✮˚.⋆
16 февраля 2025 г., 16:50
«Дитя, я пленился твоей красотой:
Неволей иль волей, а будешь ты мой».
«Лесной Царь», И. Гёте
Как и любой мальчишка школьного возраста, Ники обожал лето. Подходили к концу опостылевшие занятия в католическом пансионате, завершалась суетная пора экзаменов и наступало время долгожданного отдыха и веселья. С началом июня вся семья юноши покидала Мюльхаузен, бывший им пристанищем остальную часть года (быть может, за исключением Рождества, когда по желанию их матушки они перебирались в Берхтесгаден, дабы навестить обретающуюся там пожилую, но не лишившуюся аристократического достоинства и лоска Großmutter ) и направлялась в свои владения близ небольшой провинциальной деревеньки Флархайм. Там им принадлежал двухэтажный дом, несколько более скромный, чем их городской особняк, зато с лихвой обгоняющий тот по масштабам прилегающей территории, на которой располагался роскошный плодоносящий сад, маленький прудик с плавающими там карпами и просторная, увитая плющом беседка, где семья частенько собиралась на завтраки и ужины, дабы отведать вкуснейшие яства, приготовленные их баварской поварихой, под трели соловьев и спрятавшихся в высокой траве цикад. Отец Ники, относившийся к старой аристократии, вальяжно закидывал ногу на ногу и степенно читал какую-нибудь газету (их еженедельно доставляли из города), матушка, бледнокожая и слишком легковесная для немки (спасибо за это ее французским корням) цедила Бордо, промакивая тонкие губы салфеткой после каждого глотка и вела светскую беседу со старшей дочерью Кариной, статной воспитанницей института благородных девиц и святым отцом Джеем, прибывшим с ними из Мюльхаузена, дабы не оставлять семью без божественного наставления даже в отдалении от цивилизации. Помимо культурных и религиозных разговоров достопочтенный отец Джей взялся за обучение Ники и, к вящему неудовольствию последнего, каждый день мучал его грамматикой, латынью и математикой. Как же ненавистны были младшему эти проведенные в домашнем заточении часы! Когда на улице сияло ласковое летнее солнце, дул легкий ветерок, наливались соком первые яблоки, так и соблазняя забраться повыше и, сорвав, с аппетитом съесть одно, сидя прямо на ветке. А еще лучше было набить ими карманы и отправиться вместе с Джейком, его лучшим и давним другом, гонять соседских гусей. Или настоящим наслаждением казалось засунуть ноги в прохладную воду прудика, чувствуя, как щекочут и покусывают стопы озорные рыбки. –Der Wilder, – застав его за этим занятием говорила сестра, брезгливо сморщив носик. – Думаешь, рыбам приятно плавать рядом с твоими грязными ногами? Иди лучше почитай heiligen Bücher. – То же могу посоветовать и тебе, meine liebe Schwester, – язвительно ответствовал Ники, показывая ей язык. – А то вместо heiligen Bücher ты слишком увлекаешься romantische Bücher. Карина, уличенная в чтении неподобающей литературы, тут же краснела и, возмущенно сводя брови к переносице, удалялась, не забывая подобрать подол длинного белого платья. Но, разумеется, Ники не спешил выдавать ее секрет матери, приберегая его до того момента, пока он сам не будет пойман на каком-нибудь постыдном проступке, и ему не понадобится от нее молчание. Впрочем, куда сильнее обирания яблонь и беспокойства чинных прудовых обитателей его занимал распростершийся рядом с их резиденцией лес, шелестящий пушистыми дубовыми и буковыми кронами, завлекая прогуляться по его заросшим тенистым тропкам и окунуться в его древние как мир тайны. Однако несмотря на мольбы и упрашивания, матушка наотрез отказывалась отпустить его исследовать лесные просторы. – Ты можешь заблудиться! Или тебя укусит змея! – вздыхала она, приложив руку к сердцу: – Gott bewahre! И Ники, расстраивавшемуся, приходилось соблюдать ее запрет, дозволяя себе лишь сидеть на низкой каменной ограде и смотреть на величественную опушку. Сегодня он, как и днями ранее, предавался сему поистине умиротворяющему занятию, и вдруг заметил какое-то шевеление в густых зарослях барбариса. В следующую секунду из листвы высунулась мохнатая кроличья голова, а затем показался и сам кролик – совсем крошечный, бежевый с белым пятном на груди, длинными торчащими ушами и презабавной мордочкой. Ники в изумлении уставился на него: до этого ему ни разу не доводилось видеть диких животных, тем более таких симпатичных. Ах, как же ему хотелось подобраться поближе и погладить его! Может, ему даже удастся стащить из дома морковку и покормить чудного зверька? Нет, пока он там возится, ушастик наверняка удерет... Что же делать? Что? Будто почуяв его душевные метания, кролик внимательно посмотрел на него, как-то осознанно, совсем по-человечески и, резко развернувшись, поскакал вглубь леса. «Ну уж нет, не ускачешь от меня», подумал Ники и понесся за своим новым знакомым. Тот мчался быстро, однако его пушистый хвост не переставал мелькать средь листвы, заставляя преследователя продолжать погоню. Лес не препятствовал ему – наоборот, он даже словно бы расступался, пряча выступающие из-под земли корни и отводя норовившие оцарапать лицо ветки. Мальчишка несся вперед до тех пор, пока окончательно не выбился из сил, а кролик не исчез средь непроглядной чащи. Он остановился, пытаясь отдышаться, и принялся озираться вокруг, но зверька и след простыл. Со всех сторон его обступали лишь высокие древесные стволы, за которыми было не разглядеть ни родного дома, ни ведущей к нему сельской дороги. Сердце Ники испуганно ухнуло вниз, когда он осознал, что не помнит, как прибежал сюда и не имеет ни малейшего представления, как вернуться обратно. – Эй! Есть кто-нибудь! – закричал он во все горло, но зов его, ожидаемо, остался без ответа. Значит, он бог весть как далеко от людей. Семья хватится его только к ужину, и неизвестно, сколько они будут рыскать, дабы найти его в этой беспросветной глуши. Что угодно может случится с ним здесь – он умрет от жажды и голода или его съедят волки, или, словно в худших опасениях матушки, ядовитая змея вонзит в него свои смертоносные клыки. Снедаемый ужасом, Ники закусил губу и зашелся сдавленными, отчаянными всхлипами. – Отчего ты плачешь, дитя? В моих владения ни одно прекрасное создание не должно лить столь горькие слезы, – раздался гулкий глубокий голос, и юноша, встрепенувшись, огляделся, но лес был по-прежнему пуст и безлюден. – Кто здесь? – все же спросил он тихо, упорно отгоняя страх и храбрясь изо всех сил. – Я хозяин этих мест, дитя, – зазвучал голос вновь. – Я – этот лес. И все леса на этой земле. Ники ощутил, что колени его подкашиваются, и он, вмиг ослабев, опускается на траву, невольно осеняя себя крестным знамением. Неужели сам Всевышний обратил на него свою благодать, заговорил с ним, как когда-то с Авраамом и Моисеем? – Правда ли, что Господь Бог или святой Ангел говорит со мной? – он поднимает заплаканные глаза ввысь, к покачивающимся кронам. – Прости меня, ибо я не был праведником и часто грешил, забывал про молитвы, злословил... – судорожно перечислял он свои пороки, надеясь, что покаяние приведет его к спасению. – Нет. Я не тот, кого вы, люди, называете Богом, – прервал его исповедь голос. – Я не нуждаюсь в молитвах и не наказываю за грехи. Для меня равны и порок, и праведность. Я никого не сужу, дитя. Ники растерянно заморгал, испытав внутренне облегчение от того, что судный день для него отсрочился. – Так кто же ты? Как мне называть тебя? – У меня нет имени. Я – лес. Я – каждое дерево, каждая травинка, каждая капля росы, каждая обитающая здесь птица или кролик, – зашелестел голос, словно бы чуть приблизившись к юноше. – Даже тот, за которым ты так усердно гнался. Ники нахмурился, вспомнив про смешного ушастика, по вине которого и оказался в столь плачевном положении. Должно быть, лесной дух недоволен, что он так беспардонно вторгся на его территорию и потревожил жителей чащи, хотя тон его казался спокойным и располагающим. Внезапно мальчишка уверился, что он не желает и не причинит ему зла. – Печален ли ты оттого, что зверек лишил тебя своего общества? – задумчиво поинтересовалось существо. – В том нет никакой беды. Утри свои слезы, дитя. И тут удивленному взору Ники вновь предстал тот самый кролик: выпрыгнув из-за трухлявого бревна, он засеменил к юноше и без малейшего страха ткнулся носом ему в ногу. – Очаровашка! – мальчишка восторженно заулыбался, принимаясь гладить и чесать животное за ушком. – Ой, сколько же их! – воскликнул он, завидев, что отовсюду к нему сбегаются кролики, забираются на колени и щекочут усами, будто он большая морковка. Он старался одарить их всех лаской, заходясь звонким хохотом, когда кто-нибудь из зверьков делал что-то особенно забавное, совсем позабыв о своем недавнем несчастье. – Так гораздо лучше. Улыбка красит твой и без того дивный лик, дитя, – доброжелательно произнес дух. – А твой искренний смех – услада для деревьев векового леса. Комплименты заставили Ники заалеть и чуть склонить голову в смущении. – Ты проявляешь ко мне доброту, которую, боюсь, я не заслужил. – Ты принес в мои владения радость, а потому более чем достоин и моей доброты, и всех прочих благ, коими я могу одарить тебя, – теперь голос звучал почти