Я не думал о последствиях.

Дверь загородного дома, похожего на те, что рекламируют в инстаграме, но с лёгким налетом запущенности, распахивается. Слава, в слегка помятой футболке с логотипом своего бренда, встречает Руслана. Шатен, одетый в свою последнюю коллекцию, но не менее помятую, кивает в ответ. Запах марихуаны встречает их на пороге, смешиваясь с ароматом дорогого алкоголя и чего-то ещё, более резкого и химического. Внутри – полумрак, освещённый несколькими разноцветными гирляндами, которые висят как-то небрежно, создавая ощущение небрежно устроенного праздника. Музыка, какой-то безликий хаус, еле слышно доносится из колонок. Воздух густой от сигаретного дыма. Столы заставлены бутылками – шампанское, виски, водка, разноцветные коктейли в пластиковых стаканчиках. На одном из них – несколько прозрачных зип-локов, пустые и слегка смятые, свидетельства недавних «вечеринок». Разбросаны окурки, кусочки недоеденных закусок – икра в расплющенных баночках, полусъеденные бургеры, остатки фруктов. В гостиной, на низком диване из серой, мягкой, немного засаленной ткани, сидит группа людей. Знакомые лица – блогеры, которых Руслан видел в своём телефоне. Они смеются, громко говорят, в основном о бессмысленных вещах, время от времени переходя на шепот. Воздух наполнен лёгким, но отчетливым запахом травы. Руслан, взяв из кармана свернутую купюру, находит на журнальном столике небольшую белую «дорожку», аккуратно расположенную на стеклянном подносе, рядом с зажигалкой и миниатюрным пакетиком кокаина. Он, не торопясь, занюхивает порошок, с небольшим наслаждением втягивая его через купюру. Затем откидывается назад, прикрывая глаза. Его лицо бледнее обычного, в глазах – какая-то отрешенность. Рядом с ним, Илья, с немного осунувшимся лицом, берет бутылку дорогого виски, и, не снимая пробки, опрокидывает её горло, глубоко глотая янтарную жидкость. Он делает это без лишних жестов, как будто это обычное дело, ничего особенного. Его движения немного резки, в глазах – пустота. Вокруг них продолжается шумная тусовка, но эти двое существуют в своем собственном, отдельном от всех мире, наполненном алкоголем, наркотиками и отчаянием, скрытом под маской успешности и веселья. Руслан медленно выдыхает, слегка прищурившись. Белый порошок уже растворился, оставляя после себя лёгкое жжение в носу и прилив энергии, который тут же сменяется знакомой пустотой. Этот сценарий – обычное дело для него. Он давно живёт двойной жизнью: перед камерами – успешный блогер, заботящийся о своём здоровье, о своём окружении. За кулисами же – этот хаос, этот наркотический туман, заглушающий глубокое одиночество. Он наблюдает за окружающими, и понимает – все здесь играют роли. Каждое лицо – маска, прикрывающая усталость, разочарование и неуверенность в себе. Девушки с идеальными фигурами, щедро подсвеченными кольцевыми лампами на их личных стримах, втягивают дым из электронных сигарет с нескрываемым удовольствием, забывая на время о фильтрах и ретуши. Парни, хвастающиеся на видео своими успехами, хватают с подставки горсть ярких таблеток, проглатывая их запивая энергетиком. Мгновенное ощущение счастья, иллюзия успеха, которая быстро исчезает, оставляя пустоту и потребность в новой дозе. Все они – заложники собственного имиджа. Они строят картинку для миллионов подписчиков, скрывая за ней свою настоящую жизнь, полную сомнений и болезненных потерь. Именно поэтому они здесь, в этом грязном загородном доме, в компании своих собратий по несчастью. Они нашли убежище в наркотическом опьянении, где могут на миг забыть о лицемерии и давлении, о необходимости быть совершенными. Здесь, среди дыма, алкоголя и таблеток, они могут быть просто людьми, без масок, без ролей, но в то же время – узниками собственного выбора, запертыми в клетке из лжи и зависимостей. Руслан кивает Илье, который уже взял вторую бутылку виски. Они оба понимают – это бегство никуда не ведёт, но пока другого выхода нет. Руслан резко перехватывает бутылку у друга, прежде чем тот успевает сделать ещё один глоток. Дорогой спирт обжигает горло, оставляя после себя резкое, горьковатое послевкусие. Он морщится, но делает ещё один, более короткий глоток, прежде чем поставить бутылку обратно на стол. Алкоголь – лишь временное забытье, но сейчас и этого достаточно. Наклонившись к Илье, Руслан кричит ему прямо в ухо, стараясь перекрыть грохочущую музыку: — Илюх, я пойду покурю, — Его голос хриплый, слова немного невнятные. Он чувствует, как действие амфетамина начинает ослабевать, оставляя после себя неприятную пустоту и желание ещё чего-нибудь, ещё одной дозы, ещё одной иллюзии. Илья кивает, не отрывая взгляда от крутящегося в руке бокала. Он улыбается, улыбкой, которая ничего не выражает, пустой, как и его глаза. Это не дружелюбная улыбка, скорее – понимающая, сочувствующая. Они оба знают, что за «покурить» на самом деле скрывается, и этот молчаливый обмен взглядами говорит больше, чем любые слова. Тушенцов отходит к выходу, оставляя Илью в окружении блестящих бутылок и полумёртвых лиц, в этом мире, где иллюзии и реальность неразрывно переплетены. Он выходит на крыльцо, оставляя за спиной шумную тусовку. Ночь окутывает его прохладой. На улице царит полумрак, освещённый лишь тусклым светом из окон дома. Здесь, в тишине, слышна только глухая пульсация музыки, доносящаяся изнутри, напоминая о том хаосе, который он оставил позади. Он достаёт из кармана аккуратно свёрнутый косяк, сухие листья табака и марихуаны источают лёгкий, сладковатый аромат. Зажигает зажигалку, пламя освещает его лицо, уставшее и немного осунувшееся. Первый затяг – глубокий, долгий. Дым обжигает лёгкие, проникая вглубь, растворяясь в крови, принося с собой чувство эйфории, столь желанное и столь же быстротечное.   