Больше не сравнивай

      После работы Чан заезжает в цветочный, скорее по привычке, тыкает в первый попавшийся букет, упорно игнорирует вопросы продавца о вкусе омеги, для которого предназначен букет. Действительно он не знает, какие цветы любит Сынмин. Копается в памяти, но файл не обнаружен.       Паркуется, обращает внимание, что в окнах тусклый свет. Уже на лестнице, поднимаясь на третий этаж, он чувствует, что-то необъяснимое, вызывающее трепет. Он вводит пароль и замок приветливо пищит. Чувства, как по щелчку пальцев, обостряются — в квартире непривычно жарко и тихо, а приторный запах спелого персика облепляет, проникает в ноздри, оседает в гортани и не даёт сделать глубокий вдох. Запах течного омеги, пробивается, даже через его бракованное обоняние. Член наливается и давит на ширинку. Чан спешит разуться и вымыть руки, чтоб, не дай бог, не вызвать недовольство хозяина квартиры.       — Сынмин? — окликает Чан.       — Я в спальне, — голос звучит странно, непривычно высоко. Чан спешит, забыв о букете. Он открывает дверь и застывает на пороге, не в силах отвести взгляд.       Минни в коротком шёлковом халатике, едва прикрывающем ягодицы и член, сидит на кровати. Его очки на тумбочке и взгляд расфокусировано скользит к гостю.       — Альфа помоги мне! — просит он и кокетливо подтягивает ворот халата, который успел оголить плечо.       Чан торопится раздеться и в одном белье залезает на кровать, привлекая Минни к себе. Его аромат дурманит, и Чан целует жадно, спускается на шею, вылизывает. Тело покрыто испариной, обдаёт жаром. Сынмин стонет и извивается, будто это доставляет ему неимоверное наслаждение. Халат болтается где-то на талии, пока Чан покрывает грудь жадными поцелуями. Где-то на отшибе подсознания проскакивает мысль о том, насколько же это всё нереально.       Руки Минни скользят по мускулистой спине, оставляя неглубокие царапины подпиленным ноготками. В длинных пальцах достаточны силы, чтоб продавить мышцы, вызывая стоны облегчения. Он массирует плечи, пока альфа облизывает его член, изредка погружая целиком в рот. Сынмин старается не двигать бёдрами, чтоб не разрушить образ омеги. Чан оставляет истекающий член в покое и принимается выцеловывать стройные бёдра, украшает небольшими следами, клеймит. Щекочет мелкими поцелуями под коленкой. Сынмин не выдерживает и вырывает ногу из цепкой хватки.       Он переворачивается на живот и выпячивает задницу из которой вытекает приторная персиковая смазка, при каждом движении бедер.       Промежность блестит, и Чан понимает намёк, принимается вылизывать, пропихивает кончик языка, балдея от крышесносного аромата омеги. Он торопливо просовывает два пальца на пробу, и они погружаются без малейшего сопротивления. Сынмин стонет, прогибается сильнее, насаживается, выпрашивая большего. Альфа растягивает терпеливо, несмотря на свой ощутимый дискомфорт. Он вытирает пальцы о трусы и спешит от них избавиться.       Чан привычно достает из тумбочки презерватив, но всхлип Минни выбивает почву из-под ног:       — Альфа повяжи меня, дай мне узел.       Шестерёнки в голове со скрипом тормозят, руки сами переворачивают омегу на спину, и накачанное тело накрывает, вдавливая в матрас. Первые стоны, скорее облегчения, разносятся по комнате. Чёрный перец переплетается с персиком, создавая пряный запах возбуждения. Чан толкается, не щадя омегу под собой, вбивается до основания, жадно целует. Пот течёт по вискам и спине — рядом с омегой нереально жарко, ноги так и норовят соскользнуть с крепкой талии, пока Минни не скрещивает лодыжки на пояснице. Чан не знает сколько длится эта гонка, хочется остаться в этом сладком моменте навечно.       Он чувствует на животе липкость, но не останавливается. Закидывает изящные ножки себе на плечи и продолжает вколачиваться, несмотря на скулёж Минни. Отстраняется и рывком, словно тряпичную куклу, переворачивает и наваливается сверху. Сознание требует пометить этого омегу, но он сдерживается. Он продолжает скользить, распыляясь сильнее, целует влажную спину, оттягивает ворот халата, чтоб добираться до сведённых лопаток, легонько кусает. Минни под ним полностью растекается, перестаёт контролировать тело и утыкается лицом в подушку, скулит.       