нежно, лаская уши мелодичными переливами. – Быть может, ты хочешь есть или тебя мучает жажда? Скажи – и я накормлю тебя вкуснейшими ягодами и напою чисто родниковой водой. Ники и впрямь ощущал голод, но терзал он не столько желудок, сколько разум, растравлял его нестерпимым любопытством, и не поддаться ему было выше его сил. – Я буду счастлив отведать твоих яств, но еще больше я буду рад, если ты разделишь трапезу со мной. По ветвям вдруг пронесся резкий порыв ветра, похожий на полный нерешительности и сомнений вздох. Юноша обеспокоенно замер, переживая, что ненароком прогневал лесное божество, однако тот лишь серьезно произнес: – Я покажусь тебе, если пообещаешь не пугаться меня. – Обещаю, – без промедления ответствует Ники, уверенный в том, что какое бы древнее, ужасающее и безобразное существо ни появилось перед ним, он не испугается. Ведь он уже понял, что дух добр и милосерден, а значит, никакое внешнее уродство не затмит красоту его души. Воздух перед ним начал сгущаться, подрагивать, поднимая с земли пыль и мелкие камушки, пока не уплотнился настолько, что стал похож на человека. Теперь рядом с Ники стоял высокий, статный мужчина, бледнокожий и темноволосый, назвать которого пугающим казалось бы святотатством, ибо черты лица его были утонченными и изящными. Разве что на голове у него росли ветвистые, словно у оленя, рога. – Не верится... Не верится, что ты настоящий, – прошептал юноша, отгоняя навязчивый порыв коснуться шершавой поверхности рогов пальцами. – И корона у тебя есть, как у настоящего лесного владыки, – его позабавило собственное умозаключение. – Вот, значит, кто ты. Лесной царь. – Лесной царь... Думаю, меня можно назвать и так, – мужчина удовлетворенно кивнул и, оправив свою черную робу, опустился на землю напротив собеседника. До сих пор окружавшие их кролики даже не шелохнулись при его появлении. – Почему же ты решил, что я испугаюсь тебя? Мне редко приходилось видеть кого-то сравнимого с тобой по красоте, – сказав это, Ники не без удовольствия заметил, что губы божества тронула мягкая улыбка. – Я не принимал материальной формы уже несколько сотен лет. То, что было красиво раньше рискует по прошествии длительного срока стать отвратительным, ведь мир меняется. Лишь лес остается вечен, – в темных, чарующих глазах мужчины сверкнула и сразу пропала затаенная грусть. – Но мы отвлеклись, дитя. Кажется, я намеревался угостить тебя. Он касается рукой почвы, и тут же из нее проклевывается и начинает разрастаться земляника, сперва раскрываясь белыми душистыми цветами, а затем набухая крупными, красными ягодами. Его магия, в который раз за сегодня, отозвалась в Ники ярчайшим восторгом. – Ничего себе! – он сорвал одну ягоду и, откусив кусочек, блаженно зажмурился. – Могу поспорить, столь восхитительная земляника не растет даже на плодородных полях Саксонии. Ты уверен, что не имеешь отношения к Всевышнему? – Уверен, – дух воспринял его шутку за чистую монету. – Мне ничего не известно о том, кого вы именуете Богом, как не слышал я и о Дьяволе. – Так, может, они просто выдумка, – сказал Ники и ужаснулся собственных крамольных слов. Услышав подобное, отец Джей бы точно наругал его за богохульство. – Если ты чего-то не видел, то это не значит, что этого нет, – справедливо заметил Лесной царь. – Ты и обо мне раньше не знал, но я существую уже тысячи лет. Ники изумленно ахнул, чуть не выронив из рук лакомство. И сотня лет казались ему сроком неимоверно длинным и труднопредставимым (что уж говорить, часовой урок математики мог ощущаться для него вечностью), тысячи же ему было сложно даже вообразить. За какими же занятиями их можно скоротать, дабы не зачахнуть от скуки и не впасть в отчаяние? – Ты так долго живешь... Наверняка повидал столько разных диковин и знаешь столько интереснейших историй, что и не счесть. – Я – верный хранитель всех знаний, что когда-либо приносил на мои земли человек, – подтвердил мужчина. – Я наблюдал рассветы цивилизаций и их закаты, внимал речам тех, кого вы называете учеными и философами, доводилось мне быть и свидетелем беззастенчивой глупости. Историй у меня множество, и от тебя, дитя, я не утаю ни одной. – Ники... меня так зовут, – наконец, представился младший, застенчиво заправив прядь светлых волос за ухо. – Я с удовольствием послушаю твои рассказы. Дома интересных книжек не сыскать – либо занудные газеты, где политика, да и только, либо священные писания, от которых в сон клонит с первых страниц. Одним словом, ничего стоящего. Ты, наверное, и про разбойников всяких знаешь, и про храбрых солдат, и про коварных ведьм... – он запнулся, потому что мужчина вдруг придвинулся ближе и, бережно проведя пальцами по его зардевшейся щеке, обхватил ими подбородок. – Твое истовое любопытство мне отрадно, как и твой полный воодушевления голос и твоя ослепительная, пышущая юностью красота. Даже смотреть на тебя наслаждение, – пристальным напряженным взглядом он плутал по растерянному лицу своего маленького гостя, словно бы желая тщательно запечатлеть в памяти его черты, заглянуть глубже, познать все закоулки и секреты чужой души. Сердце Ники колотилось так быстро, что у угодившего силки зайчишки, тело обдало жаркой волной смущения и тягучей сладости, распространившейся в груди и в низу его живота. Еще никто никогда не осыпал юношу подобной чувственной похвалой, и он запутался в собственных эмоциях, не понимал, как ему реагировать, и потому постарался скорее перевести тему, дабы избежать неловкости. – Земляника, что ты вырастил поистине чудесна, – протараторил он. – Она столь сахарная, что сейчас мне больше всего хочется пить. Лесной царь промолчал, и лишь чуть отстранившись, вновь дотронулся ладонью земли, от чего из нее во мгновение забил небольшой фонтан ледяной родниковой воды, отведав которой юноша поразился ее кристальной чистоте. – А теперь, после нашей трапезы, окажи мне любезность, дитя. Прогуляйся со мной. Они поднялись и неспешно побрели по лесу. Мужчина в своем черном одеянии будто бы не шел, а грациозно парил, каким-то волшебным образом не цепляясь массивными рогами за ветки. Кролики следовали за ними по пятам, над головами щебетали самые разные птички, и всех их лесной правитель различал по трели и повадкам. Показал он Ники и усеянное ярко-желтыми цветами рапсовое поле, и большой чистый пруд, соблазнявший немедля сбросить с себя одежду и окунуться в манящую прохладу. На его идеально-ровной глади отражался стремительно закатывающийся за горизонт солнечный диск, предвещающий скорое приближение ночи. – Meine Güte! Уже так поздно. Мне нужно бежать домой, а не то матушка будет браниться или, еще чего хуже, назначит дополнительных часов грамматики, – досадливо цокнул языком юноша, сетуя на свою незавидную участь. – Домой? Зачем тебе туда? – лесное божество озадаченно свело брови к переносице. – Здесь я окружу тебя заботой, буду потчевать свежайшими яствами, рассказывать истории одну красочнее другой. Ты не будешь знать ни скуки, ни печали, мое прекрасное дитя. Несмотря на удовольствие, что Ники получал от общества мужчины и подспудной, гложущей изнутри тоски от необходимости разлучиться так скоро, он и вообразить не мог, что покинет дом и останется в лесу навсегда. – О чем ты? Меня ждет семья. Я бесконечно благодарен тебе за помощь, но я должен вернуться. Гневно загудел в кронах деревьев ветер, бросились врассыпную до того мирно чирикавшие птицы, громко захлопав крыльями. – Я не обязан отпускать тебя. Тем более, что мне того вовсе не хочется, – произнес Лесной царь грозно. Впервые он виделся юноше столь древним, столь устрашающим, способным разрушать с тем же непревзойденным, как и создавать. – Ты слишком добр, чтобы сотворить подобное. К тому же, я и сам уже жду нашей следующей встречи. Вернусь так скоро, как смогу, – попытался заверить его Ники и вдруг осекся. – Если, конечно, ты возжелаешь встретиться со мной вновь. В конце концов, что может предложить простой человек тому, кто живет вечно? Еще мгновение мужчина стоял, буравя его тяжелым взглядом, однако после грозное лицо его смягчилось и потеплело. – Будь по-твоему, дитя, – было заметно, что согласие далось ему с трудом. – Моя милость к тебе велика, и потому пока я отпущу тебя. Но не испытывай мое терпение ожиданием. Юноша широко улыбнулся и благодарно поклонился своему спасителю. – Ноги сами понесут меня в лес. – Кролики выведут тебя, – сказал мужчина, и когда Ники, помчавшись за пушистыми зверьками, обернулся, чтобы помахать ему рукой, тот уже исчез, лишь мерцающая дымка парила над водном полотном. До опушки мальчишка добрался быстро и, погладив своих маленьких помощников на прощание, ринулся к дому, где его на самом входе чуть ли не за шкирку поймал отец Джей. Оказалось, из-за его длительного отсутствия все ужасно разволновались: сестра, бледная и изможденная, сидела на кресле, отец, обычно безразличный к детским шалостям, назвал сына безответственным шалопаем, а матушка, в присущей ей манере сурово поджав губы, объявила, что он ужасно обнаглел и что стоило бы хорошенько отхлестать его розгами, дабы он не шлялся где попало. Конечно, побои ему не грозили (в их семье никого не наказывали физически), но юноша лишился десерта на ближайший месяц и получил по два дополнительных урока каждый день, с чем ему пришлось примириться. Это ведь сущие мелочи по сравнению с той волшебной, произошедшей в лесу встречей, реальность которой отчего-то стала казаться Ники эфемерной. Вдруг воображение сыграло с ним злую шутку или сознание помутилось от страха, и величественный Лесной царь лишь причудился ему? Нет, нет... Лежа в кровати, он отчетливо вспоминал и его бархатный голос, и пристальный, жаждущий взгляд, и изящные, одаривающие лаской пальцы. Как же хотелось ему опять очутиться в обществе древнего божества, вновь испытать, то пикантное волнение и сладостный сердечный трепет! Юноше до́лжно бы постыдиться, что в непроглядной темноте ночи он, вместо праведной молитвы, мечтает невесть о чем, однако все мысли его устремлены к иному Богу. К тому, кто владеет и безраздельно правит бескрайними лесными просторам.***
