Гистерезис.

Гистерезис.

«Если ты хочешь стать героем так сильно, то есть на самом деле хороший способ для таких, как ты. Ну, знаешь, верить и молиться, что в следующей жизни ты будешь одарён причудой… И спрыгнуть с крыши!»

Желчное, ядовитое, ненавистное. В воздухе стоит запах жжёной бумаги — тетрадь, до того как улететь через окно, успела наполнить пространство последним своим присутствием. Это была пресловутая, несчастная и донельзя глупая тетрадь. Это была тетрадь «номер тринадцать». Она была, нетрудно догадаться, уже тринадцатой с начала последнего года учёбы в средней школе, и, как и остальные её преемницы, безжалостно уничтожена.       В этой тетради Изуку Мидория старательно конспектировал всё о героях — он обожал это дело и с детства мечтал пополнить их ряды. Было приобретено великое множество разного мерча, проскроленно несметное количество информационных тематических статей, форумов, новостей, видеороликов — Изуку старательно анализировал, монетизировал и обсуждал геройский мир. Геройский мир, который никогда не был и не будет ему доступен. Его мысли, мечты и желания всегда были заполнены утопией — стать героем, спасать тех, кто в этом нуждается, бороться со злом, с несправедливостью. Он засыпал и просыпался с одной лишь целью, вполне конкретной и ясной, но, какая жалость, неосуществимой. Его голова пухла от того информационного потока, который он вливал себе в мозги. О, не будь на свете причуд — кто-нибудь, возможно, обязательно бы заметил способности Изуку к анализу и острый ум. Но причуды в мире были — а вот до беспричудного «Деку» уже никому не было никакого дела. Если ты беспричудный — тебе, конечно, круто не повезло.       Изуку бы никогда не хотелось узнать это на собственной шкуре. Про беспричудных ходило множество предрассудков. Их опасались, говоря, что пообщавшись с такими, можно лишиться причуды или ослабить её. Их откровенно высмеивали, строя неправдоподобные статистики и графики, говорящие о том, что беспричудные больше склонны к психическим заболеваниям в угоду «неправильной» работы мозга и «неправильного» строения организма от рождения — этим оправдывалось как большое количество самоубийств среди подобных лиц, так и то, почему в мире до появления причуд было и огромное количество душевнобольных. О том, что с появлением причуд процент людей, имеющих психические расстройства и/или переживших травмирующие ситуации, никак не изменился и даже возрос, было принято молчать. Когда он говорил детям о том, что беспричудный, то самые добрые, разумеется, сторонились. Те, кто не отличался подобной чертой, начинали его травить. Это было естественно. Естественно было получать тычки в спину и плечи. Естественно было ощущать все эти взгляды и шепотки. Естественно было отмывать после уроков собственную парту от марающихся надписей мелом. Естественно было не находить собственных вещей. Или находить, но вымоченными в пруду или плавающими в унитазе. В такие моменты он говорил маме, что уронил рюкзак в лужу. Дождей не было уже много дней. Изуку знал, что она ему не поверила. Это тоже было естественно. Кличка «Деку» — липкая, жалкая, означающая «бесполезный», тоже легла на него совершенно естественно. Как и всегда. Изуку хочет поступить в «Юэй» затем, чтобы доказать, что может стать героем, не имея причуды. Или, может быть, лишь потому, что не может жить за пределом своих детских гештальтов и фантазий — судите, разумеется, сами.        Кацуки Бакуго хочет поступить в «Юэй», потому что действительно этого заслуживает.        Кацуки Бакуго никогда не проваливает тесты. У Кацуки Бакуго самая крутая причуда на свете — самая геройская из всех его одноклассников и закадычных «друзей». Кацуки Бакуго не просто мечтает стать героем, а знает, что это его предназначение с момента, как он впервые смог создать искрящиеся взрывы в потных ладонях. Его безмерно злит, что кто-то вроде «Деку» пытается прыгнуть выше своей головы. Честно говоря, он ненавидел его лицемерие. Ненавидел то, как «ёбаный Деку» видел в нём кого-то вроде слабака, немощного настолько, чтобы принять помощь от него. Ненавидел то, как «ёбаный Деку» играл из себя придурка, высмеивал, нарочито плевал ему, (а он, на минуточку, Кацуки Бакуго!), в лицо, и бросая ему, (опять же, чертовски крутому Кацуки Бакуго), свой жалкий вызов! Он ненавидел это дерьмо. Он ненавидел и то, что когда-то их связывала общая история — трагичность детской дружбы! До чего же смешно. До чего же гадко. Кацуки Бакуго смотрит на него с желчью, с презрением, с раздражительностью такой, с какой смотрят на надоедливых мух. «Деку» знает этот взгляд. Он отводит собственный взор, понимая, что не сыщет ничего нового на вражеской территории. Впрочем, ламинат в их классе тоже не отличался особой привлекательностью и креативностью. Сколько лет уже он, Изуку Бесполезный, буравит изумрудом пол? А самое главное — в скольких же местах успел повториться этот глупейший сценарий?       Кацуки Бакуго прямо сейчас рекомендует ему убиться, после чего вальяжно, смеясь и упиваясь собственным преимуществом, собирается скрыться за дверью. Изуку цепляется за лямки рюкзака с невиданной силой, пробуждается духом и пытается что-то сказать, но безропотно замирает и глушит потуги в речь под очередным выкриком.       Да, если кому и становиться героем, так это Бакуго. Он прав. Он абсолютно и точно прав во всём этом. Лучше таким, как Мидория, отойти на задний план. И, при возможности, спикировать с первой попавшейся высотки.        Что он и делает. В тот день Грязевой злодей довольствуется лишь украденной сумкой. В тот день некому было помешать закрыть злоумышленника в бутылке. В тот день Всемогущий не обрёл преемника, найдя его гораздо позже, уже в лице Мирио. В тот день на одного самоубийцу стало больше, как и работы для несчастных дворников, которым довелось соскабливать остатки скальпа и мозгов с асфальта. Возможно, именно в тот день Кацуки Бакуго, наконец, понял всю важность слов. Тот, казалось бы, неощутимый вес, который при разных обстоятельствах мог оседать на чужой коже свинцовым и крайне токсичным слоем.

