Тени наших звезд

      Когда на сонный и прохладный Лондон опустился лиловый вечер — густой, бархатный, как чернила на пергаментнте, — Гермиона закуталась в шаль, достала из шкафа самую непримечательную мантию и заставила себя не проверять волосы в зеркало в третий раз.       Это ведь просто визит. Просто ужин. Просто Снейп, Нарцисса и семья Малфоя в полуформальной обстановке. Просто её напарник, с которым у них, на минуточку, «прикрытие», настолько убедительное, что даже Крукшанкc хмурился, когда они находились в радиусе полутора метров друг от друга.       — «Знакомство с родителями, Малфой?» — тихо пробормотала она в пустоту квартиры, застёгивая плащ. — «Мы точно к этому готовы?»       Ответ эхом отозвался из её же памяти. Он усмехнулся тогда, у лифта:       — «У нас нет выбора, Бонни Грейнджер. Ни времени, ни отговорок. Зато будет зелье. И, возможно, мёдовые пирожки от моей матери — если день сложится удачно.»       Гермионе не пришлось звонить — дверь распахнулась раньше, чем она подняла руку. На пороге стоял Скорпиус, сияющий, как лампа под Люмосом, с лицом человека, который ждал её весь день и всё-таки дождался.       — Мисс Гермиона! Вы пришли! — радостно воскликнул он и, не дожидаясь приглашения, вцепился ей в руку. — Папа говорит, что мы опоздаем к ужину, а дедушка не любит, когда кто-то опаздывает, но я сказал, что вас надо дождаться. Потому что вы важная. Самая.       Гермиона рассмеялась — тихо, как будто не хотела спугнуть момент.       — Самая, значит? Даже важнее дедушки?       — Конечно. У дедушки зелья, а у вас — мозги. Без них зелья не работают, — совершенно серьёзно ответил Скорпиус и потянул её вглубь дома. — Папа говорит, что с вами можно обсуждать стратегию, как со взрослыми. Даже если вы… ну, девочка.       — Великодушно, — хмыкнула она, позволяя увести себя в холл. — И что же вы с дедушкой планируете?       — Он пообещал показать мне, как делать охранные амулеты, а бабушка — сводить в Лувр. Но я ещё надеюсь, что мы с ним пойдём на рыбалку! — добавил он с неподдельным восторгом. — А потом я научу его играть в магические шахматы. Он не умеет. Представляете?       — Трудно, — улыбнулась Гермиона, поправляя шаль. — Но, пожалуй, поверю на слово.       Дом был… совсем не таким, каким она его представляла. Нечто между изысканным приглушённым стилем и утонченным минимализмом: старинные книжные шкафы, мягкий свет, много дерева, много света и — никаких пафосных трофеев.       Он был живой. Населённый жизнью, но не шумной, а тихой, внимательной. Гермиона подумала, что это идеальный фон для человека, который всю жизнь держался на грани между тьмой и светом. Для человека, который знал, что грань — это не линия, а пространство. Пространство, в котором надо уметь жить.       — Мисс Гермиона? — тихо позвал Скорпиус. — А можно вам задать глупый вопрос?       — Обожаю глупые вопросы, — кивнула она.       — А вы не боитесь дедушку?       Она чуть замялась. А потом, посмотрев в его серьёзные глаза, сказала честно:       — Боюсь не его. Боюсь, что однажды он окажется прав.       — Папа тоже боится. Он говорит, дедушка всегда видит чуть больше, чем хочется услышать.       Гермиона прикусила губу и подумала, что, возможно, Малфой никогда не делился с сыном историей, как однажды Снейп действительно увидел больше. О том, что в последний раз, когда она ступала на порог дома Малфоев, её пытали. Беллатрикс. И только один человек из всей родни не стал смотреть в другую сторону.       