Последующие несколько дней вся семья, как назло, следила за ним, словно стервятники за ослабевшей и готовящейся испустить дух добычей, будто стоит им на секунду выпустить его из вида – и он во мгновение испарится. Ники подобное несказанно раздражало, ведь ничем не грезил он больше, нежели возвращением в лесную глушь и, вынужденно пребывая дома, ощущал себя привязанным на цепи псом. Не радовали его ни семейные ужины, богатые вкусными угощениями, ни сорванные с яблонь сочные плоды, ни обретавшиеся в прудике карпы, а уж на занятиях так и вообще впору было выть от скуки. К чему ему пыльные священные рукописи, о которых со свойственной ему дотошностью вещал отец Джей, когда он узрел настоящее божество во плоти и крови? Божество, несомненно, куда более милосердное и справедливое. Однако вскоре надзор домочадцев ослаб: сморенная удушливой летней жарой мать проводила время в гостиной за вышиванием и распитием холодного лимонада, обмахиваясь веером, и с некоторых пор совершенно позабыла о наблюдении за непутевым сыном. Поэтому, по окончании утренней учебы, Ники снова украдкой удирал в чащу, прямиком в объятия Лесного царя. Сопровождаемые группкой певчих птичек и бурых кроликов, они прогуливались меж вековых деревьев, вдыхая медовый запах распустившегося рододендрона. Иногда попадались им и другие животные – озорные еноты, пучеглазые совы и даже целая волчья стая. – Разве он не должны напасть на меня? – спрашивал мальчик, оглаживая мордочку волка, дружелюбного, будто домашняя собака. – Пока ты под моей защитой, никто здесь не посмеет обидеть тебя. Или же поплатится за это жизнью, – твердо произнес мужчина, заставляя Ники разомлеть от сокрытой в его обещании силы. Лесной царь, как и в первую их встречу, всячески баловал своего юного спутника всякими вкусностями: ароматными, приготовленными на костре грибами и каштанами, сладчайшими ягодами, однако особым деликатесом были его истории. Своим мягким, завораживающим голосом рассказывал он о Робине Гуде и его храбрых разбойниках, грабящих негодяев и раздающих деньги бедным, о краснокожих индейцах с разрисованными лицами, стреляющих ядовитыми стрелами, о влюбленных, коротающих часы под кроной развесистого дуба и поющих песни о любви. Все, что когда-либо случалось в любом лесу на Земле было ему известно. – Должно быть, тебе довелось завести столько интересных знакомств, – мечтательно протянул Ники, когда они сидели на усеянной разномастными цветами полянке почти у самого пруда. Лесной царь отрицательно покачал головой. – Обычно я не ищу компании людей. Я предпочитаю молчаливо наблюдать, а не вмешиваться. Насколько же невыносимо одинока такая жизни – век за веком не обмолвиться ни с кем ни словом. – И потому у тебя нет имени, – с щемящей грустью в душе произнес Ники: отчего-то на глаза у него наворачивались предательские слезы. – Тебя некому звать. Мужчина промолчал. Взгляд его, далекий и тяжелый, блуждал по едва колеблющейся водной глади. Мрачная истина повисла в воздухе, словно лезвие готовой вот-вот сорваться гильотины. – Я придумаю тебе имя. Самое чудесное, что есть на этом свете, – отринул младший было завладевшее им уныние, принявшись перебирать варианты, и один из них сразу полюбился ему пуще прежних. – Сонхун. Так тебя будут звать. Как дуновение ветра средь высоких ветвей или шелест красочных осенних листьев. – Сонхун, – вдумчиво повторил за ним Лесной царь. – Раз мое драгоценное дитя того желает, то отныне это будет моим именем, – развернувшись к своему маленькому спутник, он нежно провел пальцами по его лицу, как делал это в моменты особого единения. –Слышать его из твоих уст кажется мне величайшим благословением. Их близость дурманила разум, разливалась по телу Ники жидким огнем, подталкивая вожделеть большего, и не находилось ни капли воли противостоять охватившему его греховному чувству. – Сонхун, Сонхун, Сонхун... – прошептал он с горячным придыханием и, ведомый неукротимым юношеским пылом, коснулся губ божества своими, тут же жалея о неосторожном порыве, страшась чужого гнева, однако мужчина лишь теснее прижал его к себе, отвечая на неумелый, но полный искренности поцелуй. Когда они спустя пару мгновений отстранились друг от друга, в бездонном, словно океанские глубины взоре Сонхуна плескалось нескрываемое желание. – То, как ты зовешь меня, должно стать молитвой, – мужчина вновь поцеловал его, теперь уже в заалевшую щеку. – Но все же из всех имен самое прекрасное досталось тебе, мой Ники. Тот же счастливо улыбнулся. В груди его пышным садом расцветала влюбленность, неуместная и неправильная с точки зрения христианской морали, влюбленность в мужчину, влюбленность в существо вечное и потустороннее. Впрочем, разве имели все эти нюансы хоть малейшее значение, если божество разделяло его страсть? Что им пекло ада, когда пожар, разгорающийся меж ними, был гораздо жарче и порочнее.***
С тем, что большую часть свободного времени Ники теперь пребывал в лесу, их общение с Джейком, раньше бурное и продолжительное, свелось к спешным приветствиям и коротким фразам, что его друга, разумеется, не устраивало. – Думаешь, я не вижу, что стоит только матушке отвернуться – и ты на всех парах мчишься в чащу? – допрашивал он юношу, подловив того после окончания утренних уроков. – И возвращаешься лишь к ужину. Чем ты там таким интересным занимаешься целыми днями, что напрочь про меня позабыл? Ники сконфуженно опустил голову: ему было совестно за свое пренебрежение Джейком и их давней дружбой, однако поведать причинах своих исчезновений не мог. – Я... просто гуляю. Слушаю пение птичек, собираю ягоды, – уклончиво ответил он, надеясь, что приятель на том успокоится, но тот будто бы раззадорился только сильнее. – Ты совсем не умеешь врать, – раздраженно заметил он, но затем внезапно смягчился и ласково потрепал юношу по волосам. – Впрочем, эта черта хорошего человека, – он заключил его влажные от переживаний ладони в свои. – Ты же знаешь, что ты мой лучший друг, и твое благополучие для меня первостепенно, а лес – место опасное. Думаю, мне лучше будет предупредить твою матушку о том, что ты туда ходишь... Нутро Ники вмиг обледенело от ужаса, ведь стоит матери прознать о его похождениях – и он окажется под домашним арестом до конца каникул и не увидит дорого его сердцу Сонхуна. Джейк поступал не слишком честно, шантажируя его, но и он, несмотря на связывающую их дружбу, не был с ним искренен. – Не надо. Не говори ей, – пробурчал он, думая, как подступиться к рассказу. – Дело в том, что... я познакомился кое с кем. – С кем же? – нахмурился Джейк. – С девчонкой какой-нибудь? – Нет, конечно. Это мужчина... – поторопился разъяснить Ники, чем отчего-то только усилил возмущение друга. – С мужчиной? И чем же вы там в лесу занимаетесь? Устраиваете тайные свидания? – Джейк гневно прищурился, уши его запылали от едва сдерживаемой ярости, причин которой юноша не понимал и на которую ему лишь хотелось огрызнуться в ответ. – Даже если и так, то тебя это не касается. – А по-моему, касается самым непосредственным образом, – настаивал на своем старший. – Ты ведь сейчас к нему собирался? – он достал из кармана жилетки позолоченные часы, подарок отца, с которыми никогда не расставался – Время до обеда еще есть. Пойдем вместе. Я хочу с ним потолковать. Что и говорить, затея Ники не обрадовала. Джейк и в школе всегда вел себя по отношению к нему крайне собственнически, упорно отваживая желавших пообщаться с ним ребят под предлогом их «неблагонадежности», однако другом он был хорошим и всегда вставал на сторону товарища, если случались конфликты. Поэтому и нынешнюю его настойчивость, Ники, скрипя зубами, списал на попытку его защитить. – Мы можем пойти вместе, но, уверен, мой друг сегодня не придет, – понуро пробурчал юноша. Навряд ли нелюдимый Лесной царь явит свой лик перед посторонним. Остается лишь уповать на то, что Джейк, будучи натурой вспыльчивой, не разозлит могущественное божество неосторожным словом или делом. Впервые с моменты их знакомства с Сонхуном чаща не встретила Ники радушием, не расступилась перед ним, приглашая войти, но и не препятствовала, словно ощущая в нем «своего». Его друг же запинался о каждый торчащий из земли корень, цеплялся рубашкой