should i be mad?
8 февраля 2025 г., 18:37
if things were how you wanted them to be all the time
wouldn't that take the fun out of it?
— Он правда дикий, господин Чон. Вырывался до последнего, ни слова не сказал. Вам стоит хотя бы дезодорант нанести, у Вас слишком сильные феромоны, — дрожащая рука протягивает флакон, однако её тут же плавно отводят. Даже лёгкое прикосновение господина Чона давит, словно компрессионная манжета. — Знаю. И ценю твоё волнение. Но не стоит. Я разберусь сам. — Вы же понимаете, что в случае чего, он вряд ли на Вас полезет. Скорее, начнёт убивать. — У меня уже поперёк горла стоят слова благодарности, Хисо. Я знаю, что я делаю. Не впервой. — Извините, господин Чон. Я удаляюсь. Простите, если позволил себе лишнего. — Спасибо. Чтобы он ещё раз принял на работу омегу. Его врождённая вкрадчивость и склонность к осторожности и заботе — незаменимый навык, но порой ему не хватает такта удержать себя от комментариев тогда, когда язык лучше держать за зубами. На Юнхо — неформальная двойка серо-голубого цвета. Рубашка не заправлена, волос едва коснулось средство для укладки, идеальная иллюзия отсутствия скрупулезной подготовки. Он — прима своего небольшого театра. На его сцене всегда одни и те же декорации: бетонная коробка, пафосно подсвеченная синтетическим ультрамариновым цветом, набор медикаментов на хирургическом столе, способный добавить перца или соли, а на авансцене — клетка с толстыми прутьями, пол которой застелен ковролином в цвет бездушным стенам, но не для удобства пленников. Неизвестность, предшествующая встрече с новой жертвой, всегда заставляет его ощущать подобие щекотки где-то под рёбрами. Новый день, новый дикарь со своими замашками и трюками. Исход всегда один. Встреча — тоже. Прирученные псы Юнхо не интересны. Сегодня он в приподнятом, игривом настроении. Иногда хочется приоткрыть черепную коробку и пошевелить в ней немного пальцами. Таких возвращают домой с травмирующими воспоминаниями, накладывающими определённый отпечаток, способный затруднить последующую социализацию. Юнхо знает, что его шаги сейчас отчётливо слышны. Это обратный отсчёт перед началом представления. Или трапезы. Бархатная занавеска отодвигается балетно поставленной кистью. Обнажённое тело, покрытое житейскими, а не культуристскими мускулами, сидит на полу клетки. Коротко стриженные волосы клоками торчат в разные стороны. Даже если, будучи в шоковом состоянии, он его не услышал, он определённо точно его учуял, но головы не поднял. Строптивец. То, что надо. Обитый бархатом стул придвигается к самой клетке. Юнхо садится, широко разведя ноги. Прямо к ним, минуя прутья, тянется цепь, крепящаяся к ошейнику. Юнхо не чувствует феромоны, хотя, вероятно, его пытаются ими припугнуть. Издержка фетиша: он объездил столько альф против их воли, что в какой-то момент их кислотный смрад выжег ему рецепторы, оставив место лишь для омежьей сладости. — Подойди ближе. Мне не обязательно дёргать тебя за ошейник, — использует умеренно сложные предложения. Он не похож на совсем одичалого, Хисо ни черта не смыслит в том, что говорит. Пленник покладисто повинуется, становясь прямо перед ним на почтительном расстоянии. Если протянет руку — не дотянется. — Красивый… — его ловчие постарались на славу: таких суровых, графично острых черт он не видел давно, а своенравная ухмылка стала совершенным завершающим штрихом. К чудесному личику в комплекте шло хрестоматийное тело альфы: крепкое, крупное, с огромным членом, который он сейчас старался прикрыть. — Не стесняйся меня, — цепь коротко дёргается. Альфа подходит ближе. Юнхо оглядывает лицо, прижав его к прутьям. Не холёная, грубая кожа, бровь глубоко рассечена. С малейшим движением новый шрам проблёскивал молнией на теле пленника. Вкусно. Проводит пальцем по губам. Горячие, пухлые, изогнутые в рыке. Он ни на секунду не прекращал рычать, с тех пор как учуял другого альфу в комнате. Тарахтит, как заведённый мотор. Пытливые глаза отрываются от губ: — Даже не укусишь? Тебя накачать успели чем-то? — оттягивает щёку так, чтобы осмотреть зубы, будто он в псарне или конюшне. — Или тебе нравится? Рык не сменяет своего дежурно агрессивного тона, но глаза отводятся с нескрываемым презрением. Замечательно. Вынув руку, Юнхо вытирает её о грудь альфы: слюна воняет, должно быть, страшно. Немного ослабляет цепь, но продолжает щупать. — Знаешь, обычно из самых упрямых альф получаются самые прекрасные сучки. В ответ на это он клацает зубами в пустоту — не намеревался задевать наглых пальцев. Всё-таки ему дали указания не вредить хозяину. Юнхо сводит желваки. Пора заканчивать давать всем вокруг оберегать себя. Если ему нравится трахаться с дикими альфами, он точно сам разберётся, как обезопасить себя от последствий собственных желаний. — Что бы тебе не наговорили, можешь перестать слушаться. Слова хозяина важнее, правда? Его глаза не стеклянные, но отсутствие реакции вызывает фрустрацию и секундный ступор. — Ты меня понимаешь? Молчание и пустота на лице, лишь лёгкая ухмылка. Зверёк быстро понял, чего от него хотят, и решил этого не давать. Что ж, чем сложнее расколоть орех, тем вкуснее он окажется, когда расправишься со скорлупой. — Я могу начать выбивать слова. Ты этого хочешь? — начинает давить на секретный рычажок. Ему известно, что этому субъекту вдвойне неприятно получать боль. Казалось, что именно это положительно повлияет на его сговорчивость, но он вздумал проверять его на прочность. Прекрасный, гордый альфа. На его беду, Юнхо не менее горделив. Короткий щелчок из ниоткуда лишает заточённого альфу возможности стоять на ногах. Придя в себя, он сразу же оглядывает материал цепи перед собой. Уже пуганый. И не дурак. Юнхо довольно улыбается. — Серебро — прекрасный проводник, а ещё, оно очень красиво блестит на надменных шейках, — вкрадчиво объясняет он, — теперь будешь со мной разговаривать? — Что Вы желаете от меня услышать? — чёрт, ему что, притащили мастера словесности? Обычно выловленные для него образчики не связывают больше трёх слов в предложение, забавно путаясь в стилях речи: в жизни не разговаривали ни с кем почтительно и импровизировали на ходу своими тугими извилинами. — Мне очень не понравится, если ты будешь себя сдерживать. Поверь мне, я пойму. Это тебе ясно? — Ясно. — Теперь о более приятном: если сцепишься со мной, тебя будут кормить лучшим мясом неделю. Потом я приду снова. Будешь хорошо себя вести, и с тобой будут обращаться очень хорошо. Понятно? — Понятно. — Что-то