Тот, кто в финале выволок их полуживыми, окровавленными, и шепнул:       — С меня хватит. С вас — тоже.       Потом были зелья, бинты, странные фразы про то, что «взрослые с Хоркруксами сами разберутся», и про Дамблдора, который, по мнению Снейпа, был «идиотом в жизни и остаётся таковым даже в посмертии».       Это был момент, когда у Гермионы в голове прояснилось.       Что белое не такое уж белое, а чёрное не всегда плохо пахнет. Иногда оно пахнет лавровым листом и горькими каплями на рану.       И, возможно, именно тогда она впервые подумала, что, чтобы выжить, надо не просто сражаться. Надо видеть. И принимать.       И вот теперь — она возвращалась.       К этим людям.       С Малфоем. С его сыном. С собой. Уже не на войну. А — за зельем. За советом. За шансом, что этот финал будет другим.       — Пойдём, — сказала она Скорпиусу. — Нам пора. Никто не любит, когда опаздывают.       В каминной Гермиону ждал Малфой — неспешно листал газету (не ту, в которой что-то читают, а ту, за которой прячутся от реальности), Скорпиус уселся на пол и принялся старательно укладывать в дорожную сумку свои самые важные вещи: старую пиратскую карту, двух криво нарисованных гоблинов и метлу (которая, к слову, укладываться категорически отказывалась).       — Она не хочет, — вздохнул Скорпиус. — А бы так хотел поиграть с дедушкой в Квиддич.       Гермиона рассмеялась:       — Давай уменьшим ее и упакуем, пока папа не видит.       — Я всё слышу, — бросил Малфой, не поднимая глаз.       — Тем хуже для тебя, — отозвалась она, пряча улыбку.       Скорпиус, как и полагается настоящему разведчику в бою, бодро вышел первым. А за ним — они. Рука к локтю, взгляд — в огонь. Она была почти уверена, что его пальцы сжали её крепче, чем требовалось по протоколу.       Париж встретил их запахом розмарина, мягким светом фонарей и тишиной, в которой звучало чуть больше, чем обычно. Особняк Нарциссы находился чуть за городом — дом из белого камня, затенённый виноградной лозой, словно вырванный из другой эпохи. Гермиона уже знала, что здесь нет ничего случайного. Даже цвет перил на веранде соответствовал той самой палитре, которую предпочитала Нарцисса в 1986 году. Вроде бы из уважения к себе — или в наказание себе же, точно сказать было сложно.       Здесь не было вычищенных до зеркального блеска аллей, не было белых павлинов с холодными глазами, не было величия, давящего на грудную клетку, как тугой корсет из фамильных ожиданий. Вместо этого — запах цветущих роз и звенящие голоса певчих фонтанов, из которых мягко лилась чарующая мелодия воды. В саду цвела ночная фиалка, тихая, чуть пряная, почти застенчивая — любимый цветок леди Нарциссы.       Это место не было демонстрацией крови и денег. Оно было убежищем. Домом.       — Я говорил, — негромко сказал Малфой, когда они вышли на гравийную дорожку, ведущую ко входу. — По вечерам здесь лучше всего. Можно улизнуть от лекций и бдительного взгляда крестного, и просто… спрятаться в саду. Никто не найдёт. Особенно если взяться за руки и очень быстро исчезнуть за розами.       Гермиона едва заметно усмехнулась.       — Твой план — спрятаться от Снейпа в его же саду?       — Хочется верить, — пожал плечами он. — Иногда я всё ещё наивен.       