Руслан прикрывает глаза, медленно выдыхая дым, и смотрит на ночное небо. Мягкий свет луны освещает разбросанные по небу звёзды, мириады мерцающих огоньков, в которых он ищет ответы на вопросы, которые мучают его уже давно. В этом безмолвии, среди звезд и дыма, он чувствует себя свободнее, чем в толпе лицемерных друзей, чем в этом мире, построенном на обмане и иллюзиях. Но эта свобода – временная, хрупкая, как и само опьянение. Скоро он вернётся внутрь, к своим маскам и ролям, к этому бесконечному круговороту лжи и зависимостей. Но сейчас… сейчас он просто дышит, смотрит на небо и на мгновение забывает о своём существовании. Закончив косяк, Руслан возвращается внутрь. Музыка бьёт по ушам ещё сильнее, чем прежде. В центре комнаты, на импровизированной сцене из нескольких стульев, стоит Слава, с микрофоном в руках. Он поёт, немного фальшивя, но с энтузиазмом, подпевая какой-то популярной песне. Его лицо искажено гримасой, он жестикулирует, отрываясь от исполнения, почти кричит в микрофон. Руслан подходит ближе, улыбается, немного криво, но искренне. В его глазах — искра безумия, смесь усталости и возбуждения. Он начинает подпевать Славе, сначала тихо, потом все громче, перекрикивая музыку. Его голос немного хриплый, но уверенный. Он включается в песню, вкладывая в неё всю свою энергию, всё своё отчаяние и радость, которые смешались в нём в один неразделимый коктейль. Они поют вместе, два человека, забывшие на миг о своём лицемерии, о своей фальшивой жизни. Их голоса сливаются в какофонию, перекрывая музыку. Окружающие смотрят на них странным, смешанным взглядом, в котором читается и удивление, и некоторое восхищение, и толика презрения. Эти взгляды – смесь зависти и непонимания. Они видят в Руслане и Славе то, чего сами себе не позволяют, то ощущение свободы, которое доступно только в этом наркотическом опьянении. Но за этой свободой скрывается бездна, и все они это понимают. Но на этот миг им хочется быть частью этого безумия. Несмотря на действие веществ, Руслан чувствует, как ему всё это порядком надоело. Менее часа прошло, а ощущение дежавю давит на него. Эти еженедельные тусовки, эти знакомые лица, пропитавшиеся запахом табака, алкоголя и чего-то ещё, вызывают только тоску. Все эти улыбки, все эти разговоры — лишь декорации к пустоте, которая царит внутри каждого из них. Он сидит на мягком диване, облокотившись плечом на девушку. Она что-то бормочет, но Руслан не слушает. Он помнит, что она стримерша, но имя и детали её жизни уже выветрились из памяти. Это неважно. Важно лишь то, что в её глазах он видит отражение той же бездны, что и в своих собственных. Расширенные зрачки, тусклый блеск — она тоже «пропустила по носу». Они оба, и ещё многие здесь, плывут в этом потоке саморазрушения, не видя выхода. Внезапно, его взгляд цепляется за мелькнувший силуэт. Рыжие волосы, стремительно исчезающие за лестницей, ведущей на второй этаж. Он успевает заметить лишь краткий проблеск, но этого достаточно, чтобы его внимание переключилось. Кто это был? Знакомый? Или просто кто-то из толпы, чьи лица сливаются в одно размытое пятно? Вопрос висит в воздухе, заглушаемый музыкой и галдежом. Но в этом коротком мгновении, Руслан улавливает что-то необычное, что-то, выбивающееся из общей картины этого утопического кошмара. Это что-то заставляет его задуматься, на мгновение отвлекаясь от собственного саморазрушения. Его взгляд снова падает на девушку рядом, и он понимает, что это только начало. Вечеринка только разворачивается, и неизвестно, что ещё произойдет до её окончания. Рыжий силуэт не выходит из головы Руслана. Что-то в этом мимолетном взгляде зацепило его, словно небольшой крючок, застрявший глубоко внутри. Он медленно поднимается с дивана, осторожно отстраняясь от девушки, которая даже не замечает его ухода. Её лицо выражает то ли безразличие, то ли полное опустошение — стандартное выражение лиц в этом месте. Пробираясь сквозь толпу полупьяных и одурманенных тел, шатен направляется на второй этаж. Движения его немного замедлены, как будто он плывет сквозь густой кисель. Он открывает первую попавшуюся дверь — дорогая спальня, обставленная дизайнерской мебелью, резко контрастирует с общей атмосферой хаоса, царящей внизу. В центре комнаты, сидя на широком подоконнике, свесив ноги, сидит Данила Кашин. Его карие глаза тут же встречаются с глазами Руслана. Это тот самый Даня, с которым они когда-то были близки, но пути которых разошлись. Кажется, именно после разрыва с ним жизнь Руслана покатилась под откос. Вспоминая об этом, шатен испытывает щемящую боль в груди. Даня смеётся, заливисто и громко, реагируя на какую-то шутку девушки с розовыми волосами, которая сидит рядом. Руслан помнит, как её зовут – Лера. Она кажется ему слегка знакомой, но он не может точно вспомнить, откуда. Этот неожиданный момент встречи выбивает Руслана из состояния оцепенения, возвращая его в реальность, к давно забытым чувствам. В этот момент он понимает, что его желание найти рыжеволосого незнакомца, вероятно, вытеснено встречей с Данилой. Здесь, в этой дорогой спальне, забытая дружба, кажется, обретает новую, неожиданную форму. Руслан замирает в дверном проеме, не решаясь войти. Долго смотрит в глаза, в те самые голубые глаза, которые он помнил ещё до того, как их дружба рухнула, до того, как всё покатилось вниз. Голубые глаза, сейчас, при тусклом свете, кажутся немного потускневшими, но все так же узнаваемы. И в них – та же глубокая, немного грустная искра, которая когда-то притягивала его. Даня тоже смотрит на него, не отводя взгляда. В комнате повисает тяжелая тишина, разбивая весёлый гам, доносящийся снизу. Лера, сидящая рядом с парнем, напряженно наблюдает за ними. Видимо, она чувствует эту напряженную неловкость. Она тихо встает с подоконника, поправляя выбившиеся пряди розовых волос. Её голос, когда она говорит, спокойный, чуть приглушенный, как будто она боится нарушить хрупкое молчание: — Ладно, Дань, я пойду к ребятам. Это звучит скорее как предлог для ухода, чем действительное намерение. Даня отрывает взгляд от Руслана и хватает Леру за плечо, держа её крепче, чем кажется нужным: — Да ладно, Лер, останься. В его словах звучит то ли настойчивость, то ли попытка спрятать неловкость, созданную неожиданным появлением Руслана. Руслан делает шаг в комнату, ощущая странную смесь ностальгии и неловкости. Даня остался прежним, в своём поведении, в своём отношении к людям. Лишь лицо стало более резким, взрослым, а тело, видно, похудело. Четыре года – огромный срок, который изменил их обоих, но кое-что всё ещё остаётся тем же самым. В нём Руслан узнаёт того своего друга, которого он знал раньше, с всеми его достоинствами и недостатками. Лера что-то быстро и тихо шепчет Дане на ухо, её дыхание колышет пряди розовых волос. Затем, словно испуганная бабочка, она поспешно покидает комнату, оставляя за собой едва уловимый, сладковатый шлейф дорогих духов. Дверь за ней мягко закрывается, оставляя двух друзей наедине в неловком молчании. Даня тяжело выдыхает, плечи его опускаются, и он направляет взгляд в пол, избегая встречи с карими глазами. Воздух сгущается, обволакивая их невидимой паутиной неловкости. Кажется, что четыре года отсутствия общения – это не просто промежуток времени, а целая пропасть, разделяющая их сейчас. Они снова смотрят друг на друга, как будто видят впервые, не зная, с чего начать разговор, что сказать, после столь долгого молчания. Руслан чувствует, как реальность расплывается, слова и действия кажутся ему нереальными. Он отрешенно смотрит на свои руки, на пол, на всё что угодно, но не на Даню. Ему кажется, что всё это сон, галлюцинация, вызванная действием веществ. Рыжие волосы, мелькнувшие внизу, всё