смущает? — его любимый момент. Пускай он не ловил альф своими руками, но игрался с ними, как хищник, загнавший добычу. Аперитив — рассказать, зачем они здесь, и наслаждаться реакцией. Подавать, когда заблагорассудится, охладить или подогреть — по вкусу. Хозяин ужинает один. — Нет. — Мои намерения тебе ясны? — проводит рукой по ягодице. Прекрасно знает, что не нравится. — Да. — Тогда скажи мне, что ты должен делать? — цепь натягивается. — Вести себя хорошо. Юнхо наклоняет голову и изучающе смотрит с разочарованным прищуром: — Почему ты так спокоен? — То, что у меня резкий… темперамент, не означает, что я не воспитан. — Мой дорогой, обычно именно это оно и значит. Мне такие раньше не попадались. Если ты слишком социализированный, мне придётся от тебя избавиться. — Вам не нравятся обычные альфы? — холодный волчий взгляд смотрит сквозь него. В глазах всё тот же непокорный блеск. — Неинтересно. — Вам хочется, чтобы Вас загрызли, пока вы скачете на члене? — В точку. — Ударьте меня — обращает глаза на него, сохраняя спокойствие тона, — пытайтесь доминировать феромонами. Тогда получите, что хотите. Выпускать феромоны ради доказательства превосходства… Юнхо уже и позабыл, как это делается. Это было чем-то из мира дикого альфы перед ним: могло безмолвно решить пару проблем или, наоборот, помочь их схлопотать. Что касается мира Юнхо, в нём деньги говорили громче феромонов и даже давали некоторую возможность ими манипулировать. Тем не менее, он попытается это сделать. Он не станет пренебрегать ни одним из языков власти, на котором ему предлагают поговорить. — Зачем ты мне говоришь, что делать? — оставив пиджак на кресле, проходит внутрь клетки. Лучи фальшивого синего света будто преклоняются перед ним, аккуратно обхватывая его силуэт. — Хочу неделю хорошей свинины. — А ты и правда пёс, — прыщет ему в лицо Юнхо, презрительно выплевывая последнее слово. — Сказал тот, кто с псами трахается, — не отводя глаз, отвечает пленник. Он не ограничивается пощёчиной. Альфа перед ним не подставляется, но и уворачивается как-то несмело. Рвёт в оборонном жесте его рубашку, пытаясь схватить за грудки, но лучше бы он этого не делал: чем больше следов борьбы, тем твёрже член Юнхо. Его агрессивные феромоны закручиваются в незримые спирали с феромонами возбуждения: коньячная вишня горчит и кислит, но всё равно манит к себе. Со стороны их так называемая драка точно покажется странной. Юнхо не нужно прибегать к помощи цепи: альфу будто и так к нему тянет, он напрашивается на каждый удар. — Почему ты не сопротивляешься? — Вы… сильный, — попадается головой в захват, — кажется, не знаете, насколько. — Ты боишься меня? — грудь упирается в прутья, на рёбра давит металл. Юнхо вытесняет альфу из своего же пространства, ставит на место на его примитивном языке. Не ощущает этого, но топит бедолагу в своих феромонах, проникает раскалённой табачной смолой ему под кожу, пока язык жжёт крепкий вишнёвый ликёр. — Нет, — кряхтя, выдавливает он. — Теряю, стало быть, хватку, — рука ныряет между ног. — Разве у испуганного альфы на Вас встанет? — Для всего есть обходные пути. Вытягивает ладонь перед губами. Альфа послушно плюет. Лишь бы снова не лез пальцами в рот. — Я заметил, что Вы ничего, — стискивает зубы. Не может говорить, пока Юнхо сжимает его яйца так сильно, — нормально не делаете. — Тем не менее, с тобой мне повезло: ты лёгкий на подъём, — намеренный каламбур в адрес твёрдого члена в его руке. — Это потому, что Вы не урод. — Вот как? Ну спасибо. На всё остальное у тебя встанет, да? Пленник осмеливается опустить спину на плечо Юнхо. От его стиля дрочки трудно удержаться на ногах: боль жалит каждый раз неожиданно и каждый раз по-новому. Но теперь хотя бы можно нормально вдохнуть. — Если со мной был скукоженный дед-извращенец, подставляющий свою задницу, пришлось бы колоть Вашу аптечку. Странным образом такой ужасный комплимент кажется Юнхо приятным. Не может не подметить, что загнанный волчонок внимательно осмотрелся в его отсутствие. — Это ты представлял себе, когда тебя поймали? — Я очень надеялся, — острый нос устремляется в потолок с хриплым стоном, — что это не будет связано с сексом. — Упс. Но в целом, не так уж и плохо, м? — до чего высокопарная светская беседа за дрочкой. Юнхо заболтался настолько, что забывает делать больно. — Что именно? — От тебя не оттяпают кусок на боях, не распилят на органы, — рука двигается как ни в чём не бывало, описывая страшное, — не пустят по кругу, не будут ставить опыты, доить ради гормонов или осеменения. Я — меньшее из зол. — Вы хотите, чтобы я Вам спасибо сказал? Знаете, что делают Ваши люди? Знаете, как они это делают? — кажется, впервые его голос не могильно спокойный. — Разумеется, — беззубая улыбка натягивает его губы, — я ведь их этому научил. Пленник молча сглатывает, а ладони Юнхо касается предэякулят. Готов. Пряжка ремня звонко лязгает в тишине. Юнхо видит, как в глазах волчонка застыли его последние слова. Наконец-то он понимает, кто именно перед ним стоит. — Меня надо подготовить. Тебе, наверное, не известна такая концепция. Трахаешь мокрых омежек сразу, вогнав на всю длину? — Вы меня пещерным человеком считаете? Или диким псом? — его это снова задевает: в голосе нескрываемая обида. Ну как Юнхо может перестать его шпынять, если каждый раз он так презабавно реагирует. — Второе будет точнее. И я отвалил за это кучу денег. А ты, кажется, слишком сознательный. Мне стоит тебя вернуть. — Буду только рад. — Не смей, — дёргает цепью так резко, что пленник едва успевает подставить руки, чтобы не приложиться лицом о пол, — огрызаться со мной. — Иначе что? Вы не выглядите как тот, кто убивает, — остаётся на четвереньках и не поднимает головы. Его ропот пьянит. Чудесная ночь. — Мне сказали, ты особо чувствителен к боли. — Так и есть, — Юнхо замечает, как напряглись его мышцы, от кулаков до спины, — но это не значит, что я её не выдержу, если потребуется. — Вот как. Замечательно. Лаковая туфля приземляется на голову, прислоняет лицо к полу и поворачивает его на себя. Подошва упирается в щёку и водит из стороны в сторону. Такая чистая, что с неё можно есть. Альфа снова смотрит на него безразлично, как бы сильно он не давил. — Ты очень смышлёный для дикаря. Мне не нравится, — пуговицы словно кристаллики града сыпятся на пол прямо перед глазами альфы. Юнхо, быть может, и не был дик, но злить его не стоило тем паче. Крутой нрав многолик, и часто самая холодная кровь