Пробуждение

      Виктория была женой иностранного посла, который проводил большую часть жизни за границей. Жене же он оставил небольшое имение и пару десятков слуг, среди которых особенно выделялась среди них дородная и полная сил женщина, выполнявшая роль кучера (отец когда-то научил Ангелину водить карету, вот она теперь и служит барышне).              Барыня была женщиной доброй, но с суровым, почти мужским, характером, так что все слуги её побаивались и старались лишний раз не пререкаться, преклоняясь перед её мудростью и внутренней силой. Сама же Виктория по отношению к холопам была скупа на эмоции и могла позволить себе прикрикнуть. Однако любая грубость прощалась ей за её невероятную красоту: точëный стан и высоко поднятая голова, чёрные очи под пушистыми тёмными ресницами, шёлковые смоляные кудри да пара невероятно притягательных родинок на лице, а ещё пухлые губы, сложенные бантиком, к которым так и хотелось припасть, словно к живому источнику.              Райдос с мужем счастлива никогда не была — её выдали замуж против воли в 18 лет, а теперь ей надлежало быть хозяйкой в большом имении и держать в узде всех, кто там жил. Богатая и сытая жизнь дворянки Виктории наскучила довольно быстро, и она продолжила дело, которым мечтала заниматься — стала читать мужнину библиотеку да тренироваться в выездах на лошадях. Тотальное и давящее одиночество съедало её изнутри и требовало заполнить нутро приятным общением с кем-то, кто мог бы оценить её, потому очень скоро Виктория начала выезжать из поместья на балы в соседние дворы и непременно в удивительно красивых платьях цвета самой тёмной ночи, всегда прося отвезти её поверенного кучера, Ангелину…              Ангелина, Юрьева дочь, на барышню работала много лет. До этого служила у нескольких бояр, да те её гнали из-за тяжёлого, порой невыносимого характера. То она огрызнется не к месту, то в лицо кому-нибудь вцепится. А Ангелина ни за что не извинялась и себя всегда правой считала. Огрызалась — так потому что человек она, а не собака. В лицо вцеплялась — так потому что нечего её попусту высмеивать. Мужики смеялись да всё на кухню её отправляли — где это видано, чтобы баба кучером была. Она-то, может, и пойдёт, а эти ходить не смогут — то ногу сломают, то лошадь их лягнет. Ангелину глазливой считали, а она только улыбалась. Виктория её выкупила у знакомого дворянина, потому что, несмотря на неуживчивый характер, в кучерском деле ей не было равных. Лошади её как будто с полувзгляда понимали, смирными были даже самые строптивые кони. Ангелина природу чувствовала, чтила и договариваться с ней умела. Отец её научил с лошадьми управляться, травы собирать, хвори лечить. Умер он рано, а Ангелине пришлось скитаться и искать себе двор. На крестьянку она походила мало — породистая, волевая, с изогнутыми в вечной ухмылке полными губами, пронзительными зелёными глазами и вороньими волосами. Но жизнь распорядилась так, что господских титулов ей не досталось. Ангелина, впрочем, не жаловалась. Ей нужны-то были кров и лошади. Да пару часов на рассвете, когда можно было без седла, в мужских портках, выпрошенных у слуги Ваньки, беззаветно в неё влюблённого, проскакать по лугу, умытому росой. Любви Ангелина не искала, над Ванькой смеялась и водила его за нос, развлекаясь. Сердце её зачерствело, обросло корой, чтобы ни один человек его ранить не смог. Больше всего она боялась боли. Не телесной, нет — её и плетьми пороли, и лошади поначалу скидывали, и тяжёлая работа на руках мозоли оставила. Ангелина боялась боли внутри, той, от которой ни одни травы не помогают. А потому запрещала себе любить.              Викторию Ангелина уважала. Не боялась — ей страх-то почти неведом. Но огрызаться с ней не хотела и старалась нрав свой усмирить. Потому что барыня под суровостью прятала доброту. Ангелина такое ценила. А ещё потому что чувствовала в барыне что-то своё, знакомое до боли. Иногда Ангелина по языку катала чужеземную фамилию — Райдос. Красиво, звучно, сильно. Барыне подходит. Да и что греха таить — Виктория красивая была настолько, что приковывала взгляды каждого. И Ангелины в том числе. Нет-нет да и смотрела она вслед барыне, когда та отправлялась на очередной бал, придерживая подол платья.              