ещё витают в его голове. Но это уже не главное. Сейчас важен только Даня, его молчание, его взгляд, устремлённый в пол. Медленно, словно робот, Руслан подходит к подоконнику и садится рядом с бывшим другом. Тишина между ними висит тяжелым грузом, но в ней ощущается что-то ещё, что-то глубже, чем просто неловкость. Это молчаливое признание давно утерянной связи, попытка восстановить то, что казалось давно потерянным. Руслан неуверенно начинает разговор, голос его немного дрожит:  — Как дела, Дань? Кашин поднимает свои голубые глаза на Руслана, взгляд его полон непонимания, а лицо искажает лёгкое недоверие. Он отвечает холодно, отстранённо: — Нормально. Но Руслан лишь слегка улыбается в ответ. Он слышит этот до боли знакомый голос, видит эти едва заметные, блеклые веснушки на лице, и волна ностальгии накатывает на него. Улыбка шатена становится шире, и он говорит, не скрывая её:  — Даже не спросишь, что у меня нового? Или тебе только в кайф, когда на стримах обо мне упоминают? — В его словах сквозит лёгкая обида, смешанная с горькой иронией. Он намекает на то, что Даня, возможно, следит за его жизнью только издалека, наблюдая за ним со стороны, используя его как тему для разговоров на стримах. Эта лёгкая колкость – попытка пробить стену равнодушия, которую Кашин воздвиг между ними. Даня глухо усмехается, снова поднимая свои голубые глаза на Руслана. На этот раз в его взгляде появляется что-то похожее на попытку что-то разглядеть, что-то понять в этих карих глазах напротив. После нескольких секунд молчания, когда напряжение в воздухе становится почти осязаемым, он говорит, слова вырываются немного резко: — Рус, ты чё, объёбанный? — На его лице полное непонимание, смешанное с легким раздражением. Руслан смущённо прячет взгляд, как будто стоит перед матерью, получая от неё заслуженный выговор. Он покусывает губу, попытка скрыть нервозность выдаёт его с головой.  — Просто… попробовал, — Выдыхает он тихо, голос едва слышен. Это ложь. После разрыва с Данилой он действительно хотел забыться, стереть из памяти все, что связано с этим парнем, с этой дружбой, которая принесла ему столько боли. Но сейчас, сидя рядом с ним, он понимает, что забыть не удалось, и эта ложь – лишь тонкая попытка скрыть свои истинные чувства. Даня заметно хмурит брови. Его выражение лица меняется, становясь холодным, даже немного недовольным. Он резко тянется к Руслану и, поймав его за подбородок, приподнимает его лицо, заставляя встретиться с собой взглядом. Руслан, словно подчиняясь невидимому приказу, поднимает свои карие глаза. Даня, раздраженно стиснув зубы, выпаливает:  — Блять, Руслан, какого хуя? Тушенцов виновато отдергивается от чужого прикосновения, его взгляд опускается. Он говорит тихо, почти неслышно, но в его голосе слышится отчаяние: — Ты оставил меня, Дань, — Он усмехается своим словам, горькая усмешка, лишенная всякого юмора. Его взгляд устремляется в пол, и он продолжает, голос уже чуть громче:  — Оставил, и я не знаю, как по сей день справляться с этой ебаной пустотой внутри, понимаешь? — В этих словах – вся боль, весь груз невысказанных претензий, вся та пустота, которую он пытался заполнить всем, чем угодно, но безуспешно. Даня замолкает, на несколько долгих секунд погружаясь в молчание. Кажется, он обдумывает услышанное, переваривает слова Руслана, пытается понять, что происходит. Затем он говорит, голос его всё ещё ровный, но в нём появляется что-то похожее на сожаление: — Руслан, давай не будем об этом. Я просто… не думал, что ты доведёшь себя до такого.  Руслан взрывается. Он резко встаёт с подоконника, становясь напротив Дани. Его лицо искажено гневом, глаза горят. — Какого хуя, Кашин?! — Руслан срывается на крик, слова вылетают, как осколки. Он смотрит на него обезумевшим взглядом, в его глазах – буря эмоций, смешанных с болью и непониманием. Кашин остаётся невозмутимым. Он продолжает вглядываться в карие глаза, его лицо всё такое же холодное, выражение – непроницаемое. Его спокойствие ещё больше злит Руслана. — Какого хуя ты тогда позволил мне быть так близко, если тебе это не нравилось?! — Руслан продолжает кричать, его голос срывается, слова вырываются из глубины души, где скрывалась вся его невысказанная боль. В этих словах – упрек, обвинение, и горькая обида на предательство и безразличие. Даня опускает взгляд, закусывает губу, словно обдумывая, как правильно сформулировать свои мысли. Его лицо напряжено, в нём мелькают противоречивые чувства. Наконец, он говорит, голос его тише, чем прежде:  — Руслан, тот поцелуй… был неправильным. Мы не должны были себя так вести, понимаешь? — Он шумно выдыхает, плечи его опускаются, и он снова поднимает глаза на бывшего друга. В карих глазах Руслана – полное отчаяние, смешанное с непринятием. Он помнит тот момент до мельчайших подробностей: пьянящий запах алкоголя, быстро бьющееся сердце, нежность касаний, и тот поцелуй… Поцелуй, который был одновременно и правильным, и неправильным. Они оба, пьяные и растерянные, поддались чувствам, ни один не выказал протеста, не остановил другого. Они убежали вдвоём после концерта, из этой душной гримёрки, в мир, где на время перестали существовать рамки и запреты. Они поддались, и именно это поддавание стало причиной их разрыва. Этот поцелуй, стал началом конца их дружбы. И сейчас, слова Дани звучат как приговор, как попытка отринуть то, что было между ними настоящим, превратить это в случайную ошибку. Руслан, чувствуя, как в нём клокочет ярость, резко хватает рыжего за плечо, сжимая пальцы так сильно, что костяшки белеют. Его лицо искажено гримасой боли и гнева. Голос срывается, слова вылетают отрывисто, словно выстрелы: — Ты, блять, ведёшь себя как твои малолетние фанаты, — Руслан кусает губы до крови, пытаясь сдержать себя, но нервы на пределе. Его трясёт от нахлынувших эмоций.  — Ты не остановил тогда меня. Ты не остановил себя. Какого хуя ты мне что-то затираешь про ошибку?! — В его словах – не только обвинение, но и растерянность, горечь оттого, что Даня пытается стереть их совместное прошлое, вычеркнуть из памяти то, что было для Руслана настоящим и значимым. Он чувствует себя обманутым, преданным, брошенным на произвол судьбы, оставленным разбираться с обломками разрушенной дружбы в одиночку. Даня, не дрогнув, отталкивает руку Руслана. Его холодный взгляд, лишенный всяких эмоций, словно ледяной дождь, обжигает. Он смотрит на шатена с отстранённостью, изучая его, словно пытается понять, что стоит за этой яростью, за этой болью. В этом взгляде нет ни сочувствия, ни сострадания, только холодный анализ ситуации. Он выжидающе молчит несколько секунд, а затем, голосом, лишённым всяких интонаций, произносит: — Что тебе сейчас от меня нужно? — В его вопросе – бездонная усталость, попытка поставить точку в этом болезненном разговоре, отгородиться от нахлынувших чувств, защитить себя от того, что он сам не до конца понимает и не готов принять. Руслан, то ли поддавшись нахлынувшим эмоциям, то ли под воздействием веществ, неожиданно холодно и отстранённо произносит: — Поцелуй меня, — Слова вырываются из него, словно из бездны. Карие глаза, полные боли и отчаяния, смотрят на слегка удивлённый, немного растерянный взгляд Дани. В этом взгляде – отчаянная просьба, граничащая с приказом, в нём – вся безысходность ситуации, всё то, что Руслан не смог выразить словами. Даня закатывает глаза, лицо его сжимается от непонимания, раздражения. Этот неожиданный поворот событий выбивает его из колеи. — Перестань это говорить, — Злобно проговаривает Даня, голос его напряжён, в нём слышна усталость и нетерпение. Он пытается взять ситуацию под контроль, но внутри что-то дрогнуло, что-то откликнулось на эту отчаянную просьбу. Руслан, игнорируя его слова, делает шаг ближе, наклоняется и кладёт руки Дане на шею, слегка сжимая, но не слишком сильно, стараясь не причинить боль, а скорее прижать к себе. Его взгляд, устремлённый в голубые глаза, становится ещё более интенсивным, в нём – безумие, отчаяние и какая-то дикая, животная мольба. — Поцелуй меня, Дань, ты же этого, блять, хочешь, — Руслан шепчет, голос его звучит хрипло, в нем слышна не только просьба, но и утверждение, убеждённость в том, что Даня желает этого так же сильно, как и он сам. Его взгляд, устремленный в глаза бывшего друга, уже по-настоящему сумасшедший, в нем нет ничего человеческого, только безудержное желание, животная потребность в близости, которая пересиливает все остальные чувства. Даня смотрит в ответ, в эти горящие, полные отчаяния карие глаза, несколько долгих секунд. Воздух словно сжимается в его груди, дыхание становится тяжёлым, прерывистым. Ситуация давит на него, оказывает сильнейшее давление, заставляя испытывать целую гамму противоречивых чувств. Он молчит, не в силах произнести ни слова, а Руслан, не отрывая взгляда, продолжает бегать глазами по его лицу, словно ища там ответ, подтверждение своих надежд или страхов. Кашин, наконец, срывается. Он резко хватает Руслана за шею, приближается к его уху и, с силой, шепчет, голос его злобный, пропитанный ядом и усталостью: — Закрой свой блядский рот, Руслан. Ты на утро пожалеешь обо всём, если хотя бы что-то вспомнишь, — Слова прошиты холодностью, в них – отчаяние, попытка защитить себя и бывшего друга от возможных последствий, от того, что может произойти под воздействием эмоций и веществ.  С резким движением Кашин отстраняется от Руслана, сбрасывая его руки со своей шеи, оставляя его в полном одиночестве, с его неудовлетворённой жаждой и горьким ощущением безысходности. Руслан лишь глухо смеётся, смех болезненный, отчаянный, в нём – смесь садизма и саморазрушения. — Сколько бы раз я не доводил себя до передоза, ты всегда оставался в моей голове, — Он говорит это спокойно, хотя в его голосе слышится отчаяние. Он хватает Кашина за волосы, сжимая с необычайной силой, в его действиях – смесь беспомощности и отчаянной попытки удержать то, что уже потеряно.  — И именно ты стал причиной, — Грубо говорит Руслан, вглядываясь в голубые глаза, ища там ответ, понимание, что-то, что смогло бы хотя бы на миг остановить это безумное падение. В его глазах – пустота и безудержная боль, и в этой пустоте — только Даня, причина и следствие всего происходящего. Даня перехватывает руку Руслана, с силой сжимая её, не позволяя приблизиться к своим волосам. Его взгляд, устремлённый в карие глаза, полон злобы, в нём – смесь усталости, раздражения и глубокого разочарования. Это уже не тот Даня, который пытался сдержать вспышку гнева Руслана. Теперь он отвечает ему той же мерой, с той же силой, с тем же отчаянием. — Я понимаю твою обиду на меня, но перестань вести себя, как маленький ребёнок, — Огрызается Кашин, голос его твёрдый, но в нём слышна скрытая боль. Он пытается объяснить, разобраться, но Тушенцову это не нужно. Руслан громко смеётся, смех его лишён всякой радости, в нём – только цинизм и боль. Он отдёргивает руку от чужих касаний, но его взгляд остаётся неотступным. — Я веду себя как маленький ребёнок, избегая любого совместного мероприятия? — Хищная улыбка скользит по его лицу, в его глазах – издевка и горькая правда. Даня хмурится, снова закатывает глаза, уже не в силах выслушивать колкие замечания. Ему больно, ему невыносимо слушать эти упреки, ведь он действительно пытался защитить их, но Руслану это не видно. — Я это делал во благо двоим, — Гворит Данила отстранённо, голос его ровный, но в нём – большая усталость. Он пытается объяснить свою позицию, свою мотивацию. — Себе ты это делал во благо, — Резко отвечает Руслан, его голос пропитан горькой иронией. Он смотрит на Данилу с нескрываемым презирением. — И ты всегда делаешь себе во благо, Кашин. Ты делаешь что-либо, никого не спросив, думая, что совершаешь ебануто героические поступки, — В его словах – глубокая обида, разочарование и нескрываемое чувство преданности. Он не просто упрекает Данилу, он обвиняет его в эгоизме, в неспособности понять его чувства и нужды. — С чего ты взял, что я делаю только себе во благо? — Интересуется Даня, нахмурив брови. Его голос твёрд, в нём – не только защитная реакция, но и желание наконец-то быть услышанным, понятым. Он устал от обвинений, от того, что его действия постоянно неправильно интерпретируются. — Потому что ты никогда не думаешь о чужих чувствах. Тебе не дано понятие сострадать, — Говорит Руслан холодно, отстранённо. В его словах – боль, разочарование, уверенность в своей правоте. Он убеждён в эгоизме Дани, и никакие доводы его не переубедят. — Нет, ты не прав, — Он качает головой, его взгляд становится жёстче. Он не согласен с обвинениями, он знает, что пытался сделать всё правильно, но его действия были восприняты искажённо. — Я прав, Дань, — Руслан скрещивает руки на груди, его поза говорит о твёрдой уверенности в своей позиции. Он не собирается отступать, не собирается менять своего мнения. — Нет, — Даня стоит на своём, его голос чуть повышается, в нём – упрямство, граничащее с отчаянием. Он чувствует, что не может донести до парня свою точку зрения, что их диалог зашёл в тупик. — Тогда поцелуй меня, Дань, если ты считаешь, что сделал мне просто ахуительно, когда заблокировал меня везде. Я же ничего не чувствую, да? — Руслан усмехается, в его усмешке – яд, цинизм, и отчаянная попытка вывести рыжего из равновесия, заставить его хоть как-то отреагировать на свои чувства. Этот вопрос – вызов, провокация, последняя попытка достучаться до Дани, до его сердца, замкнутого на своих переживаниях и