёртвых не бьётся, поэтому создавалось ощущение, будто парень просто прилёг поспать. Вечным сном. Лишь теперь Хан понял, что частично был виноват в смерти Чанбина, вовремя его не остановив. Сам того не осознавая, Джисон отомстил за себя и семью Чана. Было слишком странно не ощущать вины за содеянное. Хан присел на колени перед трупом. Он поправил букет, осторожно прикрыл веки Чанбина и поцеловал мёртвое тело в лоб. Напоследок Джисон прошептал слова, которые, по его мнению, хотелось бы услышать обоим его новым знакомым: – Теперь я обещаю ценить "жизнь".