за каждую ветку, отчего недовольно пыхтел и ругался себе под нос. – Ну и где же он? – пробурчал Джейк, когда они дошли до небольшой, поросшей ромашками полянки. – Или, может, это не то место, где вы условились встретиться? Ники равнодушно пожал плечами. – Я же говорил, что он сегодня не придет, – он намеренно смягчил голос, надеясь умаслить друга поскорее уйти. – Да и о чем вам болтать? Он мне просто знакомый. Рассказывает мне про птиц и про цветы, – юноша выдавил из себя слабую улыбку и упрашивающе цепляя собеседника за рукав. – Пойдем уже. Искупаемся в речке перед обедом. Джейк задумчиво закусил губу, разрываясь меж соблазнительным предложением младшего и желанием все-таки вывести подозрительного визитера на чистую воду. – Хоть ты и уверяешь меня в его благопристойности, ваши встречи здесь, в уединении, навевают мысли о том, что намерения у твоего знакомого рискуют оказаться недостойными. Разве могу я позволить кому-то воспользоваться наивностью моего дорого друга? – он притянул Ники к себе, по-хозяйски устроив руку на его талии. – Не может быть добрых умыслов у того, кто скрывается в лесной глуши. Поэтому вашему общению до́лжно прекратиться. Все внутри юноши сжалось от неловкости и неудовольствия от их внезапной близости, от чужого влажного дыхания на своем лице, однако попытка отстраниться привела к тому, что Джейк схватил его еще крепче. – Что ты делаешь? – возмущенно выдохнул Ники, ощущая ладони старшего на своих бедрах. – Отпусти меня! Тот лишь насмешливо прыснул. – Перестанешь видеться с ним – и я пообещаю не рассказывать матушке о твоих тайных похождениях, – еще раз с силой сжав его ягодицы, он, наконец, выпустил мальчишку из своих объятий, так, что он, пошатнувшись, чуть не свалился на землю. – Ты меня понял? Ники, раскрасневшийся и встрепанный, только слегка кивнул, боясь продолжения экзекуции. Он вдруг почувствовал себя премерзко, будто чужие прикосновения покрыли его тело толстым слоем грязи, и как не оттирай кожу мочалкой, они все равно не отмоются, запятнав его стыдом и пороком. Еще ужаснее было, что Сонхун, которому было ведомо все происходящее в лесу, наверняка наблюдал за сей нелицеприятной сценой и теперь думает о нем невесть что. Ники стиснул зубы, стараясь не расплакаться от накатившего на него отвращения. – Чудесно, – Джейк довольно улыбнулся. – Тогда пойдем отсюда скорее. Обратный путь был к ним не милосерден: порывистый ветер гудел кронами деревьев, осыпая их листвой и мелкими шишками, грозно каркали рассевшиеся на ветвях вороны. Лесной царь являл им свой гнев. Выйдя к опушке, Джейк полез в карман, дабы проверить оставшееся до ланча время, и, пошарив в нем, громко выругался. – Черт! Я часы потерял. Наверное, обронил где-то в лесу. Отец мне голову открутит! – Можем поискать, – без какого-либо воодушевления предложил Ники, еле сдерживая злорадную ухмылку: пусть потеря дорого предмета послужит его уже бывшему приятелю наказанием за дурное поведение и домогательства. Джейк нервно застучал ногой, размышляя, как лучше поступить. – Нет. Сперва пойдем на обед, а после тщательно все обыщем. И ты, – он ткнул пальцем в плечо младшего, – не смей отлынивать. Это по твоей вине мы отправились сегодня в лес. Однако судьба распорядилась так, что, едва поклевав приготовленное на обед рагу, Ники был оставлен дома по распоряжению матушки. – Нечего тебе шататься с Джейком не пойми где. Этот вечер проведем в кругу семьи, – строго произнесла она, видимо, ожидая бурного сопротивления от любившего носиться по окрестностям мальчишки, но не встретив оного, чуть улыбнулась и погладила сына по взъерошенным волосам. Ближе к шести они поужинали вкуснейшей запеченной рыбой, а затем разместились в просторной гостиной, слушая музицирующую на пианино сестру. Даже отец Джей оставил свою обычную серьезность, пританцовывая под особенно задорные мелодии. Подобные светлые, теплые, полные звонкого смеха моменты напоминали Ники о том, что несмотря на различия интересов и мелкие ссоры, он все же очень любит свою семью и очень дорожит ею. Лишь произошедшее между ним и Джейком не давало сполна насладиться царящей вокруг беззаботной атмосферой. Сегодня, к величайшему счастью, повторного рандеву с ним удалось избежать, но что, если тот не сдержит обещания и расскажет матушке про его визиты в чащу? И Ники больше не доведется увидеть своего возлюбленного. Сердце юноши сжалось от нестерпимой боли. Он проклинал Джейка за подлое предательство, за грязные, пошлые прикосновения и пропитанный похотью взгляд. Вдруг Сонхун подумает, что между ними что-то есть и сочтет его изменником? Нет, Ники не допустит этого. Он завтра же первым делом побежит в лес, объясниться с ним, утонет в его ласковых объятиях, и все обязательно снова станет хорошо. Утром его ни свет ни заря разбудила Карина, побледневшая и с раскрасневшимися от слез глазами. – Джейк, он... – ее голос дрожал. – Он мертв. Сунулся зачем-то вчера в лес, его весь вечер искали, и вот недавно нашли... Змея укусила, и насмерть, – она зашлась новым жалобным всхлипом. Ники ошарашенно уставился на нее, не решаясь ни пошевелиться, ни вымолвить и слова, словно бы неспособный уразуметь весь ужас, всю трагедию внезапно свалившейся на него новости. Карина, видимо, ожидавшая от брата более бурной реакции, надрывно вздохнула и, манерно прижав платочек к губам, убежала прочь из комнаты, оставляя младшего наедине с его мрачными мыслями. Без сомнения, Джейк отправился в лес, дабы найти потерянные часы, однако вместо них отыскал неминуемую гибель от ядовитых змеиных клыков. Не по приказу ли могучего Лесного Царя гадюка избрала именно его в качестве своей жертвы? И часы он выманил у него специально, чтобы завлечь обратно, в дремучую, непроходимую чащу, в свои безраздельные владения, схватить цепкими, изломанными когтями ветвей и, отравив, позволить медленно умирать, пока ищущие его родители без толку блуждают по воздвигнутым божеством древесным лабиринтам. Невообразимая, сокрушительная жестокость. Ники резко одернул себя, стараясь не давать волю грозившему разыграться воображению, ведь Сонхун был настолько добр и участлив к нему, что представить его, свершающим столь беспощадное убийство казалось невозможным. Днем они всей семьей навестили дом Джейка, чтобы выразить соболезнования его матушке и проститься с покойным перед тем, как его увезут в город для официальной церемонии похорон. Ники смотрел на его побледневшее, осунувшееся лицо, со священным страхом осознавая скоротечность и мимолетность человеческого бытия. Еще вчера Джейк жил и дышал, а сегодня уже распростерся на ложе недвижным трупом, и пусть их последняя встреча была далека от приятной, такой плачевной участи младший ему не желал. До леса он смог добраться лишь на закате, беззвучно выскользнув из спальни после того, как изможденные домочадцы улеглись спать. Душу его бередила тревога, невольно чуть отступившая, стоило ему только увидеть Сонхуна, сидящего на большом, обросшем мхом пне. – С самого утра я жду тебя, мое прелестное дитя, – произнес он, касаясь руки юноши трепетным поцелуем. – Мне невыносимо так долго находиться без твоего общества. Ники мягко погладил мужчину по волосам, тая от звучащего в его голосе тепла, соблазняющего отложить тяжелые разговоры на потом. И все же не обсудить случившееся не позволяла младшему совесть. – Полагаю, вчерашний вечер вместо меня тебе скрасил мой друг Джейк. Вот только для него твоя компания оказалась смертельной. Плечи Сонхуна мгновенно напряглись, а в темных, словно беззвездная ночь глазах, воспылал гнев. – Этот гадкий подонок... – процедил он. – Меня поражает, что после всех тех мерзостей, что он делал, ты зовешь его другом. В ответ на его отчасти разумный упрек Ники насупился и скрестил руки на груди. – Я не знаю, что нашло на него тогда. В школе он всегда помогал мне, первым вставал на мою защиту. Сказанное им было чистой правдой, и он искренне недоумевал, отчего в поведении Джейка резко произошли столь разительные перемены. Впрочем, он всегда нетерпимо относился ко всем иным его знакомым и скалил на них зубы с такой неугасимой злостью, будто он ему не платонический друг, а нечто большее. – Не заботой о тебе он руководствовался, а преследовал собственные низменные желания, – вторил его умозаключениям Сонхун, намеренный во чтобы ты ни стало уверить возлюбленного в правильности свершенной им кары. – Я признаю, что и сам разочаровался в его дружбе тогда, но неужели ты... убил его из-за этого? – голос младшего звенел неприкрытым сочувствием. Несмотря на неблаговидный поступок товарища, он жалел его и мнил гибель чрезмерной для него участью. Сонхун не удержался от легкой изумленной улыбки: юноша часто называл его добрым, однако сам во стократ превосходил его в этом качестве. Его чистое сердце цвело белоснежной лилией средь колких зарослей порока и уродства прочих людских душ, не тронутое ни их гнилыми помыслами, ни их низменными деяниями. – Он заслужил умереть лишь за один только пошлый взгляд в твою сторону. За его грязные прикосновения же я мог бы опутать его корнями и приказать волкам откусывать от него по кусочку, хотя и это не было бы достаточным наказанием, – холодно