закипает, прожигая сосуд, в котором содержится. На его лице не дрогнул ни один мускул, но он пригвоздил альфу к полу своими феромонами. Будто бы напихал ему в рот сушеных табачных листьев и даже не даёт прожевать. — Выкинуть тебя было бы слишком милосердно с моей стороны. Есть проверенный способ сбить спесь. Наклонившись, водит пальцем между ягодиц, делая намёк прозрачным. Чувствует, как волчонок весь сжался во враждебном напряжении. — Был тут кто-нибудь до меня? Снова дёргает цепью. Ему всё-таки нравится? Или наконец страшно? — Отвечай! — Нет. Обычно его не возбуждала мысль кого-то трахнуть, но этот щенок со своей девственной дыркой творил с ним нечто странное. Могли ведь сделать всё по-хорошему: он предложил ему неплохие условия и почти не делал больно. Теперь же пусть расплачивается за несговорчивость. Он однозначно заинтересовал Юнхо, а поэтому он сделает исключение и придёт к нему ещё, чтобы проверить, был ли усвоен этот урок. Альфу растягивать тяжело, знает по себе, поэтому приходится поцеремониться. Не хочет обнаружить на члене кровь, поэтому количество пальцев увеличивается планомерно. В какой-то момент гигант перед ним начинает стонать. У него красивый и необычный голос: глубокий и низкий, будто поверх него в режиме реального времени накладывают эхо. Юнхо больше понравились бы слёзы и мольбы остановиться, но, если подумать, так быстро смирившийся со своей судьбой альфа был более эксклюзивным трофеем. В нос что-то попадает, будто обуглившийся зефир на костре. Несмотря на все принятые меры, войти в него трудно. Всё же, он альфа, и его тело не создано для этого. Юнхо любил жжение, сопровождавшее секс альфы и альфы, но ещё больше ему нравилось, что щенка под ним корежит от боли. Подначивать его осталось недолго: если Юнхо что-то и умел, то раздрачивать дикарей. — Даже не вздумай себя трогать, — чувствует, что вес под ним перенесён на одну руку, — и тем более кончать. Внутри него очень хорошо, с непривычки его сжимают сильно, а лёгкое сопротивление только подстёгивает. У его пёсика красивая фигура: мощные бёдра и крепкая, пышная задница, за которую очень приятно хвататься. Юнхо быстро забывает про цепь: альфа, послушно принимавший его член, не сдерживает стонов, не трогает себя, наказывать его не за что. Могло показаться, что он дожидался малейшего проступка, но в действительности его извращённая жестокость была путём, а не самоцелью. Он давно не кончал ни в кого внутрь. Ощущение прекрасное, будто он наконец-то сделал что-то правильно, аж стопы сводит. Горячая, тугая задница альфы вокруг его члена даже лучше податливого мягкого омеги. Значит, так он чувствуется для своих игрушек? Вполне недурно. А он думал, что совсем уж их мучает, вынуждая перечить своей природе. Сердце бьётся в висках, и, громко шлёпнув щеночка, он опускает спину на пол. Ковролин мягок, но его кожа привыкла к шёлку. Поворачивается к своему пленнику. Тот тоже пытается отдышаться. Видит лужу рядом с ним, на уровне паха. Впечатляющих размеров, его можно было бы отдать в бычков-осеменителей. Крайне обидно, что столько спермы оказалось не в нём. — Что это? Ты кончил, пока я тебя трахал? — Да. Чтобы попробовать остановиться, мне бы пришлось коснуться себя, Вы бы разозлились… — Я всё ещё зол. Это полагалось мне. Придётся продолжить тебя наказывать. Благость была краткосрочной, и это отчего-то задевает Юнхо больше обычного. Мальчишка делает всё, чтобы вывести его из себя. Зачем? — Пожалуйста… дайте мне немного передохнуть. Впервые трахнутый альфа умилителен. Униженный, дезориентированный, его лицо наконец покинула та едкая ухмылка. Конечно он даст ему прийти в себя. Чтобы повторить это снова. Юнхо натягивает полуспущенные брюки и покидает клетку. Дверь не запер и даже не прикрыл. На цепи не держит. Волчонок уже совсем ручной. А стоило всего разок трахнуть. — Эй, смотри, — указывает на обойму разноцветных ампул на бархатной подкладке, — вот эта, мутноватая, обезболит тебя и, может, даже не отберёт способность получать удовольствие. У меня не отбирает. Видит, что это заинтересовывает его собеседника: он поднимает голову. Снова видеть его через клетку больше не интригует. Он уже у него под кожей. — Но ты должен её заслужить, понимаешь? Кивает, побрякивая цепью. — Но я не знаю, как, — Юнхо театрально разводит руками, — тебе придётся самому придумать. Сверкает глазами и добавляет: — Иначе будет очень больно. Однако их разговор принимает неожиданный оборот. — Что-то из этого афродизиак, верно? — Верно. Что ты задумал? — Смогу ли я выменять Вашу благосклонность на него? Благородный лик Юнхо застыл в непонимании. В его философии лучшая защита — это нападение, и он поступает согласно ей. Волчонок плохо реагирует, когда Юнхо действует непоследовательно. Это легко устроить. Тем более, что за каким-то чёртом, он снова возбужден. Возможно, неожиданное согласие гораздо сексуальнее, чем активное несогласие, просто Юнхо не умеет его получать. — Что за мысли посетили твою голову? — вернувшись, Юнхо опускается между его ног. Тот хотел было попятиться, но быстро осёкся. Слизывает остатки спермы с вялого члена. Даже в таком состоянии он внушительных размеров. Волчонок не только красивый, но и вкусный. — Забыл, что, если не будешь отвечать, будет больно? — рука угрожающе перемещается с члена к цепи. Светотень причудливо превращает его элегантные кисти в когтистые лапы. — Что Вас беспокоит? Я хочу, чтобы мне было хорошо, а не просто не больно. Я виноват? Юнхо замирает на мгновение, пока уголок его губы ползёт вверх. — Ты очаровательный. Я дам тебе то, что ты просишь. Просто так. — Спасибо, — головка полностью во рту Юнхо. — Однако наказание остаётся в силе. Юнхо видит, как проступили вены на сжатых кулаках. Заставляет его приподнять таз: — Урок на будущее. Ты кончаешь только внутрь, вот так, как я в тебя. Язык слизывает то, что осталось вокруг сфинктера и непринужденно ныряет внутрь. Запрокинутая голова ударяется об пол. Юнхо выдыхает смешок и щекочет им чувствительное колечко. Поднимается на ноги. Оглядывает альфу. Он хочет ещё. Смотрит на него, как щеночек, так и оставшись с разведёнными ногами. Очень мило. — Повернись на живот, — бросает Юнхо за спину, отлучаясь. Шприц в его руках выглядит завораживающе красиво. Изворотливая и неумолимая власть ему к лицу. Он не мясник, он — художник, и его краска — контроль. Юнхо присаживается альфе на ноги, немного трётся о них через ткань брюк. В его исполнении укол невесом и заметен лишь по сопутствующим