Когда двери особняка распахнулись, их встретила домашняя эльфийка — изящная, как акварель, с идеальной осанкой и кружевной сорочкой с брошью на вороте. Выглядела она так, словно только что сошла с иллюстрации к книге «Аристократический уклад в эпоху после Войны».       — Леди Цисса и мастер Снейп ожидают вас к ужину, — отрезала она строго и, слегка склонив голову, отошла в сторону, пропуская гостей внутрь.       Малфой виновато усмехнулся, пожимая плечами:       — Сначала манеры. Потом — бизнес. К тому же… моя мать печёт шикарные абрикосовые пироги. А крестный — варит наливку, которая сначала кажется водой, а потом заставляет раскрыться как цветок под Империо. Тебе понравится.       Гермиона посмотрела на него с подозрением, нахмурив брови:       — Что ты им сказал?       — Всё, как есть, — небрежно отозвался он. — Что мы почти добрались до разгадки. Что всё идёт по плану. И что я привез ту, без кого бы этого не было.       — Не слишком ли они верят в нас?       Ответ пришёл не от него.       — Кто-то же должен, мисс Грейнджер, — прозвучало с балюстрады второго этажа, и Гермиона вздрогнула — не от страха, а от того, насколько мягким оказался голос.       Нарцисса Малфой спускалась по лестнице в тёмно-синем платье, как тень луны на воде — беззвучно, грациозно, почти эфемерно. И всё же, она была настоящая. Живая. В её глазах не было ни осуждения, ни отчуждённого благородства. Только… усталость и достоинство. И, возможно, тёплый интерес.       — Добро пожаловать, — сказала она просто. — Домом это место может стать не сразу. Но, поверьте, оно умеет принимать.       Ужин был в тёплой каминной. Комната была камерной, почти уютной — не вычурной. На стенах — колдографии и пейзажи. На полках — книги, книги, книги. Гермиона отметила тома по зельеварению, манускрипты на старофранцузском, редкие трактаты об Окклюменции. И вдруг… ей стало спокойно.       За столом — четыре прибора. Без слуг, без официоза, без давления фамилии. Только люди. Сложные, неоднозначные. Но — люди.       Северус Снейп сидел во главе стола, тонкий, серый, как утренний туман, с неизменным выражением «мне-это-не-нравится-но-я-всё-равно-здесь». Он лишь кивнул при её появлении. Но в этом кивке Гермиона уловила гораздо больше, чем могла бы сказать речь. Признание. Уважение. Или, как минимум, факт: она выдержала.       — Вишневая наливка, — произнёс он с видом алхимика, предлагающего эликсир.       — Она слишком сладкая, — заметила Нарцисса, наливая себе немного. — Но мы сегодня позволяем себе быть мягкими. Всё-таки не каждый день в доме появляются те, кто идёт против системы. И выживает.       Гермиона слегка покраснела. Малфой усмехнулся и мягко коснулся её руки под столом. Приём оказался… неожиданно искренним. Они говорили о многом — о магических протоколах, об охранных системах, о зельях, которые способны изменить реакцию крови на яд. Снейп, как всегда, отвечал на три вопроса, которых ты еще не успел задать. Его глаза были колкими, но голос — ровным.       А между этим — пирог. Нежный, абрикосовый, с ванильной крошкой. Чай с душицей. И смех. Да, настоящий смех — когда Нарцисса рассказывала, как Снейп однажды заблудился в Лувре и вышел из него через подсобку с надписью «только для персонала».       Гермиона улыбалась чаще, чем ожидала. И не потому, что играла роль. Просто — было хорошо. Был этот особенный свет, что зажигается в доме, где тебя приняли. Где тебе не аплодируют, но подают вторую ложку варенья, не спрашивая, достаточно ли тебе сладкого. Где никто не говорит: «молодец», но все замолкают, когда ты начинаешь говорить.       