отчеканил мужчина. – Я и так проявил милосердие, даровав ему быструю смерть. – Помнится, ты говорил, что не судишь людей. – Не сужу, – согласился Сонхун, – если они не посягают на то, что принадлежит мне. Я существую уже много веков и видел то, что твой род назвал бы отвратительным, кровожадным, богохульным, но ничто из этого меня не беспокоит. Они могут хоть истребить, изничтожить друг друга в бесконечных войнах – я и пальцем не пошевелю. Однако стоит кому-либо причинить зло тебе или помыслить, что они имеют на тебя какие-либо права – и им не укрыться от моей ярости. Ники зарделся от смущения: к его собственному стыду, слова мужчины отозвались в нем затаенной истомой и вместе с тем неким беспокойным страхом. Они принадлежали не человеку, а тому, кто выше человека, и думать по-другому было опрометчивой ошибкой. Сейчас юноша отчетливо понимал, что перед ним божество, и что, смотря на его красивое лицо, он не должен забывать об острых, растущих из его головы смертоносных рогах. – Ты действительно Лесной царь. Властный и безжалостный. Мужчина чуть вздрогнул, будто возлюбленный нанес ему болезненный удар. – Только не по отношению к тебе, моя сладость, мое наивное, вешнее дитя. Я дорожу тобой, я жажду оберегать тебя, и лучше всего я могу сделать это здесь, в лесу, поэтому и не хочу, чтобы ты покидал моих владений. Что насчет того мальчишки... – Сонхун обхватил ладони младшего своими и горячо зашептал. – Отпусти я его – и он рассказал бы твоей матушке о походах в чащу, и мы бы не увиделись вновь. Верь мне, моя пташка, заглянув в его душу, я узрел лишь злобу, ревность и похоть. И Ники поверил, безоговорочно и беспрекословно, отринув гложущую нутро совесть. Пусть Лесной царь, как и любое древнее и могущественное существо, мог кроваво вершить свое правосудие, безразлично преступая через чужие жизни, с ним он был заботлив и ласков. – Разве могу я иначе? – смягчившись, он провел кончиками пальцев по щеке старшего, любуясь его утонченными чертами, и после оставил на его губах мимолетный, невесомый поцелуй. – Джейк оказался плохим человеком, и хотя меня печалит его смерть, он сам накликал ее на себя. Сонхун благосклонно улыбнулся, и лес вокруг просиял вместе с ним: разошлись было сгустившиеся на уже ночном небе тучи, обнажая серебристый лунный диск, столь яркий, что он почти обращал тьму в погожий день. – Забудь же о нем, душа моя. Вырви с корнем его неприглядный образ и все то дурное, что он привнес в твою жизнь, как вырывают проросшие в саду сорняки, ибо он не стоит и толики твоей грусти. Проведи эту сказочную ночь со мной, моя прелесть. Предложение звучало крайне заманчиво, ведь накануне им совсем не удалось насладиться друг другом, однако Ники не был уверен, что это возможно: – Я очень этого хочу, но мои родные... – Они не хватятся тебя до самого завтрака, – прервал его мужчина. – Посмотри, какая дивная погода сегодня. Почему бы нам не отправиться к озеру и не искупаться? – Было бы здорово! Я мечтаю об этом каждый раз, как мы к нему приходим, – глаза юноши загорелись по-детски искрометным восторгом. – Но разве вода еще не слишком холодная? –Только не для нас, мое дитя. Поднявшись, Сонхун взял юношу под руку, и по хорошо знакомой тропе они побрели к пологой части озерного берега. Умиротворяющую тишину леса нарушали лишь мерный стрекот сверчков и слабый, едва различимый ветерок, который Ники ощутил на своей коже, когда снял льняную белую рубашку и черные кюлоты, оставшись в одном исподнем. Он нерешительно переминался с ноги на ногу, не зная, стоит ли ему избавиться от одежды полностью. – Стеснение излишне, моя радость. Нет ничего постыдного в наготе, – успокоил его мужчина, и дабы подать пример, одним грациозным жестом скинул с себя плащ, являя взору раскрасневшегося партнера подтянутое стройное тело. Усилием воли преодолев смущение, Ники наконец стянул и нижнее белье, тут же ощутив на себе пристальный, полный вожделения взгляд. – Ты прекрасен. Я бы мог наслаждаться тобой обнаженным дни напролет, – чуть хрипло произнес Сонхуна, неспособный перестать любоваться столь желанным им юношей. – Пойдем же, моя пташка. Вода и в самом деле была теплой, что парное молоко: она будто сама несла мальчишку невидимым течением, и плыть оттого было легче легкого. Ники покружил немного неподалеку от берега, задорно барахтаясь ногами, а затем вернулся к стоящему рядом старшему. – Что же ты? Не будешь плавать со мной? – поинтересовался он и, не получив ответа, хитро прищурился. – Тогда мне придется обрызгать тебя. Надеясь, что тот не рассердится, Ники зацепил ладонью воду и осыпал его переливчатой россыпью капель. Вопреки ожиданиям, мужчина лукаво ухмыляется, очевидно, замышляя нечто недоброе. – И это ты называешь брызгами? Я покажу тебе настоящие брызги, – и по мановению его руки младшего накрывает поднявшейся из ниоткуда волной, заставляя того звонко засмеяться. Их водная баталия продолжалась еще пару минут, пока мокрый, заливающийся хохотом мальчишка не оказался в крепких объятиях Сонхуна. Влага крошечными бриллиантами застыла на его длинных ресницах, бледная кожа выглядела полупрозрачной в мягком свете луны, а темные волосы обрамляли лицо, словно дорогой шелк. – Сами небесные ангелы позавидовали бы твоей красоте, – восхищенно произнес Ники, любовно проводя пальцами по его мускулистым плечам и груди. – Они бесспорно позавидовали бы мне, – согласился мужчина, – потому что их райские сады никогда не знали того неподдельного, неисчерпаемого счастья, какое даришь мне ты, мое дитя. Он вовлек младшего в сладостный поцелуй, с каждым движением губ становившийся все глубже, несдержанней, тела их прижимались друг к другу все теснее, не в состоянии удовлетвориться лишь благопристойной близостью. Юноша чуть слышно застонал, когда соприкоснулся с горячей, возбужденной плотью старшего своей. – Как бы ни приятна была озерная прохлада, продолжать здесь нам будет не слишком удобно, – с этими словами Сонхун подхватил его на руки с такой легкостью, будто он был не тяжелее пушинки, и они, обнаженные, вышли из воды и двинулись сквозь густую чащу. Стройные ряды дубов расступились перед ними, открывая их взору небольшое маковое поле. – Как случилось, что ты не показал мне его раньше? – удивился Ники. – Сколько же здесь потаенных, запрятанных от глаз обычного человека мест! – Когда-нибудь я открою тебе все секреты этого старого, как мир, леса, и всех прочих лесов, что раскинулись на иных землях и континентах. Только позволь мне сделать тебя своим, – страстно зашептал Сонхун ему на ухо, и сейчас юноше и вправду не хотелось ничего больше, чем всецело принадлежать нелюдимому, жестокому, но бесконечно нежному с ним божеству. – Я и так весь твой, – ответил он, искренне имея это в виду, на что мужчина лишь чуть улыбнулся, очевидно зная нечто, что его юному любовнику было неведомо. Сонхун бережно уложил младшего на мягкий цветочный ковер, нависая над ним сверху и вновь припадая к нему поцелуями, лаская жадными губами тонкую шею, сминая ладонями упругие мальчишеские бедра и заставляя юношу ощутить патокой разливающуюся в низу живота истому. Он еще ни разу ни с кем не был близок, и его охватывает будоражащее волнение и вместе с тем отчаянное предвкушение собиравшегося произойти меж ними священного действа. – С самого первого дня, с самого момента нашей встречи я жаждал обладать твоим телом и твоей душой, – мужчина принялся оглаживать его возбужденную плоть, размазывая выступающую на бархатной головке смазку по всей длине, отчего Ники жалобно захныкал. – Желал возлечь с тобой, как вы, люди, ложитесь со своими возлюбленными, – он продолжил ласкать его еще чувственнее и настойчивее, наслаждаясь каждым слетающим с его приоткрытых губ всхлипом и возникающем на его красивом лице выражении чистого незамутненного удовольствия. – Мое прекрасное дитя, разреши мне испить тебя до краев. И юноша, не задумываясь, вручил всего себя без остатка. Он плавился, окутанный жаром умелых прикосновений, шире раздвигал ноги, дозволяя чужим пальцами проникнуть внутрь, дарить ему ощущения доселе неиспытанные и оттого еще более волшебные. Сонхун же, изнемогающий от пылающего в нем вожделение, лишь крепче прижал любовника к себе, дабы, наконец, толкнуться в жаркую, тесную глубину своим напряженным естеством. – Я буду нежно брать тебя, долго осыпать поцелуями самые сокровенные участки твоей кожи, а в иные ночи буду овладевать тобой, словно сорвавшийся с цепи зверь, словно волк, изголодавшийся по твоей сахарной плоти, – заверял он младшего, вбиваясь в него медленными, размашистыми толчками. – Моими стараниями ты будешь пребывать в вечной неге и беззаботной радости. Только стань моим навсегда, моя маленькая пташка. Ники, одурманенный похотью, мог лишь кивать, захлебываясь стонами, запрокидывая голову и мечтая, чтобы их соитие, абсолютный союз душ и тел, не прекращалось никогда. Кончая, он изгибается от пронзающей его молнией эйфории, орошая свой впалый живот вязкими каплями семени и чувствуя, как внутри него, пульсируя, изливается горячая плоть партнера. Кажется, что и лес исполняется блаженством вместе с ними: звучно щебечут птицы, кружатся в любовном танце стрекозы, яркие светлячки роятся в воздухе, оседая на ветвях, траве, изломанных рогах Сонхуна, создавая картину поистине сказочную и захватывающую. – Я думаю... что люблю тебя, – тихо признается Ники; щеки его украшены смущенным румянцем. Он не знает умеют ли божества любить, однако его юное, наивное сердце самозабвенно надеялось на взаимность. Мужчина мягко улыбается и убирая со лба младшего влажные пряди. – То, что я испытываю к тебе не облечь в слова. Человеческая любовь вспыхивает и гаснет от малейшего дуновения ветра, будто пламя свечи, мои же чувства корнями углубляются в землю и, надежно сокрытые от любых невзгод, будут жить вечно. – Моя любовь к тебе не угаснет, – заверил Сонхуна Ники, обиженно надувшись от подобного оскорбительного предположения. – Разве можно говорить такое? – А разве можно быть столь бесконечно очаровательным? – дразнит его старший, запечатлевая новые и новые поцелуи на его губах, шее, груди, чем заставляет возлюбленного звонко рассмеяться. И не было этой ночью зрелища более дивного, чем обнаженный юноша, разлегшийся средь кроваво-красного цветочного моря и грозный Лесной царь, одаривающий его трепетными ласками.***