убеждениях. Кашин резко встал с подоконника, его лицо горело от эмоций, и он неожиданно схватил шатена за шею, с силой сжав руку. Это движение было полным решением — открывать все карты, показывать, что на самом деле происходит в его сердце. Руслан только улыбнулся, в глазах его заблестела настороженная провокация. Он смотрел на Даню с каким-то дурным вызовом, словно был готов бросить ему вызов, принять любые последствия. Кашин, словно воля самой страсти, не удержался. Все его страхи и тревоги рассеялись, уступив место импульсу, который долго ждал своего часа. Он наклонился вперёд, прижавшись своими губами к губам Руслана, и заполнил пространство между ними жадным, требовательным поцелуем. Это было как взрыв: их губы встретились так яростно, что звук, как будто зубы встретились, отразился в этом пространстве, которое они создали. Ощущая жар и нарастающую страсть, Тушенцов с замиранием сердца ответил на поцелуй, углубляя его. Они вдыхали родной запах друг друга, который был знакомым и любимым. Этот аромат поднимал в сердце стаи теплых воспоминаний, захватывая в своих объятиях. Каждое прикосновение, каждый момент казались важными, особенно значимыми, и их плавило, похлеще любых наркотиков. Эта химия была не под контролем, и Руслан понимал, что всё, что было между ними, снова выходит на поверхность, словно вся та боль, что они испытывали до этого момента, растворялась в горячих губах. Они захлёбывались друг другом, в этой пучине эмоций теряли счёт времени и пространству, теряя себя в этом поцелуе, как будто это был последний шанс быть вместе. Даня обнял Руслана, его пальцы глубоко углубились в волосы, а Руслан ответил тем же, прижимая его к себе, погружаясь в этот момент с головой. Поцелуй казался бесконечным, и Руслан забыл о своих страхах и упрёках, растворяясь в этой яркой мгновенности. Ничто не имело значения, только они двое, их тела, соединённые этим взрывом, этой ослепляющей энергией, которая заполняла пространство между ними. Когда Даня наконец оторвал губы от парня, он тяжело дышал, его живот поднимался и опускался, как будто он только что пробежал марафон, и на его лице была смесь любви, страсти и страха.  — Не удивлюсь, если ты сейчас сбежишь, — Прозвучал голос Руслана, его слова были язвительными, но в них сквозило не столько обвинение, сколько горькая, смирительная истина.  Он знал Данилу слишком хорошо, чтобы не понимать, что этот поцелуй, столь же страстный, сколь и внезапный, был всего лишь мимолетным всплеском эмоций, не способным изменить их сложные, и возможно, уже неразрешимые отношения. В его словах – ирония, боль и скрытая надежда на чудо, на то, что он всё же останется. Кашин опустил взгляд в пол и молчал. Руслан, не дав ему отдышаться, продолжил свою психологическую атаку. Его голос стал холодным, расчётливым, лишенным той эмоциональной бури, которая бушевала в нём ещё мгновение назад. Он наблюдал за ним, за его тяжёлым дыханием, за растерянностью в глазах, и это только подстегивало его. — Так что, сбежишь? — Повторил он, наслаждаясь властью, которую ему давал этот момент слабости Кашина. — Или, может, поцелуй был всего лишь жалкой попыткой заглушить свою вину? За всё, что ты мне сделал? Слова Руслана, словно капли яда, медленно, но верно разъедали хрупкое спокойствие, которое установилось после поцелуя. Рыжий стиснул зубы, его лицо побелело, вены на шее вздулись. Всё, что он пытался подавить, всё, что он старательно игнорировал, взорвалось в нём, словно бомба. Внезапно, движение Дани было стремительным и решительным. Он резко толкнул Руслана к стене, его спина ударилась о холодный бетон с глухим звуком. Кашин навис над ним, словно хищная птица, его глаза были полны ярости, в них не осталось ни капли той нежности, что была ещё мгновение назад. Он схватил Руслана за горло, пальцы впились в кожу, не причиняя боли, но демонстрируя всю силу своего гнева. Его лицо приблизилось к чужому уху, дыхание горячее, пропитанное яростью.   — Заткнись, — Прошипел Даня, голос его был грубым, низким, полным бессильной злобы. — Заткни свой ебучий рот. Ты всё переврал, ты всё испортил, ты всё… — Его слова прервались, он не мог подобрать слов, чтобы описать всю глубину своего отчаяния и боли. Это был крик не гнева, а отчаяния, последняя попытка убежать от себя самого, от осознания собственной вины и бессилия изменить что-либо. — Заткнись, — Повторил он, словно пытаясь убежать от всей горькой правды, от того, что он сам не мог в себе принять. Руслан, ошарашенный внезапной агрессией, на мгновение застыл, непонимающе округлив глаза. Его лицо исказилось от неожиданности, от боли, от осознания того, что его попытка психологически подавить обернулась против него самого. Гнев, накопившийся за все эти года обид и недопонимания, вспыхнул в нём ярким пламенем. Он резко вывернулся из чужой хватки, с силой отбросив его руку. Следующее движение было молниеносным. Резким, отточенным движением, он отвесил Дане жгучую пощёчину. Звук удара разнесся по комнате, эхом отражаясь от стен. Кашин отшатнулся, его рука коснулась покрасневшей щеки. В его глазах — смесь боли, шока и бессильной ярости. Он не ожидал такого ответа, не ожидал такой силы, такой ярости от Руслана. — Ты ебучая баба, которая не умеет отвечать за свои поступки, — прошипел Руслан, тяжело дыша, его лицо было искажено гримасой ярости, глаза горели, словно угольки. Он смотрел на Данилу из-под плёнки ярости, из-под этой плёнки пробивалась боль, боль от непонимания, от того, что его чувства были игнорированы, преданы, растоптаны.  Его слова были жестокими, но в них скрывалась вся глубина его боли, вся невыносимость его одиночества. Он не хотел этого говорить, не хотел причинять боль Дане, но в этот момент, в этой вспышке ярости, он не контролировал себя. Его словами руководила не злость, а глубокая, пронзительная боль. — Что? — Данила резко выпрямился, его голос был полон негодования, в нём смешались боль от пощёчины и обида от несправедливых обвинений. — Ты называешь меня бабой? Я отвечаю за свои поступки. Это ты ведёшь себя как ребёнок, устраивая истерики и обвиняя меня ни за что! Я пытался… я пытался защитить нас! Данила яростно жестикулировал, пытаясь донести до шатена всю несправедливость его обвинений. Его слова были пропитаны отчаянием, болью и бессильной злобой. Он хотел объяснить, оправдаться, но понимал, что все его попытки бесполезны. Руслан не хочет слушать, не хочет понимать. Руслан лишь глухо рассмеялся, низкий, горький смех, в котором не было ни капли радости, только цинизм и боль. Он наблюдал за Даней, за его бурей эмоций, с холодным, расчётливым спокойствием. Его ярость немного улеглась, уступив место холодному расчёту. — Защитить нас? — Руслан снова усмехнулся, его глаза сузились. — От чего ты нас защищал, Дань? От моей любви к тебе? От моей потребности в тебе? Ты отгородил меня от себя, от нас, запер в клетке собственных сомнений и страхов, которые ты сам же и создал. Ты так боялся потерять контроль, что потерял всё. Он сделал шаг к парню, его голос стал тише, но ещё более пронзительным.   — Ты всегда делаешь всё по-своему, никогда не считаясь с моими чувствами, — Продолжал Тушенцов, его слова были словно удары кинжалом, точно попадающие в самые незащищённые места. — Ты думаешь, что знаешь, что лучше для нас, но ты не знаешь меня, Дань. Ты никогда меня не знал. И ты никогда не поймёшь. Данила опешил. Слова Руслана, словно ледяной дождь, пронзили его до самых костей. Четыре года… четыре года они были вместе, пережили столько всего, столько трудностей и радостей. Он знал Руслана, как никто другой, или так ему казалось. И вот теперь слышать такие слова… такое полное непонимание, такое отчаяние… это было невыносимо. — Что ты несёшь? — Прошептал Кашин, его голос звучал хрипло, словно ему не хватало воздуха. Его лицо побелело, губы задрожали. Он не мог поверить в то, что слышал. Это был удар ниже пояса, удар в самое сердце. — Четыре года? — Руслан усмехнулся, в его глазах — горечь и боль. — Четыре года ты жил своей жизнью, своей правдой, не замечая, что я существую где-то рядом, в твоём собственном мире, придуманном тобой. Ты никогда меня не видел, Дань, ты видел только то, что хотел видеть. Данила отчаянно пытался опровергнуть эти слова. — Нет, это неправда! — Крикнул он, его голос сорвался. — Я знаю тебя, я всегда был с тобой! Мы пережили… мы столько всего пережили вместе! Ты говоришь всё это только потому, что ты под веществами. Он пытался ухватиться за какую-то зацепку, за какое-то объяснение, которое помогло бы ему вынести эту боль, это непонимание. Ему было необходимо хоть как-то рационализировать ситуацию, найти логическое объяснение тому безумию, которое происходило сейчас. Упоминание о наркотиках — последняя отчаянная попытка отмахнуться от правды, слишком горькой и невыносимой, чтобы её принять. Он цеплялся за эту мысль, как за спасательный круг, надеясь, что всё это — всего лишь страшный сон, вызванный действием веществ. Но глубоко внутри, он чувствовал, что это не так. Что-то действительно сломалось, что-то изменилось навсегда. Руслан лишь усмехнулся, горькая усмешка, полная боли и презрения. Его взгляд скользнул по веснушчатому лицу, останавливаясь на каждой детали, на каждой морщинке, на каждом подрагивающем мускуле. — Поцеловал, — Тихо произнёс он, словно констатируя очевидный факт. — А потом заблокировал. Словно тебя никогда не существовало. Словно ты — всего лишь тень, призрак, который можно просто стереть из памяти. Вот и вся твоя "любовь", Дань. Эти слова пронзили Кашина, словно осколки стекла. Он закричал, крик был отчаянным, пронзительным, полным боли и отчаяния. — Я не могу это выносить! — Выкрикнул он, отступая на шаг, его руки сжались в кулаки. — Это ошибка! Всё это — огромная, ужасная ошибка! Я не хотел… Он пытался объясниться, оправдаться, но слова застревали в горле, превращаясь в хриплый шёпот. Его разум отказывался принимать происходящее, отказывался принимать ту горькую правду, которую так жестоко и беспощадно преподносил ему бывший друг. Руслан медленно, нежно прикоснулся к его щеке, его пальцы легонько погладили кожу. Касание было нежным, почти ласковым, но в нём не было и тени тепла, только холодная, безжалостная расчётливость. — А этот поцелуй… — Руслан склонил голову, его взгляд был пристальным, пронизывающим. — Этот поцелуй тоже был ошибкой? Данила опустил глаза, не в силах смотреть в карие глаза. Он молчал, его плечи опустились, словно сломались под тяжестью собственной вины и бессилия. Молчание было ответом, более красноречивым, чем любые слова. Руслан тихо усмехнулся, его усмешка подтвердила все его догадки, все его страхи. Этой же рукой, что мгновение назад нежно касалась щеки, он резко ударил его по щеке. Удар был не сильный, но он был наполнен той же безысходной горечью, тем же безжалостным презрением, что и все его слова. Это была точка. Конец. Данила тяжело дышал, его грудь вздымалась и опадала, словно кузнечные меха. Взгляд, устремлённый в глаза Руслана, был полон противоречивых чувств: боли, ярости, отчаяния и… чего-то ещё, чего-то, что сам Даня пока не мог понять. Он был сломлен, но не побеждён. В его глазах горела последняя искра сопротивления, последняя надежда на то, что он сможет что-то изменить, хоть что-то спасти из того, что осталось от их отношений. Резким движением он схватил Руслана за запястья, прижав их к холодной стене. Тело шатена было напряжено. Сам он резко прильнул к шее Тушенцова, его губы коснулись кожи, словно случайно, словно он не может себе отказать в этом последнем, безумном жесте. Его язык скользнул по коже, обводя контуры татуировки молнии, которая красовалась на чужой коже. Это было не ласка, а издевка, жестокий способ подчеркнуть всю хрупкость и беззащитность Руслана в этот момент. Это было последнее мгновение бунта, последний всплеск отчаяния. Руслан тяжело дышал, его дыхание было прерывистым, грудь поднималась и опускалась с усилием. Он закрыл глаза, его тело напряглось, но сопротивление было слабым, вялым. Влияние наркотика сковывало его, делало податливым, безвольным. Он пытался освободить запястья, но движения были слабыми, нерешительными. Сквозь стиснутые зубы, почти шёпотом, он проговорил, его голос был слабым, хриплым: — Даня… перестань, мне опять… будет больно.  Его слова были полны немощной просьбы, последней надеждой удержать Кашина от того безумия, которое тот сам себе уготовил. Это было признание собственной слабости, признанием того, что он сам поддался влиянию наркотика, и что его реакция на чужие действия будет только усиливать его боль. Даня резко отпрянул от шеи, его дыхание было прерывистым, а глаза горели странным, неконтролируемым огнём. Он склонился над ним, шепча ему на ухо, его голос был низким, хриплым, пропитанным какой-то странной, пугающей уверенностью: — Пока ты в экстазе… пока ты наслаждаешься, ты ничего не вспомнишь. Его слова прозвучали как приговор. Для Руслана это стало ударом куда сильнее, чем физическая боль. Это было оскорбление его личности, его памяти, его чувств. Это был самый глубокий удар в самое сердце. Гнев, который охватил его, был не просто гневом — это был взрыв, вулкан, который наконец-то извергся после долгих лет подавления. Это было сильнее всего, что он когда-либо ощущал. Это был гнев не на Данилу, а на себя, на свою слабость, на свою зависимость, которая делала его уязвимым, беззащитным перед манипуляциями. Он снова попытался вырваться из хватки, его движения стали отчаянными, судорожными. Но