В этот раз Виктория с бала вернулась быстро — Ангелина даже заскучать не успела. Барыня протянутую руку кучера приняла и совсем не изящно села в карету, тяжело выдохнув. Ангелина нахмурилась — она состояние людей чутко улавливала. А на барыню вообще была настроена как верный пёс.              — Что барыню печалит? — спросила Ангелина, прежде чем пришпорить лошадей. Она себе иногда такие вольности позволяла — заговаривала первой и спрашивала то, что слугам не положено. Виктория даже смеялась иногда, что голосом Ангелины не на лошадей прикрикивать надо, а светские разговоры вести. Вот Ангелина и вела.              Вика разговорчивости возничей не противилась, она лишь устало улыбнулась и заговорила каким-то заговорщическим шёпотом:              — Устала я, Ангелинушка, один лишь бог знает, как я устала от этого светского общества, — на этом моменте брови барыни сдвинулись к переносице, придавая красивому лицу выражение крайне озадаченное, будто у Райдос и вправду болела голова. — Сегодня, не поверишь, князь Александр позволил себе вольность взять меня за талию при всём честном народе. За кого они меня принимают? Неужели я для них похожа на девушку лёгкого поведения? — Виктория всплеснула руками.              Ангелина приподняла бровь. Как по ней — так за барыней хвостами должны увиваться и милости её искать, а не так своевольничать. Что-то она об этом князе слыхала, и по большей части то, что он — самодур.              — Вы, барыня, на такое точно не похожи. А коли понадобится — так я хлыст найду. Для князя этого, — Ангелина хмыкнула. — А ежели устали… так к природе вам надо, барыня. Люди, они… забирают. Природа — даёт.              Виктория приподняла бровь:              — Право слово, Ангелина, тебе не лакеем при мне служить надобно, а по балам ходить да светские беседы вести. Ты бы любому князю нос утëрла, все барышни были бы твои, — глубокий грудной смех барыни заполнил пространство. — Теперь такого благородства, как в тебе, в высшем свете не сыскать… А на природу… Знаешь, поехали. Вези, куда вздумается!              Райдос обыкновенно полагалась на веление своего сердца, вот и сейчас что-то в ней шептало, что Ангелина ей зла не причинит, а потому, нисколько не сомневаясь, Виктория доверилась своей верной слуге и тихонько задремала в коляске.              Ангелина удивилась, но виду не подала. Видимо и правда барыне осточертели приёмы да балы. Что ж. Ангелина — слуга, а значит приказы выполняет. Странно только было думать, что и не приказ это вовсе. В задумчивости Ангелина аккуратно направляла повозку, приговаривая лошадям, чтобы те шли тише. Было у неё одно местечко… Высокий-высокий холм, поросший вековыми деревьями. Трава там мягче перины, река внизу холма поёт свои песни и обнимает прохладой. Ни одного человеческого голоса, только птичьи переговоры да грозные соколиные окрики.              До дороги, ведущей к холму, Ангелина привезла их уже к вечеру. Темнота плотно окружала карету и норовила отъесть от тебя часть, если шагнешь из света. Ангелина остановилась, похлопала лошадей по крупу. Дальше только пешком или верхом.              — Просыпайтесь, барыня, — Ангелина тихо шептала, наклонясь почти к лицу Виктории. Непозволительно близко. Глаза Ангелины в темноте чуть блестели.              Виктория начала, поднимаясь, сладко потягиваться и едва-едва мазнула губами по Ангелиной щеке, не разобрав спросонья, кто её будит. Глаза всё никак не могли приспособиться к темноте, а тонкие пальцы вцепились в крепкие плечи Юрьевой дочери. Райдос вся превратилась в страх и трепет, не желающий отпускать единственный близкий объект.              — Где это мы, Ангелинушка? Темно как, хоть глаз выколи… — Виктория, едва подрагивая, прижималась к телу своей слуги.              Когда губы барыни коснулись прохладной щеки, Ангелина на секунду замерла, а потом улыбнулась. Мягкие у Райдос губы, тёплые. И пальцы цепкие, гляди-ка. Изосимова в лесу чувствовала себя своей, не слугой и не крепостной. Вольным, знающим, а главное сильным человеком. А потому на страх барыни ответила усмешкой. Смешок коснулся скулы Райдос, потому что отодвигаться Ангелина совершенно не собиралась. Ей интересно было посмотреть, что такая серьёзная, властная барыня будет делать дальше.              — Да что ж вы, Виктория, темноты боитесь? Чай не рёбенок, а вцепились в меня, как дитë в мамкину юбку.              