На секунду ей вспомнились её родители. Мама, разливающая чай, папа, читающий газету вслух, запах яблочного пирога и старые виниловые пластинки по выходным. И она вдруг поняла — у нее был дом. И она теперь — больше не одинока.       Когда они вышли в сад, уже темнело. Малфой держал её за руку. Магические огоньки расцвели среди цветов, фонтаны пели ту самую мелодию, что слышалась с улицы. Сад был весь в тенях и бликах. Как они. Как их прошлое. И, возможно, как их будущее.       — А ведь я боялась, — призналась она ему вполголоса. — Что всё будет… чужим.       — Оно было чужим. Но теперь — нет, — ответил он просто.       — Почему?       Он посмотрел на неё с той глубиной, которую она всё ещё училась выдерживать.       — Потому что ты со мной.       И в эту секунду, среди винограда, огоньков и вечерней французской весны, Гермиона поняла: возможно, дом — это не стены.       Дом — это тот, кто держит тебя за руку.       После короткой прогулки по саду, когда вечер окончательно утонул в парижской темноте, а воздух пропитался цветами и фонтанным пением, всё та же эльфийка Мэгги снова появилась рядом, как всегда — беззвучно, будто часть дома.       — Госпожа Нарцисса укладывает молодого мастера, — сообщила она негромко, с тем особым тоном, в котором было чуть-чуть гордости и много нежности. — А вас приглашают в кабинет мастера Снейпа. На кофе. И бренди.       Малфой только закатил глаза:       — Звучит как «предварительная казнь в уютной обстановке». Пошли, Грейнджер. Не оставим его в одиночестве в этот прекрасный вечер… занудства.       — Он ведь слышит, — прошептала Гермиона, поднимаясь по лестнице следом за ним.       — Он всегда слышит, — вздохнул Драко. — Даже когда спит. Даже когда не в комнате. Это — крестный.

***

      Кабинет профессора был… элегантен. Именно так: не вычурен, не строг — элегантен. Тёплый свет от камина мягко ложился на кожаные кресла, отбрасывая мерцающие тени на полированные книжные шкафы. Всё здесь дышало точностью и порядком: стеклянные вазы в тёмно-зелёных тонах, старинный подсвечник с вкраплениями серебра, стопка свежих пергаментов, аккуратно выровненная у чернильницы.       На полке стоял крошечный стеклянный шар, внутри которого бесконечно кружился летний дождь. Вечный. Заколдованный.       Снейп ждал у двери. И начал говорить ещё до того, как они прошли половину комнаты:       — Итак. Асторию убили, чтобы отомстить тебе, — бросил он с хирургической точностью. — Признаться, я не удивлён. Раздосадован, что не вмешался в её лечение, когда у нас ещё было время.       Малфой едва заметно дёрнулся, но сразу прикрылся шуткой:       — Крестный… может, сначала кофе, а уже потом — нож в грудь?       Снейп не улыбнулся. Его взгляд переместился на Гермиону — внимательный, цепкий, как обострённое чутье.       — Мисс Грейнджер. Какую цель преследовал ваш покойный муж, разрабатывая зелье, вокруг которого теперь крутится половина магического подполья?       Гермиона напряглась — не от страха, а от воспоминаний. Но не отступила.       — Он хотел подарить выжившим возможность… попрощаться с умершими.       Снейп наклонил голову.       — Благими намерениями, знаете ли…       — Всё так, профессор, — ровно сказала она. — Но каждый заслуживает право на искупление, вы не согласны?       Он молча кивнул — и в этом молчании было больше уважения, чем в десятке похвал.       