Утро, с его слепящим солнцем и ясно-голубым небом, настало преступно быстро, и Ники, очнувшись от недолгого сна, наспех натягивал на себя одежду. – Тебе незачем покидать меня, мое дитя, – серьезно произнес наблюдавший за ним Сонхун. – Я накормлю тебя завтраком, а потом пойдем смотреть на молодых оленей: мое чутье подсказывает, что они пасутся на лугу неподалеку. – Я был бы рад, но моя семья бросится меня искать. Матушка сойдет с ума от беспокойства, особенно после того, что случилось с... – юноша осекся, не собираясь поднимать это тему снова. – Она точно разнервничается, – он чуть помотал головой, отгоняя нахлынувшее на него невыносимое желание остаться с возлюбленным. – Я буду ужасно скучать и вернусь к тебе, как только смогу. Обещаю. На миг взгляд мужчины помрачнел, однако затем он притянул младшего к себе, вовлекая того в чувственный поцелуй. – Из-за моей всеобъемлющей любви к тебе я подожду еще немного. Но мое терпение не бесконечно, дитя. Я слишком жаден, чтобы делиться, – слова его, будто бы несли в себе потаенную угрозу, впрочем, Ники слишком торопился ее заметить. Помахав Сонхуну на прощание, он помчался через лес, ощущая приятную слабость в ногах, вызванную томными ночными усладами. Добежав до усадьбы, он обогнул ее и зашел во двор через калитку для прислуги, собираясь прошмыгнуть в дом через заднюю дверь. Тем не менее, хитроумному плану его сбыться оказалось не суждено: в тени садовой беседки сидела Карина, которая, завидев брата, тут же окликнула его. – Скажи-ка мне, где это ты был в такую рань? – спросила она, оглядев юношу с некой рассеянностью. – Вон, и кюлоты землей попачкал. Ники прикусил губу, пытаясь придумать правдоподобное объяснение. – Я ходил ловить ящериц на холме. Ни одной не поймал, – слишком уж они прыткие, – он цокнул языком, будто сей факт его раздражал. – Не говори матушке, пожалуйста, а не то она будет ругаться. – Вроде взрослый мальчик, а забавы, как у сущего ребенка, – пожурила его Карина, хотя недовольства в ее голосе не слышалось, только усталость. – Матушке не скажу, ей и так сейчас не сладко. Юноша вздохнул с облегчением, но покидать сестру пока не спешил. – А ты чего тут сидишь одна? Читаешь? – он указал пальцем на закрытую книгу с торчащей из нее кружевной закладкой, близ которой разместилась чашка с остывшим чаем и блюдечко с нетронутым сахарным печеньем. – Не ешь совсем... Может, приболела чем-то? Девушка окинула его обеспокоенным взглядом, видимо, размышляя стоит ли делиться с несмышленым, по ее мнению, юнцом своими переживаниями. – Неспокойно отчего-то у меня на душе. Как кошки скребутся, – наконец, произнесла она. – Спала плохо, кошмары мучили всю ночь, а что снилось – вспомнить не могу. – Наверное, это из-за Джейка. Приключившееся с ним крайне печально и... – предположил самую очевидную причину мальчик, однако сестра помотала головой, и бледное лицо ее стало еще тревожнее. – Нет, тут другое, – пробормотала она. – Предчувствие, что случится что-то дурное. Что-то ужасное. Ники удивленно моргнул, совершенно не разделяя ее опасений. Наоборот, после того, как он обрел возлюбленного будущее представало перед ним исключительно в положительных тонах. – Дорогая моя сестра, – он обхватил ее руки своими, желая утешить. – Не терзайся пустой тревогой, ведь грядущего никто не ведает, значит, и волноваться о нем заранее не стоит. Посмотри, как чудесна погода сегодня, как заливисто поют птички. Когда нам наслаждаться жизнью, если не сейчас? Юноша тепло улыбнулся, и Карина, пусть и по-прежнему расстроенная, слегка просветлела. – В твоих словах, несомненно, есть доля истины, – согласилась она. – И все же пообещай мне, братец, что будешь осторожен и не угодишь ни в какую беду, – она вдруг стиснула его в крепких объятиях, что делала крайне редко. Они простояли так несколько секунд, пока Карина, не отпрянула и взяв со стола книгу, деловито зашагала к дому, напоследок бросив, что Ники перед завтраком обязательно нужно переодеться, потому что негоже пребывать в приличном обществе в грязных кюлотах. Ники показал ей вдогонку язык: пусть его сестра и была иногда невыносимой занудой, он все равно любил ее всем сердцем, как и прочих членов своей семьи. Дальше дни потекли быстроводной, но спокойной рекой, без каких-либо значительных происшествий или трагедий. До обеда Ники корпел над уроками, проводил время с семьей, а после несся в лес, где предавался с Сонхуном радостям и духовным, и плотским. Они гуляли, плескались в озере, занимались любовью, с упоением изучая тела друг друга. Мужчина часами не выпускал его из своих жадных до прикосновений рук, доводя мальчишку до полного изнеможения, сорванного от сладострастных стонов горла и дрожащих, ослабевших колен. Свидания их были полны воодушевления и неиссякаемой нежности, какая владеет двумя абсолютно и бесповоротно влюбленными существами. Однако от внимательного взора юноши не укрылось, что с каждой их новой встречей Сонхун становился все мрачнее, словно бы некая обременяющая ноша беспрестанно тяготила его. – Твоя серьезность тревожит меня. Что-то произошло? – взволнованно спросил Ники у старшего, который, казалось пребывал в глубокой задумчивости. Они вновь отдыхали на маковом поле, где им довелось познать друг друга впервые, разве что на этот раз алые цветы отцвели, и погода не ладилась: дул порывистый прохладный ветер, плотные, серо-фиолетовые облака затянули небо, грозясь разразиться проливным дождем, в воздухе пахло озоном. – Пришла пора тебе распрощаться с людской жизнью, мое дитя, и остаться здесь, со мной, – мужчина говорил мягко, и вместе с тем в голосе его звучала твердая, непоколебимая уверенность, будто решение было уже принято и оспорить его невозможно. Юноша ласково улыбнулся, стараясь игнорировать образовывающийся в горле нервный ком. – Разве плохо то, как мы живем сейчас? Я ведь прихожу к тебе каждый день, но и могу по-прежнему видеться с родными. – Этого недостаточно. Время для меня течет иначе, и те и без того короткие часы, что мы проводим вместе, обращаются для меня в мгновения. Да и тебе становится все сложнее покидать мои объятия. Все твое существо тянется к лесу, ко мне. Оно не лжет – твое место здесь. – Разумеется, я люблю тебя всем сердцем, и даже мысль о том, чтобы быть вдали от тебя причиняет мне невыносимую боль. Но также ранит меня и мысль о том, чтобы бросить семью. Мама, папа, сестра... они безумно дороги мне. Ты ведь понимаешь... – Ники умоляюще воззрился на него, однако во взгляде мужчины не было ни отклика, ни сочувствия. Дамоклов меч отчуждения навис над ними подобно искрящему молниями пурпурному небосклону. – Я не человек, не забывай. И подобные привязанности мне неведомы, – холодно отрезал Сонхун, напоминая юноше о своем происхождении. – Я забочусь лишь о тебе, мое возлюбленное дитя, лишь твое благополучие я желаю обеспечить, и в полной мере сделать это я могу только в пределах моих обширных владений. – Но разве мне что-то угрожает? – заупрямился младший, недовольно скрестив руки на груди, хотя намерение Сонхуна заботиться о нем во чтобы ты ни стало приятно согревало его мятущуюся душу. – Как же тот мерзкий парнишка? – мужчина презрительно сморщился: его передернуло даже от воспоминаний о Джейке. – Хотя он наименьшее из зол: люди так и норовят угодить в неприятности, придумать очередное опасное изобретение, развести в своих городах чумных крыс или развязать кровопролитную войну, обрекая свой вид на гибель от шальной пули или от острой шпаги. Да даже если и ничего из перечисленного мной не случится, то человек неизбежно умрет сам. Люди слабы, их бытие не более, чем краткая искра: загоревшись, уже в следующий миг она обречена угаснуть. Я не позволю этому произойти с тобой, моя драгоценная пташка, и оттого прошу тебя остаться в лесу, где уродливые костлявые пальцы смерти не коснуться тебя, – растолковывал Сонхун юноше очевидные ему самому истины. Мир таков, что не проявит ни доброты, ни милосердия. Он, словно хищник, ненасытный и