Вика с детства не любила, когда к ней относятся свысока, и сейчас топнула бы ногой да с удовольствием приказала бы выпороть Ангелину за дерзость, а ещё лучше — выпорола бы её сама, но только здесь, в лесу, именно Изосимова была хозяйкой, а Виктория довольствовалась ролью гостьи в чужом царстве.              Казалось, темнота вокруг сгущалась, а терять единственного человека, способного вывести из этого леса, Райдос совершенно не хотелось. Пришлось проявить смирение и тихонько прошептать, утыкаясь куда-то в невозможно вкусно пахнущую шею:              — Я темноты с самого малолетства боюсь, как от маменьки оторвали. Я даже в поместье сплю со свечкой на столике у кровати, чтобы хоть один огонëчек был… — Виктория спрятала раскрасневшееся лицо где-то в большой и мягкой груди лакея, благо, что не день, а то стыда не оберëшься.              Ангелина тихо посмеивалась, но в смехе не было издёвки. Просто будто мать над несмышлëным ребёнком подшучивает. Изосимова с себя роль слуги сбросила уже окончательно — жала она ей. А потому совершенно не стесняясь провела рукой по мягким волосам Виктории. Ночь — время Ангелины, лес — её дом. Она здесь будет делать то, что пожелает.              — Да не бойтесь, барыня. Я же с вами, — Ангелина чуть отстранилась и коснулась подбородка Райдос пальцами, вынуждая посмотреть себе в глаза. Глаза почему-то будто горели зелёным. — Ничего с вами не случится. Пойдёмте. Вас же на природу тянуло.              Изосимова рассмеялась колким, рассыпчатым смехом и легко спрыгнула с подмостков, мгновенно сворачивая по тропинке в лес.              Виктория осторожно спустилась со ступеньки коляски и шагнула в том направлении, куда только что скрылась её Ангелина. Оставаться в тёмном лесу одной совершенно не хотелось.              Дорога всё время шла куда-то в гору. Минут через двадцать Виктория увидела перед собой небольшую поляну на холме и заготовку для костра, которую Ангелина собрала, по всей видимости, когда они шли к месту. Река журчала у подножия холма, баюкая и уговаривая остаться ненадолго.              Виктория, словно завороженная, смотрела на ловкие пальцы своей слуги и хозяйки этого леса и их общего положения. Ангелина ловко управлялась с ветками, сплетая из них хороводы. Уже совсем скоро две женщины сидели у костра, глядя друг на друга, и грели руки.              В свете костра Райдос рассматривала красивое лицо своего кучера, её колдовские глаза и румяные щëки. И с упоением следила за каждым движением пальцев, которые Изосимова подносила к языкам пламени.              Ангелина распустила волосы, закатала рукава рубахи и глядела на притихшую барыню с лукавыми смешинками в глазах. Райдос всё озиралась, руки к огню близко не подносила. А Изосимова кончики пальцев купала в пламени, шорохов и звуков не пугалась, а только прислушивалась — вдруг что важное передают.              — Слушайте, Виктория, слушайте. Вот, сова ухнула. А там, вдалеке, ветки хрустят. Поди Леший проснулся. Не бойтесь вы, а слушайте. Вас тут не обидят.              Ангелина встала и мягкой поступью подошла к Райдос сзади. Опустилась на колени позади барыни, почти положила подбородок на плечо и зашептала:              — Смотрите в огонь, барыня. Смотрите и чувствуйте. Огонь вас наполнит.              Виктория мелко вздрогнула. Голос Ангелины, костёр и звуки леса будто гипнотизировали, заставляли желать слиться с ними. Райдос почувствовала собственную дрожь и напряглась всем телом, стараясь сохранить самообладание. Ангелина была так близко, как никто не позволял себе подходить к барыне, но сейчас… сейчас Виктория чувствовала, что она во власти этого леса и во власти этой женщины. Сопротивляться не хотелось. Хотелось отдаться, оставить барские замашки и твёрдость характера, отдать контроль над ситуацией кому-то другому. Кому-то, кто является здесь, в лесу, хозяйкой и госпожой.              Ангелина состояние барыни почувствовала кожей. И тихо-тихо рассмеялась той на ухо, околдовывая ещё больше. А потом зашептала что-то, прижимаясь грудью к чужой спине. Ни один человек на разберет, что она там нашептывала, да только огонь будто разгорелся сильнее, а Райдос совсем обмякать стала. Ангелина обняла её поперёк живота и прижала к себе. Горячие пальцы начали гладить сквозь ткань платья, а шёпот не умолкал ни на секунду.              