Снейп подошёл к стеллажу. Повёл рукой вдоль склянок, будто читал ноты. И заговорил снова — теперь уже как шпион, не как наставник:       — Вам предстоит войти в место, где всё строится на масках. Где ложь подмешана в воздух. Где реальность — договорная.       Он вытащил рубиново-красный флакон.       — Зелье восприятия. Усиливает слух, внимание, координацию. Побочные эффекты — гиперчувствительность, дрожь в пальцах. Идеально для короткой вылазки. Кофеин для авроров, если хотите.       Второй — чёрный, с гравировкой.       — Псевдо-веритас. Создаёт ощущение доверия. Ваш собеседник будет уверен, что слышит правду. А вы — что говорите её. Не более получаса. Потом возможна паранойя. Использовать только при жёсткой необходимости.       Третий — прозрачный, почти невидимый.       — Сыворотка незаметности. Не делает невидимым. Делает… незамеченным. Вы — блик. Тень на периферии. Но не забывайте, кто вы. Забыв — можно раствориться навсегда.       Гермиона побледнела.       — Похоже на депрессию.       — Почти, — кивнул он. — Только контролируемую.       Малфой забрал флаконы, скользнул взглядом по этикеткам.       — Есть ли что-то, чего мы ещё не учли?       Снейп вернулся к креслу. Присел. Уперся ладонями в подлокотники. И тихо произнёс:       — Кто-то будет в клубе. Кто-то, чьё имя вам ни разу не попалось. Он — как новая карта в колоде. Джокер. Только с ядом на краях. Я не знаю, кто он. Но его ждут. И он — не на вашей стороне.       — Откуда ты знаешь? — спросил Малфой.       — Потому что я слышу. И потому что, когда играешь в вист, — Снейп наклонился вперёд, — нужно уметь блефовать даже тогда, когда у тебя все козыри.       Повисла тишина.       А потом дверь снова открылась — и в комнату вошла Нарцисса.       Никакого объявления, никакого величия. Просто — женщина с подносом. На нём — кофейник, бренди, четыре высоких бокала, печенье и что-то домашнее — вишнёвое. Настоящее. Простое.       — Скорпиус заснул, — сказала она просто. — Упал прямо в подушки. Сказал, что день был «лучше, чем день рождения».       Она разлила кофе. Легко. Уютно. Как будто она не была некоронованной королевой старого света.       Снейп взял бокал. И вдруг, без всякой подготовки, сказал:       — В выходные отведу его на рыбалку. У нас с Циссой есть старое место. Там и магия течёт медленно, и рыба клюёт в два часа дня. И мальчику полезно. Узнает, что мир — это не только пыль и кровь.       Гермиона ошарашенно посмотрела на Драко. Он только вздохнул и усмехнулся.       — А я тебе говорил. После войны мои родители продолжают меня удивлять.       И в эту секунду, в тишине кабинета, под звуки потрескивающего камина и с теплом кофе в ладонях, Гермиона впервые подумала: Наверное, именно так выглядит другой конец истории. Когда не всё сгорает. Когда что-то — остаётся.       А потом — финал. Горький. Точный. Настоящий.       Снейп подошёл к шкафу, открыл замок, достал зелёный флакон. Свет от камина заиграл на его стенках.       — Оборотное зелье. Изменит вас до неузнаваемости. Формула — стабильна. Но помните: враг чувствует фальшь не хуже, чем акула — кровь. Играйте чисто. Или игра вас сожрёт.       Малфой взвесил флакон в руке. В голосе было больше напряжения, чем иронии:       — Может, сразу загнать туда Поттера с отрядом авроров? А на входе повесить баннер: «Сюрприз, ублюдки».       