необузданный, стремится только поглощать, тащить все сущее в землю, к своему пылающему ядру, и люди ему под стать – их стараниями распадаются империи и вымирают цивилизации. Его невинное и чистое дитя будет для них легкой добычей. – Все, что ты говоришь чистая правда, однако... Как я буду жить и здравствовать, зная, что мои родные тревожатся, ищут меня, что я причина их горького траура? Сердце мое не выдержит подобной муки. Ники, вопреки взывающей к наивности юности, прекрасно осознавал, что жизнь может быть тяжела, полна ужасов и ненастий, но все они меркли перед страхом потерять семью, пусть не идеальную, где-то немного чопорную, но, тем не менее, любимую. Сонхун же, не знавший тепла родственных связей, остался к его увещеваниям безразличен. – Они забудут. Людям свойственно забывать, – сказал он мрачно. – Подумай о том, что лето закончится, ты вернешься в Мюльхаузен, и нашим свиданиям придет неизбежный конец. Я знаю, ты любишь меня искренне, и потому будешь страдать, но в итоге память твоя изотрется, выцветет, будто оставленный на солнце лист. Моя печаль же по тебе не исчезнет во веки веков. Неужели ты этого хочешь? Не озвученные доселе опасения, будучи произнесенными вслух, вдруг стали явственнее, ощутимее, жаля будто беспощадная крапивная поросль. Ники стыдливо опустил голову, чувствуя, как на глаза ему наворачиваются горькие, безысходные слезы. Мысли о скором отъезде не раз приходили ему на ум, однако он упорно гнал их прочь, не желая портить их любовную идиллию тоской и самонадеянно ожидая, что решение, словно по мановению волшебной палочки, возникнет само собой. Ах, как же сокрушительно он ошибался!.. – Нет, конечно, нет. Ты подарил мне столько счастья, что меньше всего я хочу причинить тебе боль, – пролепетал он, смахивая предательски стекающую по щекам влагу, и спустя мгновение ощущая ласковые прикосновения старшего к своему лицу. Сонхун аккуратно приподнял его подбородок, заставляя их взгляды столкнуться. – Тогда не покидай меня, и, клянусь, я окружу тебя еще бо́льшим счастьем. Ты не будешь знать ни грусти, ни нужды. Я покажу тебе леса по всей земле, раскрою все их самые сокровенные тайны, познакомлю с самыми диковинными животными. Ты станешь моей лесной нимфой, моим возлюбленным принцем, и под моей защитой даже смерть на сможет забрать тебя. Где-то в вышине раскатисто грянул гром. Молния острым клинком рассекла тучи. Начался крупный, по-летнему теплый дождь. И в такие великолепные августовские дни случаются ужаснейшие из трагедий. – Я не смогу остаться с тобой, – сипло произносит Ники, каждое слово раздирает ему в кровь горло, овивает шипами шею, сдавливая, не позволяя дышать. – Я очень люблю тебя, но я не могу. Слезы ручейками струятся по его лицу, и больше он не предпринимает попыток их утереть. Тело юноши немеет, теряет способность двигаться от поглотившей его едкой щемящей боли, внутри от нее становится тесно, так, что кажется, будто легче вскрыть грудную клетку и вырвать к чертям трепещущее и все еще самозабвенно любящее сердце. Не будь он столь привязан к мирской, человеческой жизни, к семье, то без оглядки отринул бы всех и вся, дабы никогда не покидать крепких объятий возлюбленного, но он слаб, безбожно слаб. Должно быть, Сонхун жалеет, что выбрал именно его. Лесной царь хранит молчание. Его губы сомкнуты в тонкую линию, скулы напряжены, глаза, в иные часы столь выразительные и полные чувства, ныне горят яростью и отчаянием. Вновь ударил в свой зловещий набат гром, и Ники малодушно понадеялся, что следующая озарившая небо вспышка милостью божества принесет ему гибель и освобождение от страданий. Однако, вопреки ожиданиям, всякий гнев вдруг исчез с лица Сонхуна, и черты его исполнились умиротворением, будто некое важное решение было принято, и им он более, чем удовлетворился. От недавней непогоды тоже не осталось и следа: облака расступились, и солнце опять засияло, согревая теплыми лучами заплаканного юношу. – Я люблю тебя, мое дитя, и желаю тебе только счастья. И я тебе клянусь, что именно его ты и обретешь, – наконец, промолвил мужчина. – Прошу, проведи со мной этот бесконечно печальный день, дабы наделить его хоть толикой радости. А как только ты захочешь уйти, я отпущу тебя без промедлений. Слова старшего не принесли Ники облегчения, лишь новую волну беспросветной тоски. – Я не заслуживаю твой доброты, – прошептал он. – Вплоть до окончания лета я буду приходить к тебе постоянно. – Утри свои слезы, моя прелесть, – губы Сонхуна тронула ласковая улыбка. – Маки уже давно завяли, но я заставлю их расцвести для тебя, – и зеленеющее поле вокруг, напитанное его магией, окрасилось в алое, будто бушующее пламя, будто марево густой, свежей крови. Даже на рогах Лесного царя появились яркие соцветия. Мужчина сорвал цветок, необычайно большой и сочный, и протянул его младшему. Он тут же послушно вдохнул исходящий от него душистый, опьяняющий аромат, который, казалось, теперь распространился везде, окутывая его тончайшей пеленой сладостного дурмана. Влага в уголках его глаз высохла, терзавшая сердце нестерпимая боль стихла, а на душе воцарились небывалая легкость и всепоглощающая любовь к тому единственному, кто имел для него важность в этом мире. – Ты прав, нечего грустить, – Ники игриво улыбнулся, заправив красный мак себе за ухо. – Помнится, мы собирались смотреть на оленей. Сонхун, улыбнувшись еще счастливее, чем прежде, подхватил мальчишку на руки, укладывая его на цветочный полог, и коснулся его уст томным поцелуем. – Сперва я вожделею увидеть нагим тебя, мое драгоценное дитя. Для прочего у нас будет предостаточно времени.***
День, скрашенный забавами и страстными занятиями любовью промчался в одно мгновение, незаметно перетекая в теплый, ясный вечер, который влюбленные провели, наблюдая за узорами рассыпанных по черничному небу созвездий. Увлеченный рассказами Сонхуна о героях, давших им названия, Ники не торопился домой, утешаясь тем, что уж до завтра семья не должна хватиться его. В конце концов, может, он погрузился в чтение где-нибудь на чердаке или же, сморенный дурманящим запахом маков, к слову, по-прежнему витающем в воздухе, рано уснул, позволяя Морфею утянуть себя в свое царство. Мужчина тому был только рад, мановением руки сплетая для них просторный гамак из гибких молодых ветвей под кроной густых, развесистых дубов. Под мерный стрекот цикад и сверчков спалось необычайно сладко, и на следующее утро юноша обнаружил, что уже давно не ощущал такой бодрости. После аппетитного вида завтрака из жареных на костре яиц и запеченных яблок Сонхун предложил ему наведаться на покатые альпийские склоны, где даже в летнюю жару лежал чистейший белый снег. – Хорошо, но в скором времени мне нужно будет вернуться в усадьбу, – напомнил младший, скорее, обращаясь к себе, чем к своему спутнику, на что тот лишь неопределенно махнул головой. – Не прежде, чем мы отправимся в путешествие, мое драгоценное дитя. И способ, который мы для этого используем, я уверен, тебе весьма понравится, – он аккуратно взял юношу за запястье, и, к искреннему изумлению последнего, их тела вдруг стали невесомыми и понеслись куда-то с невероятной скоростью, пролетая сквозь древесные стволы. Ники, завороженный ощущением полета, звонко расхохотался, крепче прижимаясь к Сонхуну, и задорный смех его обратился гулом ветра и переливчатым пением птиц. Альпы надолго заманили влюбленных в свой снежный плен: несколько суток к ряду они играли в снежки, катались на санях и даже на настоящих оленях. Ночи же проводили в крохотной заброшенной хижине, которую своей магией Лесной царь превратил в уютное жилище. – Подобные дома не для обладателей рогов, – досадливо сетовал он, стараясь не задеть ими потолок, чем вызывал у младшего полную умиления улыбку. После морозных скалистых гор они очутились у прозрачных, словно зеркальная гладь швейцарских озер, среди захватывающих дух пейзажей, затем во Франции с ее душистыми лавандовыми плантациями, кустистыми виноградниками и изысканными винами. Путешествовали они и дальше, везде, куда простиралась чаща, безраздельным хозяином и господином которой являлся Лесной царь. Сперва перед каждым новым отправлением Ники уверял себя, что оно станет последним и после он всенепременно вернется домой, однако стоило ему только подумать о семье, как в нос ему ударял до боли знакомый приторно-сладкий цветочный аромат, отчего голова начинала противно ныть и не проходила, пока мысли о родном крае не покидали его. И, наверное, потому, все реже и реже юноша вспоминал о нем – дни его полнились событиями, прекраснейшими местами, Сонхун окружал его всевозможной заботой и любовью. О большем и просить было бы грешно. А дом... За пару недель или даже за месяц его отсутствия ничего не изменится: отец будет все также курить трубку, матушка – вышивать крестиком иконки, а сестра – читать бульварные романы. Зато сколько интересного он сможет рассказать им по возвращении, сколько бесчисленных красот и чудес описать! Они будут поражены его знаниям. Но это будет потом: сейчас же они с Сонхуном с истовым упоением предаются только друг другу. Вскоре умиротворяющие пейзажи старушки Европы сменили дикие африканские