***

На похороны он не пошёл, как бы ни орала на него мать за эту выходку. Бакуго знал, что Инко Мидория, скорее всего, прочитала все их личные переписки, пытаясь в соцсетях сына найти хоть малейший намёк на то, где именно она «не доглядела». А «не доглядела» она в очевидном. В том, кто был всегда перед самым её носом. В том, кто жил по соседству, и с чьей матерью она еженедельно устраивала совместные обеды и ужины. «Не доглядела» Инко в том, о ком Изуку уверял её не беспокоиться. В том, где Изуку врал, скрывая многочисленные следы от ожогов. Она ведь наверняка видела их, когда с трудом опознавала тело. Или когда его омывали.       Бакуго знал, что она всё видела. Но смолчала. Смолчала, когда приходила к Мицуки, одетая во всё чёрное и заплаканная. Смолчала, когда Бакуго, сквозь все его недовольства, вытянули во время её другого гостевого визита. Не проронила ни слова в те моменты, когда они оставались наедине. Последним сообщением в его с «Деку» Изуку чатом было: «Ты просто ёбаный неудачник». Он знает, что Инко уже всё видела. Но всё равно удаляет переписку у двоих, ощущая, что за каждым его шагом теперь следят. Следят заслуженно. Буравят мёртвым, выцветшим, как со старых фотографий, изумрудным взглядом.

***

В тот год из средней школы Орудера в «Юэй» поступает один лишь Кацуки Бакуго. Но он идёт иным путём. Не уподобляется своей причуде, взрываясь от всего вокруг. Не цепляет всех своим хамством и перестаёт метаться оскорблениями направо и налево. В конце концов, он становится совсем не таким, каким мог бы стать, если бы не одно, казалось бы, небрежно брошенное в чужой адрес предложение. Кацуки Бакуго знает цену слов. И когда годы спустя они повторяют «гистерезис», то прекрасно понимает, что это такое.