Снейп поднял бровь:       — Я сомневаюсь не в вас. А в том, насколько далеко вы готовы зайти. Потому что когда замешан личный мотив — сердце начинает мешать разуму.       — А ты считаешь, мы окончательно рехнулись? — спросил Драко.       — Ты — с того момента, как начал сражаться не за Министерство, а за сына. А она — с той ночи, когда присоединилась к тебе.       Гермиона не ответила. Только сжала руки на чашке.       Снейп продолжил, уже без резкости:       — К тому же, наработки Виктора Крама выкрали не просто так. Их модифицируют. Системно. Долго. Тщательно. Это не фанатики и не дилетанты. Это кто-то, кто точно знает, что делает.       Он подошёл к камину, встал перед огнём, сложив руки за спиной. Свет играл на его мантии, отражаясь, как будто всё внутри него тоже было соткано из зелья и пламени.       — Мы с вами прекрасно знаем, — заговорил он тише, — что не всех Пожирателей удалось поймать и «обезвредить», выражаясь вашим жаргоном. Некоторые ушли на дно. Некоторые — притворились. И кто-то из них — или их учеников — работает сейчас. Спокойно. Без мантий и черепов.       Он обернулся.       — Ваша задача — выяснить, для чего именно им понадобилось это зелье.       — Думаете, снова… Возрождение Волдеморта? — нахмурилась Гермиона.       Снейп не ответил сразу. Он смотрел в пламя.       — Не обязательно, — произнёс он наконец. — Есть теория. Старая. Запрещённая. Возможно — некромантия нового типа.       Он сделал паузу, будто проверяя, готовы ли они слышать.       — Только представьте на секунду: завеса между миром живых и мёртвых — не разрушена, а управляема. Представьте возможность вытаскивать душу на грань. Заново. И снова. И снова. Бесконечно. Как пыточную петлю. Живое тело — заложник чужой воли.       В комнате повисло молчание, плотное, как зелье в запаянном флаконе.       Гермиона опустила глаза. Её голос прозвучал тихо:       — А Виктор… всего лишь хотел попрощаться с братом.       — А Волдеморт, — процедил Малфой сквозь зубы, — «всего лишь» хотел сохранить чистоту традиций. Мы все помним, чем это закончилось.       Снейп кивнул. И, как будто это был финальный штрих к лекции, сказал:       — Эйфорийный эликсир.       Они оба подняли головы.       — Самый опасный наркотик магического мира, — продолжил Снейп. — Прозрачный. Без вкуса. Вызывает ощущение полного примирения с собой. Даже в умирающем теле. Даже в кошмаре. Не думали, почему на чёрном рынке вдруг поднялась цена на ингредиенты сноходных зелий?       Малфой подался вперёд:       — Их собираются продавать? Модифицированный эликсир… как зелье для контроля?       Снейп кивнул:       — Пластичная воля, снятие критического восприятия, зависимость. Представьте армию из тех, кто не сопротивляется. И при этом… улыбается. Вежливо. Постоянно.       — Кошмар, — выдохнула Гермиона.       — Стратегия, — поправил её Снейп.       Он снова сел, налил себе бренди, отпил. Казалось, теперь он смотрел на них чуть иначе.       — Вот почему я даю вам всё, что могу. Зелья. Советы. Предупреждения. Потому что если вы провалитесь — оттуда выйдут совсем другие люди. С приказом «жечь всё».       Молчание повисло, как купол.       Нарцисса подлила бренди в кофе. Протянула чашку Гермионе. Та кивнула, едва заметно.       И вдруг, в этой тишине, Гермиона впервые подумала: «Вот он — другой конец истории. Не сгорающий. Не проклятый. Просто… человеческий.»       И если после всего этого они выберутся — у них будет не только победа.       У них будет к кому вернуться.