Райдос будто в бреду прижималась к горячему телу, ночь казалась бесконечно жаркой. Хотелось раздеться, снять с себя надоевшее платье вместе с обязательствами.              — В лесу всё можно, барыня, всё, — будто прочитав все желания, сказала Ангелина, аккуратно касаясь поцелуем шеи Виктории.              Верх платья пуговка за пуговкой раскрывался, обнажая бледную кожу и россыпь тёмных родинок на ней. Виктория была похожа на карту звёздного неба — на обнажённых плечах барыни, казалось, лежал весь мир.              А Ангелина мало где была, поэтому принялась изучать раскрывшийся перед ней мир с жадностью. Соединяла родинки в созвездия своим языком, горячим, будто забрала его у пламени. Кожа у Райдос отдавала сладким, и Изосимова довольно жмурилась, вновь и вновь касаясь оголенных плеч.              Платья у господ слишком мудреные. Но Ангелина и не с таким справлялась, а потому скоро роскошное платье барыни стало для них покрывалом. Изосимова аккуратно уложила Райдос на спину и нависла сверху, глядя прямо в глаза.              Виктория смотрела, не отрываясь, отчаянно нуждаясь в том, чтобы затянувшаяся пауза поскорее закончилась, чтобы Ангелина сделала хоть что-нибудь. Райдос казалось, что вся её жизнь сосредоточилась сейчас в руках Ангелины, что всё вокруг принадлежит ей. Даже сама Виктория.              А Ангелина всё смотрела и смотрела. В карих глазах Райдос отражался огонь, и от того они становились ещё красивее. Этой женщине идёт пламя. Ангелина хотела разжечь его ещё сильнее, чтобы Райдос чувствовала его в каждой клеточке своего тела, отдалась ему.              Изосимова стянула через голову рубаху, сбросила остальную одежду и прижалась к телу барыни, скрывая их преступные поцелуи под пахнущими дымом своими волосами. А потом Ангелина была везде: кусала аккуратно кожу на тонких ключицах, кончиками пальцев гладила рёбра, вела языком по подставленной шее, целовала подрагивающий живот. Медленно вела руку ниже и наконец коснулась барыню между ног. Пальцы ощутили горячую влагу. Да, этой женщине идёт пламя. Райдос то ли от смущения, то ли от испуга сжала ноги. Но Ангелина уже всё почувствовала, а потому довольно улыбнулась. Но руку всё же убрала и снова вцепилась взглядом в затуманенные глаза Виктории - сейчас выбор за ней, остался последний шанс всё прекратить. Ангелина надеялась, что барыня выберет пламя.              Виктория пуританкой никогда не была и секса как такового не боялась, но ранее занималась им исключительно с мужем. Ангелина же завораживала своей таинственной красотой и кошачьими повадками. Райдос подумала всего пару секунд, прокручивая в голове варианты событий, но решила, что, если уж бросаться в омут с головой, то сразу и без сомнений. Больше голову Виктория решила не включать. Она откинулась назад, подставляя шею под поцелуи Ангелины, и широко развела ноги, давая Изосимовой абсолютную свободу действий.              Изосимова на это движение отреагировала тихим довольным смехом. И больше себя не сдерживала. Мягкость в ней почти исчезла, уступив место чему-то древнему, почти звериному. Желанию обладать, желанию терзать чуть смуглую кожу, расцвечивая её розовыми следами от укусов. Ангелина кусала бы сильнее, но из последних сил себя сдерживала — Виктории все-таки ещё возвращаться к мужу. Изосимова тихо рычала, набрасываясь на податливое тело, и её рычание смешивалось с треском костра. Ветер подхватывал стоны и кружил их в воздухе, окутывая женщин коконом из жгучей страсти. Казалось, что от соприкосновения тел летят искры, а в венах бурлит, рвётся наружу что-то почти магическое. Ангелина свою барыню не жалела — толкалась внутрь грубо, резко, слизывая стоны Райдос с её губ.              Райдос сходила с ума от страсти, от того, насколько, насколько сильно Изосимова покорила её сердце и тело. Впервые Виктория хотела подчиняться, хотела чувствовать Ангелину настолько, насколько это возможно — выгибалась навстречу, цеплялась ногтями за сильную спину и чувствовала какую-то неведомую доселе энергию, наполняющую её. Райдос целовала эту сумасшедшую женщину с таким остервенением, совершенно не думая о том, что за пределами этого леса существует какой-то мир.              