касаниям. Было много возможностей набить руку. Мимолетно хочется снова воспользоваться задницей под ним, но претворить изначальный план хочется больше. Вынуждает волчонка подобрать под себя колени и подставляет флакон смазки к его сфинктеру. Тот сжался так, будто бы в него совсем недавно не кончили. Как неблагодарно. Он это запомнит. Наливает прозрачной жидкости с излишком и, подчерпнув немного, начинает сразу с двух пальцев. Пусть помнит, чья он сучка. Подтверждая его мысль, пленник разводит ноги шире. Юнхо воспринимает это как приглашение к действию. С третьим пальцем проблем не возникает, а вот мизинец добавить уже не так-то просто. — Расслабься. Это в твоих же интересах. После этих слов ничего в корне не меняется, и Юнхо просто продолжает трахать его пальцами, стараясь понемногу продвигаться вперёд. В нём бесконечно много упорства, но от него мало толка, если оно не окупается удовольствием. — Чего замолк? Больше не нравится? Его, наверное, разрывает от боли. Поделом. С Юнхо нельзя так много надменно трепаться, постоянно не слушаться и уйти безнаказанным. В колено впивается одна из оторванных пуговиц, но пленник не может себе позволить что-то сделать по этому поводу. Дополнительный очаг боли постоянно выдёргивает его сознание из зоны, граничившей с отключкой. Дар или проклятие? — Выгни спинку в другую сторону, — сочувственно советует Юнхо, — будет попроще. Совет оказывается действенным, и самая широкая часть руки под давлением проскальзывает внутрь. Волчонок совсем притих и еле держится на ногах. Иссиня-черная тень позвонка двигается в такт Юнхо, а бесконечные шрамы еле серебрятся на широкой спине: здесь можно найти и сомкнутые полумесяцы укусов, и заплатки от посредственных хирургов, и глубокие параллельные полосы от когтей, едва не оторвавших плоть. Но всё это — пустяки по сравнению с тем, что происходит сейчас. Крепкое тело многое вытерпит. А вот души часто рубцуются с осложнениями. — Запомни себя на моём кулаке, — тянет за талию на себя, чтобы протиснуться ещё дальше, — и вспоминай каждый раз, когда захочешь ослушаться. То, как его рука исчезает в нём, выглядит немного сюрреалистично. Быть настолько растянутым не требует никакой узел. Не всякий омега на такое способен. — Сейчас я достану. И хочу, чтобы это ощущение ты тоже запомнил. Как резко станет пусто. Кто знает, может, ты будешь по этому скучать. Откровенно говоря, ему это попросту надоело. Не в его стиле так долго стараться для кого-то, кроме себя. Делал это скорее из упёртого принципа лишить альфу последней капли достоинства. — Ну что? — поднявшись на ноги, вытирает руку о брошенную на пол рубашку. За подбородок тянет волчонка на себя: он весь липкий от пота, губы раскраснелись, перекликаясь с новообретённым румянцем щек. Взгляд стал тяжёлым, сфокусированным прямо перед собой. Наконец-то с ним дикий альфа, которого он объездит. Не страшно, что немного времени ушло на его воспитание. В опустевшей голове волчонка унижение сейчас вихрится с возрастающим возбуждением, и это деликатес для его хозяина. Обнажённый инстинкт сходит с ума, пожирает сам себя. Глупенький альфа, не ведавший ни одного социального нюанса, хочет сейчас своего мучителя так, будто учуял омегу в течку, сам стягивает с него штаны, припав к ногам. Должен ненавидеть, но хочет взять, и поскорее. Юнхо заставляет его опереться спиной на прутья в углу клетки и торопливо забирается поверх. Хотел дать ему отдохнуть, но ещё немного, и он сам озвереет. Льёт смазку на член, в который оголодавший волчонок вцепился уже давно. Разводя бёдра шире, растягивает себя, жадно насаживаясь на свои пальцы. Чужое неожиданное касание ложиться на его талию, чтобы поддержать. Это оказывается очень кстати: следующим моментом в нём оказывается на два пальца больше. Даже со смазкой чувствует грубость его кожи, к тазу приливает новая волна жара. Юнхо не знает, накажет ли за это своевольство. Хлопает его по руке, когда чувствует, что готов. Большинство к этому моменту уже не понимают его. Этот — смышлёный. Альфа сразу берёт всё на себя. Порывисто двигая его за бёдра, рычит на каждом выдохе. Хоть на его животе то и дело проступает бугорок, Юнхо умудряется сохранять прекрасную осанку, гася ей каждый толчок. Искусственный свет делает его похожим на скульптуру: подчёркивает его торс, впадины почерневших глаз. Ужасающее изящество. От частого дыхания ртом всё лицо Юнхо сковало толстым слоем колющих мурашек, и он не может им пошевелить, только продолжить стонать. — Постойте. — Чего тебе? — Если помечу… сделаете больно? Ухмыляется. — Напротив, я порадую тебя чем-нибудь в ответ. Альфа поваливает его на спину. Вопреки ожиданиям, Юнхо расслабленно поддаётся. Позволяет нависнуть над собой, сгибать себе ноги, невзирая на неудобство, и коротким движением отстёгивает цепь, давно им мешавшую. Теперь волчонок волен делать что угодно. И наркотиком Юнхо является то, что он выберет его трахать. Следующим движением он повернут к альфе спиной. Шее очень больно, альфа кусает его глубоко, до крови. Под действием стимуляторов бедняга даже не понимает, что что-то не так. Всё держит его зубами, словно за шкирку, пока продолжает долбиться. Такие Юнхо и нужны: без мыслей в голове, рычащие, кусающие без разбора. Он хочет быть для них желанным. Именно так. Почему всё должно быть настолько сложно? Сам он кончил, как только волчонок его укусил, но после этого он ещё долго ездил на его члене. Альфа держал его так крепко, что Юнхо чувствовал, как под его пальцами, где-то у рёбер, начинают пунцоветь синяки. Прикусил с другой стороны, слабее, но всё ещё бесконечно хорошо. Жиголо альфа, даже обколотый против или по своей воле, никогда не сможет сделать с ним такое. Пока кончает, прижимает его к себе, и, касаясь чужой спины, Юхно ощущает себя на седьмом небе. Внутренности радостно вибрируют, резонируя с пульсациями эякулирующего члена. Так и не отпустив от себя Юнхо, волчонок заваливается на бок. Не отнимает носа от его шеи, несмело ласкает. Юнхо чувствует кожей, как быстро выравниваются его дыхание и сердечный ритм: феноменально выносливое тело. Фрустрация достигает его многим позже: он держит его рядом инстинктивно, но на деле не повязал. Не обрушивается на альфу упрёками. Наверняка он хотел этого не меньше. Такое случалось. И, конечно, у Юнхо был способ это обойти. Ночь только началась. Когда ему окончательно наскучило, выпутывается из рук, его державших, и немного шатающейся походкой возвращается за пределы клетки. Разрывать