зефирный котёнок облачится в волчью шкуру.

чону чувствовал себя двулистным клевером. в нём не было ничего от удачи и давно потерялось что-то божеское. он был выращен кошками: улыбчивой мамой, самовольно ушедшим отцом и бесконечно болеющим братом. ему никогда не было места среди собак, и потому судьба швырнула его в волчье логово. третий этаж общежития «эдем» был забит голодом, перочинными ножами, человеческим мясом и гнилью. он был серым, рваным, обескровленным и кровожадным. в своём спичечном коробке, называемым комнатой, чону казался себе котёнком в коробке, которого выбросили на дурно пахнущую свалку. в такие моменты, жалея себя, он старался не вспоминать, какая судьба ждала каждую кошку, попавшую в «эдем». общежитию не хватало ребёнка или котёнка, которых бы любили — высветлить пейзаж, разогнать тварей, добавить что-то лёгкое в чугунную тяжесть пространства. «эдем» был мясорубкой, способной без труда перемолоть бедренные кости и невинные души. ему очень не хватало тепла, поэтому он захлёбывался в горячей крови. всё это место.. болело. разлагалось. шипело из углов, выло по ночам, разрывало в клочья. оно было раненным животным — ему было больно, поэтому оно стремилось убивать. чону старался не возвращаться домой так долго, как мог, потому что чувствовал, что заражается властвующим тут вирусом. он презирал близнецов, ему был омерзителен извращенец и раздражала хозяйка, но с ними можно было смириться, как с крысами, что лишь растаскивают чуму по окрестностям. а ещё был мунджо. худой, статный, прохладно-улыбчивый. такой здоровый на вид. чону радовался ему первое время, как доброму и спокойному хозяину, а потом его взяли за загривок и тряхнули со всей дури. чону мог смириться с каждым из жильцов, но перед мунджо он чувствовал себя препарированным. чону, по правде говоря, так боялся его. из-за мунджо в общежитии шипели стены, из-за мунджо комнаты выли по ночам, из-за мунджо коридоры разрывали жильцов в клочья. он был предводителем, хищником, вожаком. он был хворью. он заражал всё, к чему прикасался. чону старался его избегать. дышал через раз, натягивал рукава на пальцы, проспиртовывал внутренности. отказывал разделять трапезу, не смотрел в глаза, не провоцировал. чону делал всё, чтобы остаться здоровым, но мунджо был сильнее. однажды мунджо заговорил с ним про книги, и чону потерял бдительность. однажды мунджо угостил его мясом, и чону выблевал половину внутренностей. однажды мунджо коснулся пальцами его горла, и чону не смог удержать пульс. у мунджо по жизни были холодные руки, а у чону — горячая от алкоголя и ужаса кожа. он аккуратно надавил на кадык, мечтая добраться до задней стенки горла, и чону затошнило от нервов и жара. чону сбежал и постарался забыть, но в итоге всё равно заболел. он старался игнорировать. он прижимал кошачьи уши к голове и затыкал человеческие наушниками, он запирал комнату за замок и баррикадировал дверь, он даже верил, что съедет и спасётся. а его мозг съедали вирусные опухоли. из-за первой опухоли чону избил наставника. во имя второй — накричал на старого друга. во славу третьей — сделал больно возлюбленной. чону понимал, что что-то не так, но в упор не замечал, как становится монстром. он вернулся в комнату, глубоко вдохнул, стёр с костяшек кровь и смиренно посмотрел в зеркало. отражение уставилось на него глазами убийцы. оскалилось волчьими клыками, перекосилось от разросшихся опухолей, улыбнулось так, будто уже забрало несколько жизней. чону затрясло. он разбил зеркало, обхватил горячими ладонями больную голову, забился в угол. взвыл. из него рвалось зверство. чону потерял контроль над собой. мысли ожили, рассмеялись кривыми зубами и впились в реальность. чону больше не мог их усмирить. не мог больше сдерживаться. в мозгу будто поселился кто-то другой, вальяжно раскинулся на извилинах и подчинил чону своей кровопролитной воле. как же, сука, чону боялся себя. половицы общежития скулили, когда он шёл по ним, словно старались отговорить от смерти. хрупкая дверь растрещалась от глухого стука. чону набрал больше затхлого воздуха в лёгкие, чувствуя, как визжит перегретая лихорадкой кровь под кожей. — убей меня, — попросил он, заглядывая в волчьи глаза. мунджо улыбнулся. поднял руку, обнял пальцами кадык, ласково погладил артерию. чону привычно скрутило ужасом. — чего ты хочешь, чаги-я? — тихо спросил мунджо, пряча голодные клыки за изогнутыми