***

      Когда вечер окончательно сдался ночи, Париж остался позади, словно эпизод, написанный на старом пергаменте и спрятанный в папке «важное, но не обсуждаемое».       Каминная вспышка выбросила их в дом Малфоя — не в роскошный особняк, а в тот самый дом, что он сам когда-то выбрал. Без громких титулов, без наследия, без гобеленов с родословной. Дом, в котором стены были из простого серого камня, книжные полки — полные разнообразных томов, с заметками на полях, и где даже кресла хранили тепло чьих-то затёкших после работы плеч.       Гермиона нерешительно замерла в каминной — не потому, что не знала, что делать, а потому, что не хотелось делать вообще ничего. В груди тихо звенел напряжённый воздух, а голова отказывалась верить, что завтра — последний день перед тем, как всё может закончиться. Или начаться.       Малфой бросил взгляд на неё — усталый, но внимательный. Подошёл ближе, остановился почти рядом.       — Оставайся сегодня, — сказал он. Просто. Без нажима, без двусмысленности. — Не для чего-то. Просто чтобы… не быть одному. Посидим на балконе. Выпьем чаю. Посмотрим на звёзды. Сделаем вид, что мы — обычные люди.       Она усмехнулась. Грустно.       — Малфой, нам предстоит дёргать смерть за усы, а ты предлагаешь мне… чай?       Он кивнул, будто соглашаясь с её возражением, но не сдавая позиции.       — А что нам ещё остаётся? Мы их всех возьмём, я в этом уверен. Но… не хочу представлять, как ты сидишь там, у себя, на кухне, в три ночи, под счёт тиканья часов, составляешь очередной план. Один другого катастрофичнее.       Гермиона вздохнула, чуть покачала головой, как будто спорила сама с собой.       — Я всегда такая перед операцией. Ты разве не знал?       — Знал, — сказал он. — И всё равно предлагаю.       Она молчала. А потом медленно кивнула и сняла с плеча сумку, аккуратно поставила её на край дивана. — Только чай, — уточнила она. — Без философии.       — Ни строчки, — пообещал он. Но в голосе всё равно была улыбка.       Они устроились на балконе. Небо висело низко, как будто само склонялось послушать их разговор. Чай оказался с бергамотом и мёдом, и почему-то именно такой, как она любит, хотя никогда не говорила. На коленях у Гермионы устроился плед, Малфой сидел сбоку, вытянув ноги и глядя куда-то вдаль, будто пытался рассмотреть в темноте что-то большее, чем просто огоньки ночного города.       — Знаешь, — начала она, тихо, будто не была уверена, стоит ли, — я часто думаю… если бы ты не оказался тогда в Аврорате, если бы не стал моим напарником…       — То что? — спросил он, не поворачиваясь, но с интересом.       Она пожала плечами. — Наверное, я бы сломалась. Не сразу. Постепенно. По чуть-чуть. Не от одного события, а от всех сразу.       Он посмотрел на неё. Внимательно. — Ты была сильной всегда, Грейнджер. Даже в Хогвартсе.       — Быть сильной и не развалиться — не одно и то же, — ответила она. — С тобой… всё было иначе. Мы всё время были рядом. Ненавязчиво. Как якоря. Я не заметила, как перестала тонуть.       Он помолчал. Потом негромко сказал: — А я даже не знал, что умею кого-то держать.       Она взглянула на него — свет звезд отражался в ее глазах. — Мы с тобой… — начала она и вдруг сбилась, не зная, какое слово подойдёт.       — Напарники, — предложил он.       — Напарники, — кивнула она. — И ещё… друзья. Самые странные в мире. Но, кажется, очень надёжные.       Он усмехнулся: — Ты как-то сказала, что со мной невозможно жить. И ещё, что я — самый упрямый человек в Аврорате. Даже Рон согласился.       — Да, — кивнула она. — Но именно с тобой я больше всего смеюсь. И — впервые за много лет — не чувствую, что должна быть кем-то ещё, кроме себя.       Он замолчал. Потом отставил чашку на край перил, и сказал, очень просто:       — Я не знаю, чем всё закончится. Но если мы выберемся… я бы хотел, чтобы ты осталась. Не только на одну ночь. Не из-за операции. Просто осталась.       Она не ответила. Только накрыла его руку своей. Пауза затянулась. Но это была хорошая пауза — та, в которой не нужно срочно говорить. Гермиона прикрыла глаза.       — Знаешь, Малфой… мы с тобой выкарабкались. По частям. Из боли, из вины, из всего, что нас тянуло вниз. И даже не заметили, как друг другу помогли.       — Я заметил, — негромко сказал он. — С первой чашки кофе. С первого взгляда, где не было осуждения. Только усталость — такая же, как у меня.       — Ну что ж, — вздохнула она. — Тогда мы действительно в этом вместе.       — До конца, — кивнул он.       Они снова замолчали. Где-то вдалеке город шумел, как море. А над ними тихо мерцали звёзды.