тёплое касание почему-то неприятно. — Если хочешь, можешь выпить воды. Иди сюда. Копошится на инструментальном столике, пока его пленник нетерпеливо утоляет жажду, капли воды текут по шеи и мешаются с потом. На вид возбуждён, но взгляд слишком уж отсутствующий. Неужели Юнхо успел полюбиться его непокорный язык? Волчонок замечает шприц в его руке и отдёргивается в сторону. — Не пугайся, глупый. Это не для тебя. — Зачем тогда? — Дурь с омежьими феромонами. Тебе они тоже понравятся, когда будут во мне. Рука выбивает стеклянную ампулу из ладони Юнхо, та с лязгом падает на пол, отскакивает и всё же разбивается. Ковролин был предусмотрительно расстелен только в клетке. — Ты идиот? Знаешь, сколько они стоят? — Даже я понимаю, что это опасно. — Какое тебе дело? Отводит глаза. — Посмотри на меня. Как тебя там..? — Минги. — Посмотри на меня, Минги. Притягивает за подбородок к себе. Его носа касается жжёный сахар. Задним умом понимает, что не в первый раз. К груди подступает странная боль, а в горле образуется ком. — Быть того не может… — Вы тоже это чувствуете? — Ещё бы. Вот почему ты так жалко себя ведёшь, — теперь Юнхо сам не может выдержать прямого взгляда. Несказанное слово витает в воздухе, но не ложится тяжёлым весом на губы ни одного из них. Подавил, мать его. Приручил, укротил, покорил. Никогда не получалось, да он и не старался. Просто любил представлять, что может сдохнуть на чужом узле. Любил, пока чужие феромоны волдырями ещё жгли его кожу, любил заставлять рычаще скулить, любил поворачивать вспять традиционные представления, шаловливо петлять вдоль них окольными тропами. Но теперь это ощущалось иначе. Он не знал, что появилось в нём раньше: желание плюнуть в лицо мирозданию или желание кончить на чужом члене; что было причиной, а что — следствием. Но хрустальная скорлупка того, что он считал зоной своего контроля, лопнула мгновенно. Случилось то, чего он боялся больше всего в жизни. То, от чего он ограждался крепостными стенами фетишей и рвами полулегальной фармакологии. Он больше себе не принадлежит. Не самым традиционным путём, но, всё же, он стал спицей в огромном колесе, неумолимо вращавшему их мир. Чувствует, как каждая клетка его тела переписывается, лишает воли. В этом была великая ирония: альфа, желавший доли омеги, подавил другого альфу, исполнявшего его извращённую волю. Прямо, мать его, на нём. Презрение к Минги постепенно перетекало в презрение к себе. Чужой страх подступает к сердцу, чужая боль парализует спину. Хочется выдрать из себя что-нибудь, лишь бы освободиться от очищающей разум волны. Синтетическое освещение начинает бить по глазам, отзываясь резью в висках. Это не его чувства. Но он должен это исправить. Ладонь касается щеки осторожно, ведомая притяжением, только осваивающимся в теле Юнхо. Минги льнёт тут же. Суровое лицо завораживаще плавно делается мягким, и ноздрей Юнхо касаются субстанции, успокаивающие сердце. Ещё чуть-чуть, и он его поцелует. Но мысли оттягивают его за невидимый поводок: не сейчас. — Я… я возьму на себя ответственность. — Вы не обязаны… — Не обязан, но не выкидывать же тебя таким обратно на улицу, — не может не вдыхать его запах. Какого чёрта он стал таким сладким так быстро? Даже когда до смерти напуган. Внезапная мысль подрывает его с места, заставляя оторваться от нового центра его Вселенной. — Я не знаю, как это точно работает, но давай кое-что сделаем. Минги молча смотрит, пока Юнхо забирается пальцами ему под челюсть: — Открой ротик. Ему не совсем понятно, к чему было такое вступление для отсоса, но он послушно высовывает язык и терпеливо ждёт. Не уверен, что теперь способен ослушаться своего альфу. Его мысли быстро запутались в сети, которая не обездвижила его до конца, но касалась тела повсеместно. Теперь он несвободен вдвойне. Юнхо ищет что-то на столе. За его спиной щёлкает блистер и журчит вода. Протягивает таблетку солидных размеров на ладони. Минги слизывает её с руки и принимает стакан, запивая то, что успело встать поперёк горла. — Не уверен, что она не навредит, но щенки тебе сейчас точно не нужны. — Спасибо… — тупит взгляд. Щенки… Соседствующая ужасной синей тюрьме комната также лишена уюта: мягкая ради господина постель и стены без окон. Назначение предельно понятно и противно. Юнхо осыпает поцелуями его шею, но тело Минги всё равно пробирает парализующий холод. Даже альфа, его альфа, рядом не мог вытянуть его из ледяного океана, в котором он тонул. Вьётся вокруг него, но только пугает. — Ты пахнешь, как программная ошибка. Щиплешь нос, цепляешься чертополохом. Я никогда такого не встречал. Не оторваться. — Вам нравится? — только и может пробормотать он в ответ. — Нравится. Минги ощущает, как по его бедру что-то стекает. Так скоро? Или это сперма?***
Просыпается и вокруг себя видит такую роскошь, которую даже представить себе не мог. Минимализм в тёмно-серых оттенках так и орёт, что он дорогой до безумия. Всё равно что отстроить дом из золотых слитков и обклеить изнутри банкнотами. — Не двигайся, — шепчет голос из-за спины, испугав Минги. Он узнает его сразу и с прискорбием понимает, что ничего из этого не было безумным сном. Он помнил тошнотворный синтетический свет, кулак в своей заднице и… о, боже. Нет-нет-нет. Блять. Фигура за ним немного шевелится, и это отдаётся приятной болью внутри. Что? Они уснули прямо так? Он присунул ему во сне? Так или иначе, это ведь совсем не то, что ему нравится… — Приятно проснуться на члене? — рука Юнхо, минуя руку Минги, ложится на живот. — Пахнешь так, будто тебя что-то беспокоит. Ты боишься меня? Когда он успел к нему принюхаться? Разговаривает так же склизко, как и вчера. Хоть он больше и не в клетке, с ним всё ещё тот сраный господин-извращенец. Даже слова те же. — Ты думаешь, мне не хорошо сейчас? Неожиданный толчок выбивает всхлип из Минги. — Тебе, кажется, тоже всё нравится. Что-то в Юнхо перещёлкивает. Ему нельзя так себя вести. Привычка чертовски сильна, но нечто неосязаемое тянет его за волосы на затылке, затыкает грязный рот, вытащив из него прежде все неправильные слова. — Не переживай, пожалуйста, — извиняющийся поцелуй ложится на плечо, — и прекрати уже выкать. Юнхо снился горелый сахарный сироп, которым теперь пах Минги. Вчера у него получилось вернуть ему первозданную сладость и уложить спать спокойным сном. Вероятно, на остаточных эффектах стимуляторов Минги охотно отдался ему, а потом и взял его, погрузив их обоих в сладкое забытье. Но это закончилось. Теперь