губами. чону вдруг понял — мунджо был зверем. это он взрастил в чону зверство. это он был единственным, кто мог вернуть его растрескавшуюся человечность. чону сглотнул густую слюну. подумал вдруг, что больше не боится мунджо, но до боли боится себя. ответил, словно положил голову под гильотину: — лиши меня контроля. мунджо улыбнулся ярче и сжал в пальцах его горло. чону плохо помнил дорогу. шея ныла от наливающего под кожей синяка, голова пухла от недостатка кислорода. салон машины пах кожей, но чону по инерции — или из-за мунджо, сидящего за рулём — чувствовал гниль «эдема» в воздухе. мунджо привёз его к какому-то отелю. чону обречённо прикрыл глаза и мелко задышал сухим горлом. повиновался, когда его потянули из машины, и не попытался вырваться, когда подняли на руки. кошачья принцесса в волчьих лапах. в следующий раз чону открыл глаза, когда с него стягивали футболку. брыкнулся от неожиданности — тут же оказался впечатан лицом в пахнущие вишней подушки. какая пошлость. на языке стало сладко и гадко — он случайно прокусил себе щёку. — не дёргайся, — посоветовал мунджо, вдавливая ладонь между острых лопаток. чону, поняв, что слишком громко дышит, быстро притих. его тут же хвалебно погладили по загривку. ожидали, что замурчит? мунджо запустил пальцы в его волосы, символически поскрёб ногтями кожу на затылке — чону будто вшами покрылся. дышать было трудно, потому что вишнёвые косточки впивались в трахею. мунджо сжал ладонь, потянул за короткие волосы наверх, вынуждая гнуться до хруста. чону знал, что у него гибкий позвоночник. и очень острое желание выжить. мунджо прижался губами к его уху, вдавил свободную ладонь в поясницу, заставляя позвонки начинать умолять, и льстиво шепнул: — ты красивый, чаги. чону захотелось взвыть, как самому раненному и больному животному. в голосе мунджо — а потому теперь и в голове чону — копошились сколопендры. рассудок выскребался под напором крохотных лап. это было не про страх, но про отвращение. омерзение. возбуждение. сколопендры впились в затылок и скатились по спине табуном мурашек. мунджо почувствовал огусевшую кожу пальцами и довольно усмехнулся. отпустил волосы. чону упал обратно в вишнёвые подушки как самый покорный фанатик под алтарь. от количества венозной покорности захотелось устроить кровопускание. зверство тут же услужливо взвилось, укусило и попробовало вырваться. — тише. мунджо не приказывал, но неповиновение сулило мгновенную смерть. чону сжал зубы, кулаки и веки. получил заслуженный поцелуй во второй шейный позвонок. вздрогнул плечами от мерзости и членом от стимуляции. — умница, — прошелестел многоногий голос, лаская дыбящее шерсть животное внутри чону. свет был приглушен, поэтому обострились слух и осязание. он чувствовал каждый вдох мунджо, слышал каждую его мысль, давился собственной беспомощностью. чону хотелось заплакать, зарычать, убить и встать на колени. одновременно. когда мунджо подлез ладонью под его живот, чону выгнулся сам, чтобы ему было удобнее стащить брюки. мунджо благодарно усмехнулся. чону еле проглотил рвоту. он ждал боли. искренне, честно, почти с надеждой. он заразился зверством и обязан был поплатится за то, что ранил невиновных. мунджо подтолкнул его в плечо, переворачивая беззащитным брюхом кверху. чону прикрыл глаза, ожидая удара. наверное, поэтому заскулил, когда вместо вспышки боли получил вспышку жара. судорожно распахнул глаза — мунджо был слишком близко и улыбался слишком кровожадно. чону попытался отвести взгляд, но не смог — зрачки вляпались в голодную радужку, застряли между ресничных клыков. мунджо по-волчьи облизал зубы, ещё раз прихватил губами сосок, ласково царапнул ногтями лихорадочно поджавшийся живот. вопль застрял в глотке, как лампочка. чону в ужасе смотрел, как мунджо лёгкими поцелуями сдвигается на грудину, пересчитывает языком рёбра и спускается к резинке трусов, порой сбивая влажно-липкую дорожку слюны на косые мышцы живота. — почему ты делаешь это? — взмолился чону, готовый сорваться в слёзы. мунджо усмехнулся, крепко поцеловал кожу под нижним ребром, выпрямил спину, возвышаясь над ним, как проклятье. — почему я делаю что, чаги? в комнате было холодно и пахло чем-то ароматическим — то ли женьшень, то ли кровь. сквозняк больно кусал кожу, хотя кусаться должен был не он. чону бессильно выдавил: — не делаешь больно. мунджо посмотрел на него, как на слепого зефирного котёнка. чону