Чан изливается глубоко внутри и заваливается на бок, утягивая омегу, чтоб переждать сцепку. Узел формируется, связывая их. И до помутнённого мозга Чана доходит, что внутренний зверь все время спал. Медленно, будто сквозь пелену марева пробивается: в его руках никакой не омега. Узел разбухает, а Сынмин буквально плачет. Чан пытается выйти, но слишком поздно. Остаётся только сжимать в объятиях покрепче и утешать.       Спустя мучительные, физически для Сынмина и морально для Чана, двадцать минут, Чан покидает растянутую дырку. Он бережно подхватывает полубессознательного бету, и несёт в ванную комнату. Открывает горячий кран и опускает в ванную, тело расслабляется, и Сынмин благодарно улыбается.       — Проветри, пожалуйста, в квартире и включи кондиционер, — шепчет привычным голосом.       Чан выходит, прикрывая дверь. Он спешит выполнить поручение и приносит баночку с любимой газировкой в ванную. Садится на пол возле руки Сынмина, будто послушный пёс, и дожидается пока тот попьёт.       — Что это было? — после долгих колебаний решается спросить.       — Я хотел почувствовать себя омегой, которого ты так хочешь, — прикрывая глаза, будто без сил, отвечает Сынмин. — Тебе понравилось? Как твой зверь? Наконец-то, доволен?       — Не надо так больше, я мог тебе навредить, — Чан обхватывает лапищами длинные пальцы, гладит каждый сустав. — Зверь не проснулся, его не провести искусственными феромонами, — целует кисть, переворачивает и оставляет невесомый поцелуй на запястье.       Глаза Сынмина ошарашенно раскрываются и он смотрит неверяще на альфу.       — Совсем? Ничего? — беззвучные слезы катятся по щекам и шее, пока не растворяются в горячей воде.       — Прости меня, Сынмин, если я когда-нибудь тебя обидел словом или делом. Ты не должен доказывать, что ты омега. Ты мне нравишься таким, какой ты есть. Ты же знаешь, что я не так, как другие, ощущаю запахи и мне всё равно, что ты бета.       — Ложь, — одно слово кидает и выдёргивает руку, погружая её в воду. — Уходи, — снова стальной тон, — Я напишу, потом.       — Почему ты меня постоянно прогоняешь? Я не хочу уходить, я хочу быть с тобой, не только ради секса, ты мне действительно нравишься. — Судорожно выпаливает Чан всё, что приходит на ум.       — Это всё ложь! Пошёл вон!       Чан медленно встаёт, и не глядя, выходит из ванной. Не поднимая головы, одевается. И только на кухне вспоминает о букете и ставит тот в вазу. Дверь блокируется с тихим хлопком.       Сынмин выходит из ванны, едва промакивает тело полотенцем, заваливается на кровать, хранящую запах секса и смесь их ароматов.       Только когда он слышит, как заводится двигатель машины и стихает, едва машина скрывается за поворотом, он отпускает контроль, заливая подушку горькими слезами.

***

      Три дня пролетают незаметно для Чана. Новые стажёры сдавали ему практический экзамен. Квартальные закупки требовали дополнительных глаз, потому что Джисон схоронился под завалами накладных и не вылезал до позднего вечера. Вдвоём дело пошло бодрее, но сидели на складе от рассвета до заката, выползали еле живыми и спасибо, что на своих двух, а не на четвереньках.       На третий день приезжает Феликс на своей адской тарантайке, с огромным термосом супа с водорослями и контейнерами курочки. Как заботливая наседка ходит вокруг альф, проверяя, чтобы всем хватило. Нежно треплет по макушке Джисона, притаскивает себе маленький табурет и садится рядом с ним, переплетая пальцы свободной руки. Они будто проваливаются в какой-то свой мирок, превращаясь в двух неразлучников, которые воркуют о чём-то своём.       Чана эта картина умиляет, вызывая знакомое тянущее чувство в груди. Он в очередной раз бросает взгляд на экран. За эти три дня Сынмин так ни разу и не написал. Это не впервой, но в этот раз поганое чувство скребётся где-то под ложечкой. Он открывает мессенджер и вбивает короткое сообщение. Чан: Привет, как ты?       Серая галочка остаётся одинокой.       