А мира и не существовало. Во всяком случае, такого, к какому все привыкли. Существовал изнаночный, тёмный мир, наполненный силами, пламенем, чем-то диким и первозданным. Ангелина не останавливалась ни на секунду, кусая чужие, уже бордовые от поцелуев губы. Она знала, чувствовала, что в Райдос просачивается этот мир, наполняет её с каждым новым толчком. Ангелина хотела, чтобы он поглотил Викторию полностью, чтобы когда она открыла глаза, в них вспыхнул огонь. И Изосимова, рвано дыша, снова зашептала что-то, что не разберёт никто, потому что пришло оно из тьмы. Последнее слово потонуло в протяжном стоне Райдос. Ангелина снова поцеловала её, переливая тьму из своих губ.              Когда Виктория открыла глаза, мир вокруг будто обрëл новые краски: Ангелина выглядела как прекрасная валькирия с развевающимися волосами, её зелёные глаза горели, а лицо стало ещё красивее, теперь Изосимова сама могла бы помыкать слугами. Райдос чувствовала в собственных венах какую-то невероятную силу, способную сметать города с лица земли. Виктория осторожно положила голову на грудь Изосимовой:              — Ангелинушка, скажи, а ты всегда видела мир таким?              Ангелина улыбнулась, целуя мягкие волосы Райдос.              — С ранних лет. А тот, дневной мир, мне чужд. Нравится вам, барыня?              — Он невероятно прекрасен, равно как и ты. Я глубоко поражена тем, насколько ярко ты чувствуешь, — Виктория не могла отделаться от ощущения того, что дневной мир — всего лишь фальшивка. — И как ты справляешься с тем, что там, снаружи?              — А что мне до этого? Мой мир всегда со мной. Я потому с лошадьми и лажу — они чувствуют больше, чем люди. От людей ничего хорошего видеть не приходилось: то насмешек за пазуху насыпят, то спину плетьми изуродуют, собачьи дети, — Изосимова поморщилась. — А в этом мире я на равных с силами, текут они сквозь меня. И сквозь тебя тоже, — Ангелина услужливые замашки отбросила, они с Райдос теперь одной крови. — Этот мир давно к тебе рвался. Он твой теперь.              — А ты? Ты тоже теперь моя? — не осознавая парадоксальность своего вопроса, прошептала Виктория.              — Так вы ж сами меня перекупили, барыня. Запамятовали? — Ангелина хохотнула и села, утягивая за собой Райдос. — Вот что скажу тебе. Я в этом мире никому не принадлежу. И ты тоже. Ни к чему здесь людское. Но я покажу тебе всё, что пожелаешь, и научу с силами обращаться. А то ненароком спалишь что-нибудь, чувствую я, как в сердце твоём пламя облизывается — наружу просится. Незачем друг другу принадлежать, чтобы быть единым. А мы с тобой и этим миром — одно. Ну да полно болтать.              Изосимова встала в полный рост и свистнула. В лесу послышался топот копыт, и вскоре перед ними появились два вороных коня. Ангелина ловко вскочила на одного, не заботясь об одежде. Сверху вниз смотрела на Райдос, ухмыляясь уголком губ.              — Барыня долго рассиживаться изволит? Конь уже всю землю под копытом перерыл — ждёт вас.              Райдос встала с земли и лихо вскочила на жеребца, будто всю жизнь только и ездила нагой по лесу на коне. Ангелина вела её куда-то сквозь лесные заросли. Сердце Виктории бешено колотилось, следуя по пятам за Изосимовой. Когда они подъехали к красивому пологому холму, уже брезжил рассвет. Дыхание перехватило от обилия красок и звуков, Райдос замерла и смотрела во все глаза то на восходящее солнце, то на невероятно красивую ведьму.              Ангелина от удовольствия жмурилась, рассеянно перебирая в пальцах пряди гривы. Почувствовав взгляд Виктории, она повернулась к ней и подмигнула.              — Возвращаться надобно, но прежде…              И Изосимова, ударив коня по бокам, понеслась во весь опор вниз, к реке. Услышав через пару секунд за спиной топот чужого коня, она довольно рассмеялась. Конь влетел в воду, разбрызгивая миллион капель, и остановился. Райдос вскоре остановилась рядом. И Ангелина смотрела на неё, покрытую каплями, свободную и сильную, и улыбалась. А после подвела коня ближе и, наклонясь, поцеловала прохладные губы.              В рассветных лучах, расцвечивающих воду золотым и красным, на вороных конях целовались две женщины. Две ведьмы. Никому не принадлежащие и ничего не должные. Ушедшие в мир магии, впустившие его в себя, чтобы он им кровь заменил. Днём Ангелина будет прислуживать Райдос и звать её барыней, а ночами… а ночами они будут стирать обычный мир лунным светом, дымом костров и открытыми, не нуждающимися в тайне, поцелуями. Ночами они будут гореть друг для друга.