чужие руки были сильны, а влияние наркотика сковывало Руслана, делая его попытки освободиться ещё более неэффективными. Тогда он закричал, крик был пронзительным, полным ярости и отчаяния. — Ты снова думаешь только о себе! — Выкрикнул он, его голос был надтреснутым от напряжения. — Никакие наркотики не сотрут мне память! Я всё запомню! Каждое твоё прикосновение, каждое твоё слово, каждый твой взгляд! Я запомню всё, что ты мне причинил. Ты думаешь, что можешь контролировать меня, манипулировать мной, использовать мою слабость? Нихуя не так, Кашин! Его слова были отчаянной попыткой вернуть себе контроль, вернуть свою идентичность, вернуть самого себя. Он боролся не только с физической силой Дани, но и с тем страхом, той унизительной слабостью, которые сковали его. В этом крике была отчаянная надежда, последняя искра сопротивления, которая боролась с тьмой наркотической зависимости. Данила лишь глухо усмехнулся, его усмешка была холодной, лишенной всякого тепла, словно ледяной ветер, пронзающий до костей. Он снова склонился к Руслану, его дыхание коснулось уха, шепот был пропитан странным, почти болезненным наслаждением. — Как долго я этого хотел… — Прошептал он, его голос был низким, хриплым, в нём звучало что-то первобытное, животное. Слова были пропитаны жаждой, желанием, которое давно уже перешагнуло все границы дозволенного. Его язык скользнул по мочке уха Руслана, лёгкое прикосновение, которое, однако, вызвало у шатена волну раздражения, протеста. Даня слегка прикусил мочку, не сильно, но достаточно, чтобы вызвать резкую, неприятную боль. Это было не ласка, а издевка, способ подчеркнуть всю власть, которую рыжий ощущал над Тушенцовым в этот момент. Это было проявление не любви, а патологической потребности контролировать, владеть, унижать. Раздражение Руслана усилилось. Его тело напряглось, он пытался вырваться, но безуспешно. Это был уже не гнев, это была чистая, неконтролируемая ненависть, обращённая не только на Даню, но и на самого себя, на свою слабость, на свою зависимость, которая делала его игрушкой в чужих руках. Он хотел кричать, вырываться, бороться, но его тело словно парализовало, сковало. Наркотики не просто ослабляли его физически, они искажали его восприятие, его чувства, лишая его воли. Он был пленником, и его тюремщиком был не только бывший друг, но и его собственное тело, изменённое действием наркотиков. В этот момент он испытывал не просто физическую боль, но и глубокое, унизительное чувство бессилия. Он был сломан, и это было невыносимо. Руслан начал задыхаться, его грудь вздымалась и опадала с всё большей силой, дыхание срывалось хрипами. Его лицо исказила гримаса боли и ярости, глаза налились кровью. Он выкрикивал слова, сквозь стиснутые зубы, его голос был хриплым, надломленным, но в нём всё ещё горела ярость отчаяния. — Я сделаю всё, чтобы твоя медийка пошла ко дну, — Рычал он, его слова были отчаянной попыткой хоть как-то вернуть себе контроль над ситуацией, хоть как-то напугать его. — Я испорчу тебе репутацию. Ты всё потеряешь, если сейчас же не остановишься. Угрозы были отчаянной попыткой Руслана противостоять ему, противостоять своему бессилию, своему унижению. Он пытался использовать то, что, как ему казалось, могло напугать Кашина, заставить его остановиться. Он знал о его медийной карьере, о том, как много для него значит его репутация в интернете. Это был последний козырь, за который он хватался в своей борьбе с Кашиным и с собственными демонами. Данила лишь улыбнулся, его улыбка была холодной, жестокой, в ней не было ни капли сочувствия или сожаления. Он смотрел Руслану прямо в глаза, и в его взгляде не было ничего, кроме презрения и какой-то странной, пугающей самоуверенности. — Твоя главная проблема, Руслан, — прошептал он, приблизившись к его лицу, его голос был низким, словно змеиный шёпот, — В том, что ты до сих пор что-то ко мне чувствуешь… Эти слова были хуже любой угрозы, хуже любого насилия. Они были ударом в самое сердце, в самую суть проблемы, которая связывала их, которая толкала их на этот безумный, разрушительный путь. Это было осознание того, что даже в этом состоянии, в состоянии унижения и бессилия, Руслан всё ещё оставался связанным с Даней, что какая-то искра чувства всё ещё теплилась между ними. И это, пожалуй, было самым страшным для Руслана. Это была его слабость, его проклятие. Гнев шатена достиг предела. Его крик был уже не просто криком, а рыком, животным, неконтролируемым. Он вырывался из последних сил, его лицо было искажено гримасой ярости, глаза горели ненавистью, смешанной с отчаянием. Он выплюнул вопрос, словно плевок яда: — А ты? Ты что-нибудь ко мне чувствуешь? Это был вопрос, на который он надеялся не услышать ответа, вопрос, на который он боялся получить ответ. Он нуждался в отрицании, в подтверждении того, что Даня использует его, что это всего лишь игра, что он не имеет для него никакого значения. В ответ Кашин рассмеялся. Это был не лёгкий смех, а зловещий, холодный, пронизывающий до костей. Это был смех победителя, смех человека, который полностью контролирует ситуацию. Он наслаждался этим моментом, наслаждался страданиями Руслана, его бессилием. А затем, медленно, расслабляя хватку на запястьях, Даня переместил свои руки на его талию. Его пальцы легли на кожу Руслана, окружив его тело, привлекая к себе. Движение было не грубым, а намеренно медленным, чувственным, подчёркивающим всю власть над парнем. Он прижал Руслана к себе, словно обнимая, но в этом объятии не было ни капли нежности, только холодное, жестокое владение. Это был не ответ на вопрос Руслана, а демонстрация полной и безоговорочной победы. Даня не нуждался в словах. Его действия говорили сами за себя. Он контролировал ситуацию, он контролировал Руслана, и он испытывал от этого дикое, болезненное наслаждение. Его безмолвный ответ был куда более унизительным, чем любое признание или отрицание. Ярость Тушенцова выплеснулась наружу с новой силой. Он вцепился в чужие плечи, его пальцы впились в кожу, оставляя, скорее всего, синяки. Он сжимал, давил, пытаясь хоть как-то вырваться, хоть как-то оказать сопротивление, но Данила не реагировал. Его тело осталось неподвижным, его хватка не ослабла. Он продолжал держать Руслана прижатым к себе, словно неодушевлённый предмет, куклу в своих руках. Руслану стало больно. Боль физическая смешалась с болью душевной, с чувством унижения, бессилия, отчаяния. Его взгляд, обращенный к нему, был полон отчаяния. В нём не было уже ярости, только глубокая, пронзительная боль. Срывающимся голосом, почти шёпотом, он спросил, его голос был полон отчаяния и надежды на понимание: — Неужели ты не видишь? Как ты мне больно делаешь? Даня посмотрел на парня. Его взгляд был