silverfish

      в стенах дыры, на щеках, кажется, тоже. вонён всегда говорила, что у юджин слишком уж милые ямочки, так почему бы не сделать их глубже?       юджин широко улыбается, поглаживает вонён по голове и тихо шепчет:       — моя серебрянная рыбка…       — милая… — слабо отвечает вонён. — я голодна… очень…       юджин кивает, без лишних слов протягивает чан цветочный горшок. шелест бумаги. несколько укусов — и от горшка не остаётся ничего, словно его никогда и не было.       — умница, — хвалит юджин, и вонён, довольно зажмурившись, скручивается калачиком на её коленях.       пружина, пробившаяся сквозь шершавый картон, больно впивается в ногу.

***

      сколько времени прошло? хотя какое это имеет значение? рядом с любимыми оно замедляется… или ускоряется… или… просто исчезает? да, именно так.       с вонён юджин находится как бы вне времени, в другом мире, в котором нет места никому, кроме них двоих.       и только многочисленные сёстры вонён могут вторгаться в их личное пространство, существовать в их реальности. только с ними чан делится своей едой. любой едой, кроме, конечно же, своей любимой бумажной куклы.       и в этот раз приходят они. заползают в дыры, которые проделали сами в попытках утолить свой вечный голод.       — ах, милая, ты так похожа на свою семью!       сёстры сжирают тусклую лампочку, повисшую под потолком на толстом проводе, старый ковёр и дверную ручку. замурованы в комнате? что ж, это не имеет значения.       сегодня они ещё более голодны, чем обычно.       — они давно не ели, — поясняет вонён, но юджин это и не нужно.       ан давно перестала обращать внимание на странное семейство своей серебрянной рыбки, на дырявую комнату и вечную мерзлоту. ничего, кроме чан вонён, не имеет значения.

***

      прошло несколько дней. сёстры наелись, ушли. когда-нибудь они вернутся вновь, но… ничего уже не будет.       ничего.       никого.       нетронутыми они оставили лишь старое кресло и бумажную куклу.       однако вонён хоть и щедра, её аппетиты велики. наверное, она хочет есть даже чаще и больше своих серебристых сестричек.       и это так мило.       юджин стоит в углу комнаты и зачарованно наблюдает за тем, как вонён обеими руками вытаскивает мякоть из дыры в шершавом картоне.       — тебе вкусно, милая? — озабоченно спрашивает ан. — может, мне стоит дать тебе что-нибудь своё?       — на десерт, — отвечает вонён, тяжело дыша, чавкая и запихивая в рот огромные бумажные куски. — я хочу всю тебя на десерт.       юджин снова улыбается, на щеках снова проступают глубокие ямочки, и вонён, наконец покончив с креслом, подходит ближе. юджин смутно видит её стройные очертания — глаза уже привыкли к темноте.       — ты прекрасна… — шепчет чан, осторожно дотрагиваясь до дыры на щеке ан. — ты произведение искусства, созданное специально для меня!       юджин улыбается ещё шире.       — идеальная… — продолжает вонён, откусывая прядь коротких волос. — неповторимая…       десять пальцев.       девять.       восемь.       две ладони.       ладоней нет.       — ты такая вкусная, — мычит вонён. — надеюсь, ты счастлива… просто скажи, что ты счастлива…       два глаза.       темнота.       — счастливее, чем когда-либо ещё…       две ноги.       одна.       грохот.       — я люблю тебя.       одна голова.       — и я тебя, — хрипит юджин.       хруст.       головы больше нет.

***

      юджин могла бы проснуться в холодном поту, однако по ночам она уже давно не потела — вонён всегда оставляла окно открытым и перетаскивала одеяло на себя.       пару дней назад рей, внезапно погрузившаяся в изучение психологии, сказала юджин, что сны всегда имеют тайное значение.       — глупости какие-то, — мотает головой, ёжась от холода. — вони говорит, что психология — лженаука.