ему снова страшно. — Представить себе не могу, каково тебе сейчас, — подтягивает его к себе из благих побуждений, но в результате насаживает глубже, — честно говоря, всё, на что я гожусь, это трахаться и вынуждать потрахаться. Я не знаю, что тебе сказать, чтобы успокоить. Просто помни, что я тебе обещал, ладно? Минги кивает, но Юнхо чувствует, что ему не верят. Ему даже обоняние для этого не нужно. — Это всё… оно не только тебя коснулось, понимаешь? — Что случилось со всеми до меня? Он сейчас его придушит своей едкой горечью. — С тобой этого не произойдет. Не зли меня. Так говорить нельзя, Юнхо. — Теперь я злю ва… тебя тем, что боюсь за свою шкуру? Вчера ты очень хотел, чтобы я тебя боялся. — Я не оставлю тебя. Не. Оставлю. Позабочусь, как смогу. Я всё-таки сам альфа, помнишь? Скажи мне, чего ты от меня хочешь? Расписки? Мне тебя не трогать, что? Я правда хочу, чтобы тебе было комфортно. Ты и сам знаешь, что я этого не хотел. Скажи, и я сделаю. — Я не знаю… — ему давно полагалось расплакаться. Конечно, лучше бы делать это не с членом внутри себя, но обстоятельства не располагали к альтернативам. Пускай он будет дальше скакать на чужих узлах, пока зубы клацают у его грациозной шеи, лишь бы не бросил. Лишь бы не приказал своим людям выкинуть его на улицу, как других мальчишек, которые ему наскучили. Даже если он не врёт и пытается ему сообщить, что тоже что-то чувствует, им обоим известно, что эти связи альфы могут рвать. А что он будет делать он, прирученный, подавленный другим альфой? Его не примет никто, будет задирать каждый встречный, это не жизнь… — Не плачь, пожалуйста, — рука неловко гладит плечо. Не может быть, что такой искушённый любовник не управляется с такой простой лаской. — Не плачь, я прошу тебя. Мне нечем дышать, и… ты дёргаешься внутри, когда всхлипываешь. Я очень паршиво себя чувствую за то, что возбуждаюсь. Продолжает гладить плечо: единственное, что находится в зоне его досягаемости и не несёт сексуальности в прикосновении к себе. — Я буду рядом. Найду тебе специалиста, у меня много связей в… экспериментальных сферах. Нам не обязательно вести себя как альфа и омега, самое главное, чтобы с тобой всё было в порядке… Минги всё ещё не до конца осознал своё положение: принял это как внешний, сухой факт, но сознание отторгало это, не давая соединиться со своим телом. Опускает руку на живот, стряхивая ладонь Юнхо. Он никогда не чувствовал себя таким ничтожным, как сейчас. — Мне вынуть? Если ты не хочешь, я не буду тебя трогать. Просто, когда мы засыпали… Внутри Минги лопается струна, скорее из безысходной попытки остаться в своём уме. Неужели ему правда не всё равно? Когда он был для него куском мяса на цепи, он говорил по-другому… Вывод скоропостижный, но такой необходимый. Соломинка, которая удержит его на плаву. У него нет сил бояться, нет сил ненавидеть. Ему просто нужно выжить. Минги поворачивает голову, и при дневном свете Юнхо замечает родинку на козелке его уха. — Ты хочешь меня поцеловать? Его губы расплываются в улыбке, тепло искрящиеся глаза щурятся: — Ты совсем ничего не помнишь…***
— Прошу прощения, доктор Ким, — жмурится, пока сестра вставляет иглу капельницы, — Вам известно, каково состояние господина Чона? Глаза из-под седых бровей смотрят на него с неодобрением: — Я должен предостеречь Вас от планирования семьи. — Нет, что Вы, я имел в виду не это, — Минги чувствует, как заливается краской. Почему доктор вообще решил, что его это интересует? — Простите, я не так Вас понял. Для него этот процесс пройдёт бесследно, — сухо отвечает доктор, — Вам не стоит беспокоиться. Позаботьтесь о себе. Вы были чрезвычайно доминантным альфой, а теперь, вероятнее всего, будете рецессивным. И без того незавидная судьба, а в Вашем положении… господин Чон сильно дестабилизировал процесс вмешательствами разного характера. Крепитесь. Юнхо прочищает горло. Минги видит, сколько страха мгновенно поселяется в глазах его собеседника. Он слышал всё? — Господин Ким, разве Ваше присутствие сейчас необходимо? С капельницей справится сестра. — Я виноват, за что прошу меня простить, господин Чон. — Ты ослушался прямого указания. За что я тебе плачу? — Сегодняшний визит за наш счёт, господин Чон. Только прошу, не оставляйте господина Сона без наблюдения. Он ни в чём не виноват. Я стал слишком сентиментальным в своём преклонном возрасте, вот и позволил себе лишнее… — Убирайтесь. — Что это было? — спрашивает Минги тихо, надеясь, что медсестра не услышит его. — Я заслуживаю правды. — Я сам хотел её сказать. Чтобы ты мне доверял. — Как это связано? Присаживается на корточки. Даже так его антрацитовый костюм сидит великолепно. Берёт его ладонь в свои и аккуратно целует, словно они не при свидетелях. Только что метал молнии, а теперь ластится к дрожащей ладони. Кто кого приручил. — Почему ты спрашивал про меня? — Я помню твои шприцы. Хоть кто-то должен быть чистым. Юнхо тоже хорошо запомнил этот момент. Частью своего сознания он понял всё ещё тогда, но разум отсёк эту безумную мысль, чтобы быть взорванным ядерной бомбой парой минут позже. — Я займусь этим. Обещаю. Доктор прав, тебе не стоит обо мне беспокоиться. Кивает в сторону не находящей себе места девушки: — Эй, любезная, выйди-ка на минутку. Бормочет в потеплевшую от его прикосновений руку: — Забудь всё то дерьмо, которое я с тобой вытворял, пожалуйста, — тяжело вздыхает и поселяет вишнёвый цвет на кончиках пальцев. — К чему ты это говоришь? — он понизил голос, но буря не стыкующихся эмоций заставляет интонацию скакать. — Я должен думать, что такой, как ты, вдруг заинтересовался старой доброй миссионерской с омегой-мутантом? Вместо всей той хуйни, которая тебя возбуждает? — Не смей, — сжимает его ладонь так, что ногти вполне могут оставить следы, — себя так называть. Тут же разжимает пальцы и, извиняясь, складывает руку себе на голову, неуклюже двигает головой под ней. Минги слишком оцепенел, чтобы погладить его так, как он хочет. Щенок он ему что ли. — А кто я тогда? — Не знаю. Но я не думаю о тебе плохо. И не хочу, чтобы думал ты. — Сядь рядом, — ему не нравится, как Юнхо проявляет внимание. Он вчера и сегодня — люди, между которыми невообразимая пропасть, и падает в неё почему-то Минги. Если бы его мнения кто-то спрашивал, то он бы не хотел остаться ни с одним из них. — Тебе полезно быть рядом со мной, так твои гормоны улягутся быстрее. Что касается тела, сообщай о любом неудобстве, даже самом незначительном. Тебе все хотят