холодным, безэмоциональным, как лезвие ножа. В нём не было ни капли сочувствия, ни тени сожаления. — Я не хочу причинять тебе боль, Руслан, — Тихо, спокойно произнёс он, его голос был ровным, словно он говорил о погоде. В его тоне не было ни капли теплоты, только холодная, выверенная жестокость. — Но ты сам начал эту игру. Эти слова прозвучали как приговор. Они лишали шатена последней надежды, последней крупицы иллюзий. Кашин не просто причинял ему боль, он делал это осознанно, наслаждаясь его страданиями. Он был мастером игры, а Руслан — лишь пешкой, которую Даня умело использовал по своему желанию. И это понимание было, пожалуй, самым страшным для него. Это было окончательным признанием его поражения. — Какую игру? — Поинтересовался шатен тихо, с полным недоумением во взгляде. Даня снова улыбнулся. Это была медленная, расплывчатая улыбка, полная скрытого смысла. Он приподнял брови, словно подчеркивая значение своих слов, и его голос стал низким, пропитанным елейным спокойствием, которое было куда более пугающим, чем любой крик: — Ты заставил меня поцеловать тебя, Руслан. Его слова были не обвинением, а констатацией факта, холодной и беспристрастной. Но именно в этой беспристрастности и крылась вся жестокость. Кашин перевернул ситуацию, представив Руслана инициатором их игры, виновником всего произошедшего. Он аккуратно, методично разрушал последние остатки сопротивления, лишая его возможности обвинять Даню. Это была тонкая, но эффектная манипуляция, лишающая шатена права на жалость к себе, на гнев, на протест. Он был не жертвой, а инициатором, по крайней мере, так Кашин преподносил ситуацию. И эта версия, как ни странно, начинала просачиваться в сознание, затуманивая ясность его мыслей, смешиваясь с наркотическим опьянением и чувством собственного бессилия. Вопрос Руслана прозвучал как шепот, полный растерянности и неверия: — И что?  — Я хочу ещё. Ещё не успели слова Дани утихнуть в воздухе, как он уже склонился к губам Руслана, его поцелуй был не нежным, а властным, поглощающим. Он владел чужим ртом, принуждая парня к ответной реакции, подавляя любое сопротивление. Это был не поцелуй, а акт захвата, демонстрация абсолютного господства. Руслан стоял в оцепенении. Его тело было словно парализовано, застыло в каком-то ужасающем неподвижном ступоре. Но вскоре, словно проснувшись от оцепенения, он начал бить Кашина по плечам, удары были слабыми, отчаянными, они были больше похожи на судороги, чем на настоящие удары. Он резко отвернул голову, прерывая поцелуй. Данила схватил его за подбородок, его пальцы были сильными, уверенными. Он притянул лицо Руслана к себе, и его голос прозвучал тихо, но его слова были исполнены ледяного спокойствия: — Не рыпайся, Руслан. Ты пришёл сюда, осмелился кидать свои предъявы, заставил меня поцеловать тебя, а сейчас стоишь и делаешь вид, что ничего не хочешь. Эти слова были не просто обвинением. Это был анализ ситуации, холодный и точный, лишающий шатена всякой защиты. Даня представил всё произошедшее так, что инициатива исходила от Руслана, что он сам спровоцировал эту ситуацию, сам запустил этот механизм насилия и доминирования. Он умело перевернул всё с ног на голову, сделав Тушенцова виновником, а себя – лишь реакцией на его действия. И это было, пожалуй, самое ужасное. Это была манипуляция чистой воды, и Руслан, под воздействием наркотиков и собственного оцепенения, был совершенно беззащитен перед ней. Внезапно дверь в комнату приоткрылась, и в проеме появилась Лера. Ее появление стало неожиданным, словно луч света, прорвавшийся сквозь плотный, тяжелый туман, окутывавший комнату. Внимание парней мгновенно переключилось на девушку. Даня  резко отпрянул от Руслана, его движение было резким, почти отрывистым. Он поправил волосы, делая вид, будто ничего не произошло, будто он просто сидел, спокойно разговаривая с другом. Его лицо сохраняло маску спокойствия, но в глазах мелькнуло что-то недосказанное, что-то, что могло бы рассказать многое, если бы только Лера умела читать между строк. Девушка смущенно улыбнулась, ее голос был тихим, немного нерешительным: — Я… я собираюсь домой. Даня, ты пойдешь со мной? Пока Данила подбирал слова, собираясь ответить Лере, Руслан воспользовался моментом. Он действовал быстро, почти молниеносно, словно какая-то пружина, наконец, разжалась. Он выскочил из комнаты, словно пуля, выпущенная из ружья. Его ноги быстро несли его по лестнице вниз, к выходу из дома. Спустившись, он наспех надел обувь. Каждый шаг был пронизан отчаянием и лихорадочным желанием вырваться из этого кошмара. Наконец, он оказался на свежем воздухе. Холодный ночной воздух ударил в лицо, и Руслан глубоко вдохнул, словно это был глоток свободы, его последняя надежда на спасение от того, что только что произошло. Это был не просто побег, это было бегство из плена, из ловушки, в которую он сам себя загнал. В этот момент свежий воздух был для него не просто воздухом, а символом надежды на избавление от кошмара, который так неожиданно ворвался в его жизнь. Руслан стоял на крыльце, закурив сигарету. Дымящаяся палочка в его руках была единственным свидетельством его внутреннего бушующего шторма. Он судорожно затягивался, стараясь успокоиться, но сигарета мало помогала. Его тело всё ещё дрожало от пережитого, а мысли кружились в голове, словно листья в осеннем вихре. Он больше не хотел видеть Кашина, не хотел чувствовать его прикосновений, не хотел ощущать его запах – всё, что только что произошло, вызывало у него отвращение и глубокое чувство унижения. Он пытался собраться с мыслями, пытался понять, что же только что произошло, как он вообще оказался в этой ситуации. Он всё ещё не мог поверить в то, что позволил Дане так себя унизить, позволил ему контролировать себя, манипулировать своими чувствами. Он клялся себе, что больше никогда не позволит этого. В этот момент из дома вышли Лера и Даня. Он шёл с абсолютно невозмутимым выражением лица, как ни в чём не бывало. Лера шла рядом с ним, её лицо ничего не выражало. Они направились к чёрному автомобилю, который только что подъехал к воротам. Перед тем как переступить через ворота, Данила обернулся к Руслану. На его лице появилась улыбка, не просто улыбка, а что-то дьявольски насмешливое, холодное и полное скрытого смысла. Это была улыбка победителя, улыбка, которая говорила о многом, улыбка, которая оставляла после себя чувство ледяного ужаса. Этим взглядом он будто намекнул Руслану, что всё ещё не закончено, что их игра только начинается, и что шатен зря попросил его о том поцелуе. Это был вызов, скрытая угроза, обещание дальнейших мучений и унижений. И Руслан, оставаясь один на крыльце, с сигаретой в руках и горьким привкусом во рту, понял – этот кошмар ещё не закончился.