передёрнуло — он ненавидел, когда его называли милым. — ты не об этом просил, — просто ответил мунджо и накрыл ртом головку его члена. в чону что-то замурчало. что-то умерло. он зажмурился и заскулил от отчаяния. мунджо был влажным, как свежие потроха, жарким, как вулканический пепел, и без тошноты брал в горло. чону попробовал его оттолкнуть — запястья привязали ремнём к изголовью кровати. горло разматывалось на нитки от звуков, ресницы пухли от сдерживаемой влаги. чону разжевал щёку до мяса, чтобы не стонать, но всё равно жалко гнулся навстречу касаниям. в мунджо смеялись бесы и шушукалось безумие. мунджо был похож на оголённый провод и ад, поэтому чону горел, когда его растягивали. медленно, мучительно, со вкусом — вишнёвым — и поцелуями в тазобедренные кости. — остановись, — сдался чону, чувствуя в себе третий палец. не будь ласковым. сделай больно. разорви. мунджо умилился и вдавил короткие ногти в простату, вырывая из горла сахарный вскрик. чону зарыдал и забился в предоргазменной судороге, но шагнуть за грань ему не позволили. мунджо двигался медленно, аккуратно, как истинный хищник. придерживал бёдра, целовал в ключицы, выласкивал остатки рассудка и не давал чону насадиться глубже. когда тот умолял быть грубее и быстрее, мунджо замирал и вслушивался в отчаянные кошачьи мяуканья. зверство билось в истерике, лишённое воли. чону чувствовал, как близок к пропасти, и потому осмелился просить: — отвяжи меня. мунджо насмешливо хмыкнул, входя до основания. — пожалуйста, отвяжи меня, — чону подавился стоном, не прекращая исповедь. — я не сбегу, пожалуйста, я не сбегу, отвяжи. комната пахла безрассудством и голодом, мунджо был жаден и глух к его просьбам. чону знал, что если не вырвет из себя нужные слова, то похоронится с ними в одной могиле. — мунджо, — гортань разлетелась в щепки. — хён, пожалуйста, — мунджо вскинул на него взгляд, полный больного бешенства. — я останусь. мунджо вздрогнул. мнительность и спокойствие сползли с черепа, оголяя дикость, какую чону не видел ни в ком до него. отвязанные запястья сломанными бескровными крыльями рухнули на постель. ярость, похожая на панику, на безумие и на давно закончившееся котёночное детство, вымела из головы все мысли, кроме: убить. убить, убить, убить. чону вскинул руки, впился слабыми ладонями в шею мунджо. быстрее, сильнее, больнее. рванул его ближе, стиснул пальцы, захрипел, обрастая зверством, как новой истиной. мунджо не успел среагировать. — ненавижу тебя, — прорычал чону на волчьем и вбился в него клыками. убить. убить, убить, убить — себя. мунджо подхватил его ладонями под спину и ответил на поцелуй. кровь разлилась по зубам, как каркаде. наконец-то стало больно. чону взобрался на его колени, чувствуя себя покорителем мира, и насадился сам. мунджо пронзился судорожностью, ударил губами в кадык, сцеловывая оргазменный стон, излился сам, на мгновение теряя бесчувственность. чону мстительно разодрал ногтями кожу на его лопатках и покорно упал в вишнёвые — ну и пошлость — простыни, когда его оттолкнули. прирученное зверство сыто слизывало остатки крови с клыков, мунджо лежал рядом. чону жался к его боку и мурчал, пока тонкие пальцы гладили голову. — я убью тебя, — вдруг пообещал чону. — вскрою глотку. мунджо улыбнулся — ярко и искренне. склонился, поцеловал в темя. ответил нежно и ласково, словно вновь наглаживал пальцами рёбра: — хорошо, чаги-я. я буду ждать. лицо чону треснуло улыбкой. зверство поджало лапы и свернулось послушным клубком под хозяйскими касаниями. кажется, пообещало выгрызть кадык. чону уснул, прижатый гнилым телом к мунджо и заражённый им по самую душу. сеульские кошмары впервые пришлись ему по вкусу, поэтому он спал спокойно. через неделю чону вскрыл глотку мунджо и брюхо всем жителям «эдема». понадеялся, что теперь мир зальётся желточным солнцем, птичьими песнями и детскими радостями. полиция признала его невиновным, зарастали раны, сходили синяки. чону искренне думал, что вылечивается, и не помнил о том, что врачи не знали про опухоли, разросшиеся в его мозге. чону вскрыл глотку мунджо. поэтому последнее, чего он ждал — проснуться в больничной палате от ласкового, нежного, обещающего шёпота, заставившего сколопендр носиться под кожей: — я всегда с тобой, чаги-я. ожившее зверство затряслось обожанием. чону улыбнулся. зубы, вплетённые в браслет на запястье — ценнейший подарок, — были залиты каркаде.