помочь. Старик вон тоже обрел в тебе личную заинтересованность. Думает, что ты — мой эксперимент, паршивец. Перед глазами Минги проносится непрошенная жуткая картина: подавить альфу, сделать омегой и заставить выносить ребенка… об этом обмолвился доктор Ким, отвечая на его вопрос? Что, если Юнхо делает это не в первый раз, и Минги — лишь очередная жертва? Тело холодеет до кончиков пальцев. Представляет себе неконтролируемые мутации, внутренние кровотечения, ядовитые запахи феромонов, сообщавшие, что их носитель — чудовищное надругательство над природой, монстр с переписанным геномом. Вчера он сам попросил вколоть себе чёрт знает что… — Что это было? Даже если бы хотел, Минги не выдавил бы из себя ни слова сейчас. Таз сводит чудовищная боль, перекручивает внутренности, он высвобождается из ладони Юнхо и сжимает кулак. — О чём ты думаешь? У меня горло першит от твоих мыслей, что случилось? Поворачивает его лицо на себя. Он душит их обоих. — Минги! — Ты… это часть твоего плана, да? Разочарованно выдыхает: — Поэтому я не хотел, чтобы он с тобой разговаривал. Пусто смотрит по сторонам в попытках подобрать верные слова и выпустить хоть немного приятных феромонов. — Я не знаю, как заставить тебя поверить, что я таким не занимаюсь. Я правда просто люблю члены диких альф в себе, на этом всё, клянусь. Ужасно глупо звучит, да? — устало выдыхает смешок. С силой разжимает его кулак и снова берёт его ладонь в свою. — Я бы сказал, что многое сделал бы иначе, если бы действительно хотел тебя подавить. Но твой мозг сейчас всему оправдание найдёт. Минги невозможно вдохнуть, не пропустив запах цветущих вишен до самого нутра. Тело ненадолго расслабляется в ответ на это, но мозг всё так же агонизирует. — Но, если продолжать говорить неприятные вещи… у тебя нет выхода. Ты выживешь только рядом со мной. Боль не покидала район его таза, но теперь, вместо невыносимого жжения, Минги начинают пырять ножами по каждой доступной полости. — Ты можешь не верить мне и ждать подвоха, а можешь попробовать не отталкивать. Но у тебя никогда не будет способа увериться до конца, что я сделаю дальше. К сожалению, никогда. Пока тебе не подчистят голову гормоны. Если подчистят. — Замолчи… — Это последний раз, когда я заставлю тебя нервничать, обещаю. Но эту пилюлю надо проглотить. Мы в херовой ситуации, — ему и самому больно это произносить, он прогрызает своим словам путь через инстинкт. Но им нужно поговорить как альфа и альфа. Юнхо чувствует, как пальцы Минги расслабляются, но не от спокойствия. Его слабость передается по воздуху и начинает пощипывать мышцы Юнхо. По правде говоря, хоть сколько-нибудь комфортно в своём теле он больше себя не чувствует. И вряд ли это изменится прежде, чем Минги станет легче. — Я привык давить и играться, покупать, добиваться своего, принуждая. Мне тоже придётся переучиваться. Может, вместе будет легче. Если ты мне поверишь. Ему сейчас распорет живот приторная гарь, в которой его купает Минги. Неизвестно, в чём он больший профан: в словах поддержки или в применении собственных феромонов. Но он пытается. — Я не прошу прощения. Я знаю, что не заслуживаю его, но я хочу, чтобы ты знал: я сожалею. Это просто признание того, что я сломал то, что не имел права трогать. В голос вплетаются умоляющие нотки: — Просто попробуй меня не отталкивать. Пожалуйста. Ради себя, не ради меня. Обнимает пугающе цепенеющее тело в порыве поделиться теплом: — Вспомни, что было, когда я увёл тебя из клетки, — бормочет в плечо, — мы не были альфой и омегой, просто два человека, которых друг к другу тянет. Ты был милым со мной, не боялся, целовал. Сладко пах и когда был во мне, и когда я был в тебе. Ты совсем ничего не помнишь? — Я боялся, что, если тебе что-то не понравится, ты меня выкинешь, — к сожалению, это его единственное воспоминание. Юнхо начинает бить себе по лбу их сплетёнными ладонями. Не сильно, из чистого отчаяния. Каждое слово даётся больно, словно он сам из себя вытягивает кишки, а результата это не приносит никакого. — Почему ты грустишь? — кажется, Минги впервые дал знать, что чувствует его феромоны. Спрашивает так, будто не слышал ничего из сказанного до этого. — Не знаю, что ещё сказать. Ты не слышишь. — Ты бы услышал? — Нет. — Вот видишь. — Что мне делать, Минги? — Я не знаю. Но наверное… мне стоит напомнить, что я не смогу принять тебя раньше, чем себя. Ты показался мне терпеливым. Юнхо кивает. Даже сейчас в нём было поразительно много простой и глубокой мудрости. Такой, с которой написаны сутры. Ему нельзя было ломать его. Лучше бы Минги его сломал. Он этого заслуживает гораздо больше. — Хорошо… я буду рядом. Он отстраняется, оставив их руки переплетёнными. Не выдерживает долгой тишины: — Почему ты не обращаешься ко мне по имени? — Не могу. Это не так просто. Суток не прошло с того момента, как он посадил его на цепь. Он хочет от него слишком многого. Если его мозг так качественно промыли феромоны, Минги может только позавидовать. Рука Юнхо осторожно подбирается к шее, на ней всё ещё пунцовые полосы: — Ты теперь часть меня, понимаешь? — его голос был полон чего-то, что Минги не мог понять. — Даже если я — часть твоей боли. Минги молчал, но чувствовал, как их связь, странная и болезненная, тисками сжимает его грудь. Он не сделает ему больно. Теперь Минги точно знает, что не сможет. Бесконечная, отупляющая потребность угодить, защищать — то, что он больше никогда не почувствует. Краешком сознания, когда он кусал Юнхо, он думал, что нашёл своего омегу, и от этого было необъяснимо радостно. Теперь от этих неверно истолкованных сигналов смешно и тошно одновременно. Он не держался за свой пол, но не знать, кто ты, в мире, где всё предписано согласно полу — очень страшно. Зависеть от кого-то, кому никогда не сможешь довериться до конца — ещё страшнее. Ни один из них не знает, что будет дальше, но теперь они повязаны злым роком до конца своих дней. Прошлое — разрушено вдребезги, будущее — туманнее прежнего. Чем больше загадочной жидкости из капельницы попадало в тело Минги, тем сильнее слипались его глаза и тем сильнее ему хотелось уснуть, прижавшись к Юнхо. Свои последние силы тратит на то, чтобы противостоять этому желанию. Его маленькая борьба за независимость от неизбежного. Истинную гордость не подавить феромонами. Моргает дольше обычного и бросает недолгий взгляд на Юнхо. Его глаза сощурены: ему нравится на него смотреть. Хотя вряд ли он выглядит хорошо после вчерашней ночи. — Я очень устал, — прогоняет