После обеда он поднимается в кабинет и набирает, несмотря на возможное недовольство. Абонент недоступен. Волна тревоги поднимается, сжимает холодной рукой горло. Он не дожидается окончания рабочего дня, прощается с мастерами на ходу и прыгает в машину. Двадцать минут и он у дома Сынмина. Перескакивает через ступеньки, стучит в дверь, но ответа нет. Он набирает знакомый до боли код, но замок оповещает об ошибке. Набирает снова — ошибка. Снова звонит — недоступен.       Ярость поднимается десятиметровой волной: он злится на себя, на Сынмина, на этот ублюдочный замок, выдающий ошибку. Чан прислоняется спиной к двери и сползает на пол. Холод немного отрезвляет, но пару раз хочется приложиться затылком, и он себе не отказывает в этом маленьком удовольствии.       Сколько он так сидит, нет ни малейшего представления. Солнечные лучи не попадают в подъезд, а перевернуть телефон, лежащий рядом на полу, нет никаких сил.       — Что ты тут забыл? — выдёргивает из пустоты знакомый голос. Чан разлепляет веки, смотрит снизу побитой собакой. Сынмин одет как всегда с иголочки, держит свою дорогущую сумку в одной руке, а телефон в другой.       — С тобой всё хорошо? Я звонил, ты не отвечал. Я волновался. — Чан встаёт, но затёкшие ноги еле его держат. — Я пришёл, а тут другой код.       — Да, отлично, спасибо за беспокойство, я знаю. Я тебя заблокировал и сменил код. — немного задрав подбородок отвечает Сынмин, избегая смотреть в глаза.        — Что это значит, Минни? — неверяще смотрит, пытаясь подойти поближе, взять за руку.       — Это значит, что я с тобой расстаюсь. Не приходи сюда больше. — Он обходит альфу и, приложив палец к сканеру, быстро проскальзывает в квартиру, блокируя дверь.       Чан ошарашенно поворачивается и делает шаг к двери.       — Объяснись! Ким Сынмин! Какая муха тебя укусила? — Крис тарабанит по двери, пинает пару раз. Естественно, безрезультатно.       — Пошёл вон! И не приходи сюда! — еле слышно доносится из-за двери. — Не ищи встреч со мной, ты уже в прошлом.       Единственное, что остаётся Чану, это стоять и сжимать кулаки от бессилия.       Ничего лучше, чем пойти в качалку, для непьющего человека ещё не придумали. Он заезжает домой за спортивной одеждой, но на тумбочке видит канвас с фотографией Сынмина на каком-то празднике.       Если бы он умел плакать, то обязательно пустил бы слезу. Но Чан не плакал с младшей школы. Вот и сейчас глаза сухие. Он хватает фотографию и выкидывает в мусорное ведро. Почти без сожаления, почти.       Зал приглашающе распахивает стеклянные двери, и грустные мысли сразу вытесняются на второй план. Крис разминается, бегает с полчаса, максимально очищает голову от тоскливых размышлений.       Несколько подходов приседаний и становой тяги, и единственная мысль Бан Чана — как бы доползти до раздевалки. Мышцы ног забиты и дрожат, пот катится градом, грудь тяжело вздымается после предыдущего подхода. Он прислоняется к холодному столбу виском, переводит дыхание. Веки устало прикрыты, воздух с шумом втягивается через нос.       До него доносится едва ощутимый кисло-сладкий аромат, что-то тропическое. Крис распахивает веки и замечает троих молодых ребят, выходящих из раздевалки, и направляющихся за разделительной стенкой до пояса в сторону выхода.       Первым идёт брюнет с раскосыми лисьими глазами, за ним ещё двое с какими-то цветочными ароматами, которые Чан не в состоянии распознать. Таймер пищит об окончании перерыва, и он возвращается в раму, выполняет последний подход тяги на сегодня.       Вес на пределе, вены на руках и шее вздуваются, но он продолжает раз за разом подниматься. Когда Чан возвращает штангу на раму, он поднимает взгляд. А напротив за ограждением стоит лисёнок, и неотрывно смотрит на него. Чан озирается по сторонам, но друзей того не наблюдает.       Лисёнок мило улыбается, демонстрируя такие же ямочки, как у самого Чана, коротко кивает и тоже покидает зал, вслед за друзьями.       До Чана доходят отголоски, и он понимает, что это за тропический аромат. Это не омега, это кусочек грёбаного ананаса. Второй любимый фрукт, после персика. Снова мысль о персике вызывает сожаление, но он быстро отгоняет её от себя и направляется в раздевалку.