давящую тишину. — Поедем сразу домой. Тебе там нравится? — Ты постоянно вокруг меня крутился, я не успел ничего разглядеть. Но, на самом деле… — Что? — он возбужденно выпрямляет плечи и подаётся вперёд. — Я чувствую, что ты подумал о чём-то, что тебя ободрило. Скажи мне. — Мне не нравится, что ты так глубоко в моей голове. — Боюсь, тебе придётся к этому привыкнуть. Ты сможешь так же, если захочешь. — Я хотел сказать, что уехал бы куда-нибудь, но я не хочу просить тебя. Быть может, смена обстановки на что-то незнакомое и дружелюбное отвлекла бы его, а может, он просто не хотел ощущать присутствие клетки и подпольной лаборатории где-то неподалеку. — Где бы тебе понравилось? — Не знаю. Где-нибудь, где много солнца и чистые полотенца. Юнхо улыбается. Он вырос очень простым человеком, по своей воле или нет. В носу ненадолго поселяется сладкий виноград от его непосредственных и тёплых мыслей. К концу сеанса у Минги не осталось сил противиться притяжению, и он стал, хоть и сдержанно, но ласков в ответ. Юнхо принимал это с таким восхищённым трепетом, что Минги невольно начинал видеть в нём другого человека. Который ловил каждый его выдох, смотрел так, будто Минги держит в руках его сердце. Юнхо коробит его недоверие, его отстранённость, он крайне эффективно отравлял собой его сознательное и бессознательное. Минги не жаждал мести, но это очень на неё походило. По салону автомобиля Юнхо так щедро прошлись дезодорантом, что в нём запаха ещё меньше, чем в стерильной клинике. Непродолжительная прогулка до машины немного взбодрила Минги. — Чем ты занимался раньше? — спрашивает Юнхо, едва они тронулись. Не может позволить себе свести глаз с Минги, поэтому сидит рядом с ним на пассажирском. Тот, в ответ на это, демонстративно забился в угол, лишний раз полоснув по сердцу Юнхо тонким лезвием. Каждый жест его недоверия — новая игла под ногтём альфы. Он всё прекрасно понимает, но это не избавляет от ноющей боли в груди. Он должен стать для него хорошим, хотя бы сносным. Во что бы то ни стало. — Чем предложат. На стройках обычно халтуры подбирал. Там всегда нужны лишние руки. — Там тебя так? — проводит пальцем по шраму, пересекавшему бровь. Задерживает руку у щеки. Минги, на удивление, не против. — Нет, это один мудак коцнул. — Что не поделили? — Было бы что. Просто зацепились феромонами и уже оторваться не могли. У тебя уже стоит от рассказов о диких альфах, да? — Не всё в этой жизни про секс, — щёки Юнхо поднимаются в улыбке с лёгким смешком. Ему нравится его характер, однако за бесконечным страхом он проблескивает нечасто. Будто солнце ненадолго показывается из-за непроглядных туч. — Ты не производишь впечатление человека с таким взглядом на жизнь. — Это просто очень сильное первое впечатление. — О да. Зашёл, как павлин, и смердел, как помойная куча. Навсегда запомню. Юнхо жадно ловит каждый момент, когда из его голоса исчезает безропотность. Он настоящий сводит его с ума ещё сильнее. — Я рад, что твой острый язык никуда не делся. Ты учился где-нибудь? — прозвучало циничнее, чем он рассчитывал. — Школу закончил. На университет денег не было. И на блокаторы. Работать надо было. — А хочешь? — Может быть. Я никогда об этом не думал. — Подумай как-нибудь. Это не потому, что я хочу тебя куда-то сплавить. Можешь ничем не заниматься, если хочешь. Просто подумал, что может быть, тебе что-то было интересно… — Я понял тебя, не тараторь. — Голоден? — Ты уже спрашивал. Мы скоро приедем? — Не очень. Пробки. Зарывается поглубже в кожу сидения, укрывая живот чужим пальто. Вещи Юнхо смотрятся на нём нелепо. Только и годятся на покрывала. Чувствует, как Юнхо пытается его успокоить. И у него получается — глаза закрываются сами собой. Минги нравилась собственная сонливость по неправильным причинам: так он пропустит побольше времени. Во сне его тело само стабилизируется, мысли не будут терзать голову, не нужно будет переживать неловкость с Юнхо, подавлять притяжение. Ему даже не снится то, как Юнхо его бросит или принудит сделать что-то, он просто выключается и надеется, что продлится подольше. Сквозь дрёму чувствует, как что-то тяжёлое коснулось его ног и осталось там. Кажется, Юнхо положил свою голову ему на колени. Наполовину сонный, Минги не запоминает дороги от входного комплекса до порога дома Юнхо, просто проходит в одну стеклянную дверь за другой. Выпутался из рук Юнхо и шёл немного поодаль. Тот нёс его пальто и силился не оглядываться каждые два метра. Повёл в обход, потому что некоторые места могли показаться ему травмирующе знакомыми. Наверное, уехать — совсем не плохая идея. Едва ему стоило вернуться в спальню, Минги понимает: в этом доме ему не нравится совсем. Паника ускоряет сердце, стоило ему почувствовать близость места, где ему много делали больно. В ответ на это живот однократно ёкает, заставляя согнуть спину. Разумеется, Юнхо на это реагирует: — Больно? Их предупреждали. Взрослое тело будет перестраиваться капризно и с большой неохотой. — Очень мило, — бросает Минги, — но лучше дай мне обезболивающее и выпусти феромонов. — Знаешь, ты похож на волчонка, — прильнув, бормочет Юнхо в нежный кашемир, послушно кутая собой во всех доступных смыслах. — Что ты несёшь? Пальцы рисуют глупые кружки на спине: — Такой же нелюдимый. — Тебе обязательно так об меня тереться? — Это сильнее меня. Тебе не нравится? — Мне — нет. Это выглядит странно, — там, откуда он родом, альфам, стелящимся перед омегами, выворачивают плечи и карательно спускают между сузившихся лопаток, — но моему телу… — Это значит, что мне нужно..? — замерев, ждёт указаний. — Продолжай. И будто не больно, и будто всё хорошо. — Ты каждый раз пахнешь вишнями, когда трогаешь меня. Семейное достояние передалось ему с генами — пахнет, как коктейльная ягодка, которую богачи кидают в свой западный алкоголь. Вкус приторный и наполовину ненастоящий. Минги на это не поведётся. Но раз дела обернулись таким образом, его анестетик будет с вишнёвым вкусом. — Ты думаешь, я жалкий? — невероятным образом Юнхо снова ловит направление его мыслей. — Что ты имеешь в виду? — Я не понимаю, как мне вести себя с тобой. — Думаешь, я понимаю? — Я снова проявил нетерпение. Извини. Я могу… вколоть обезболивающее, так оно подействует быстрее… — Сможешь удержаться от вида меня без одежды? — Можешь держать меня на привязи. — Как ты меня? Не отпуская ноги Минги, Юнхо опускается на колени. — Что угодно, если я снова почувствую виноград. И он действительно имел это в виду.