джунгли с прыгающими по веткам грациозными леопардами, которые становились ласковыми, будто домашние коты, стоило Ники почесать их за ушком, и с пестрыми гигантскими попугаями, умевшими говорить не хуже иных людей. За ними последовали тропические австралийские заросли, высоченные, стремящиеся в небеса американские секвойи, густые хвойные леса Альберты в далекой студеной Канаде и еще множество мест, услаждающих взор и чарующих душу. И Сонхун, его неизменный спутник, его Лесной царь, всегда был подле него, балуя сладчайшими яствами, рассказывая интереснейшие истории и одаривая любовью, страстной и неутомимой. Юноша был абсолютно и безмятежно счастлив. Конец августа принес в чащу аромат наступающей осени. Покамест едва ощутимый, он витал в воздухе нотками начинающей желтеть листвы, терпкой полыни и влажной от дождя почвы. Ники коротал время в ожидании возлюбленного, отлучившегося из-за пожаров где-то в глубокой тайге, играя с прыткими и юркими зайцами, гоняясь за ними меж деревьями. – А ну-ка иди сюда, проказник! – заливался смехом юноша, пытаясь догнать особо шустрого ушастика. – Я тебя все равно догоню, ты же знаешь! Он несся сломя голову, перепрыгивая через торчащие из земли корни, совершенно не боясь упасть, так как лес хранил и оберегал его, словно своего обожаемого ребенка. Заяц скакал все дальше и дальше, и когда Ники уже почти дотронулся до него рукой, выскочил из чащи на поросшую травой проселочную дорогу. – Эй, так нечестно! – остановившись у самой опушки, юноша шутливо погрозил ушастому кулаком и, опершись о ствол ясеня, попытался отдышаться после бурной погони. Чуть дальше за тропой виднелись несколько покосившихся, полусгнивших досок, очевидно, когда-то бывших оградой, еще дальше стоял заброшенный каменный дом. Второй этаж его был полуразрушен, из окон вились пышные заросли плюща, крыша веранды прогнулась, рассыпавшись вокруг пятнами бордовой черепицы. Дом производил угнетающее впечатление, и все же Ники не мог отделаться от ощущения, что где-то он уже его видел. Чем сильнее старался мальчишка отыскать сие обветшавшее забытое богом место в глубинах свое памяти, тем пуще путались его мысли, своевольные и непослушные, словно испещряющий гранитный фасад вьюнок, а воздух вокруг наполнился медовым, столь знакомым дурманящим ароматом маков. Усердно подавляя грозящую овладеть им головную боль, он блуждал по лабиринтам сознания, отчаянно пытаясь ухватиться хоть за какую-нибудь зацепку, приведшую бы его к истине. Ему представлялось знойное душистое лето, запах пожженной солнцем травы и свежей сахарной выпечки, ласковый шелест церковных книг, мелодичные беззаботные звуки фортепиано. Но кто же играет на нем? Это же Карина! Облаченная в голубое легкое платьице, она бойко ударяет по клавишам, напевая незамысловатую веселую песенку, и получается у нее настолько ловко, что даже мать отложила свою вышивку в сторону, а отец, хоть и по-прежнему поглощенный чтением газеты, стучит ногой в такт музыке. Ники охватило острое замешательство, ведь именно так он проводил иные вечер всего пару месяцев назад, каким же образом их семейная усадьбы могла прийти в подобное запустение за столь короткий срок? Ему необходимо исследовать дом, дабы во всем разобраться, однако прежде чем он успевает сделать хотя бы шаг за пределы опушки, деревья смыкаются пред ним, преграждая путь. – Тебе туда нельзя, – голос Сонхуна, хлестко разрезавший лесную тишину, заставил юношу резко обернуться. Мужчина стоял в паре сантиметров от него, на красивом лице его застыла граничащая с беспомощностью тревога, словно помедли он хоть на мгновение – и случилось бы непоправимое. – Почему? Это... это же усадьба моей семьи. Что там произошло? Все кажется заброшенным... – произнес младший, вновь непонимающе оглядываясь назад, где сквозь тонкие прогалы меж ветвей виднелось его летнее жилище, а затем недовольно сводит брови к переносице. – Это твоих рук дела, Сонхун? Древнее божество, очевидно, не особо жаловало людей, а потому вполне могло попытаться спровадить даже тех, кого его возлюбленный считал родными, но тот лишь отрицательно помотал головой. – Нет. Я не имею к этому отношения. – Тогда что же приключилось с домом? Кто мог сделать с ним такое? Сонхун на секунду задумался, выбирая наиболее подходящий ответ. – Время. – Время? – переспросил мальчишка удивленно, словно бы само понятие внезапно показалось ему смутным и чужеродным. Когда в последний раз он смотрел на часы? Когда заглядывал в календарь дабы узнать грядущее число или проверить даты церковных праздников? Припомнить ему не удавалось. – Да. Очень много времени, – подтвердил старший. – Оно укрепляет вековые леса, но губит человека и все, что им создано. Вторя его словам, заскрежетали всполошенные резким порывом ветра ветви, и примостившиеся на них черные, лоснящиеся вороны кинулись в рассыпную с противным кашляющим карканьем, окропляя землю водопадом зелено-охряных листьев – вестников скорой осени. Только сейчас Ники осознал, что наблюдал сию картину десятки, если не сотни, раз. Калейдоскоп сменяющихся сезонов, несущихся один за другим, превращающих месяцы в годы, годы в декады, которые он провел, предаваясь любовным утехам и напрочь позабыв о ждущих его дома родных. Он обещал Сонхуну день, а мужчина украл его на целый век. Однако можно ли назвать это кражей, если тот, кого воруют сам хотел быть украденным, и заточение уподобилось отдыху в блаженный райских кущах? – Ты обманул меня, – Ники намеревался звучать зло, но голос его предательски дрожал, и сам он едва сдерживался оттого, чтобы горько расплакаться. – Околдовал маковым дурманом, зачаровал медовыми речами. Клялся отпустить, как только попрошу, но не сдержал слова. Сонхун тяжело вздохнул, очевидно, задетый сказанным. – Ты не просил отпустить тебя. Ты хотел странствовать со мной, повидать самые потаенные, сокрытые от чужих глаз уголки этого мира, пробовать разные блюда и летать меж пышных древесных крон, будто птица. Ты желал слушать мои истории об отважных путешественниках и о лихих разбойниках, желал целовать мои губы, стонать от наслаждения в моих объятиях, и я претворил твои самые сокровенные чаяния в жизнь, мое прекрасное дитя. Я обещал счастье и подарил его тебе. Подарил его нам. Ники не хотелось слушать его, внимать его увещеваниям, потому что все сказанное им было чистейшей, неопровержимой правдой. – Да, но какой ценой? – мальчишка сорвался на хриплый крик. – Заставив меня позабыть о семье, покинуть их. Сколько беспокойств и страданий они наверняка натерпелись из-за моего внезапного исчезновения! А теперь... теперь они мертвы. Мертвы... и вся та радость, что мы могли разделить гниет вместе с их погребенными в земле телами, – истощенный эмоциями он рухнул на колени, упершись ими в сухую, твердую почву, и повалился бы на нее целиком, если бы не Сонхун, во мгновение очутившийся рядом и подхвативший его обессилившее, ставшее, что вата, тело. – Зато жив ты, Ники, – горячо прошептал мужчина. – Ты мог бы быть, как они – прах и тлен, но я уберег тебя, мое дитя. Сохранил румянец твоих щек, блеск лучезарных глаз, трепетное биение сердца, – он ласково провел ладонью по влажному от выступивших слез лицу младшего. – Здесь, в лесу, ты будешь жить вечно, моя сладость. Плечи мальчишки сотрясались от сдавленных, истеричных рыданий, он должен был оттолкнуть лжеца, отвращенный его прикосновениями, однако вместо этого он вожделел утонуть в его объятиях, испить нектар утешения с его мягких бледных губ. Ягненок, ищущий спасения в волчьей пасти. Любовь вросла в него столь крепко, что даже острый топор предательства был не в состоянии подрубить ее прочный ствол – лишь оставить глубокие кровоточащие рубцы. – А что, если я захочу уйти? – наконец, спросил он, тут же ощутив, как Сонхун напрягся и похолодел, словно бы даже мысль о подобном причиняла ему невыносимую боль. – Рассыплешься в пыль, – процедил он холодно. – Смерть возьмет свое. Ники печально улыбнулся. Исход оказался вполне предсказуем и справедлив. Мертвое к мертвому. Может, на том свете он хотя бы сможет воссоединиться со своей семьей и вымолить у них прощение за свершенные грехи. – Я не позволю тебе совершить это, – проследив ход его мыслей, отрезал старший. – Я – Лесной царь, и ты принадлежишь мне. С того самого момента, как ты впервые вступил в мои владения, как заговорил со мной, как подарил мне свою солнечную улыбку. Я люблю тебя и не могу отпустить, ни тогда, ни сейчас. Юноша всхлипнул, ураган противоречивых чувств разрывал его на куски, и он вцепился дрожащими пальцами в плащ возлюбленного, дабы окончательно не потерять самообладание. – Я люблю тебя, Сонхун, но разве... разве могу я остаться здесь после того, как узнал правду? Она станет глодать меня изнутри, отравлять каждый мой день, каждый вздох виной и сожалениями. Я буду страдать сам и принесу страдания тебе, а это истерзает мою душу в клочья. Несколько мгновений мужчина буравил его пристальным взглядом, наполненным яростью, агонией и какой-то вечной, беспросветной тоской, а затем лицо его приобрело выражение спокойное и умиротворенное. – Я обещал, что ты будешь счастлив, моя прелесть. И я исполню клятву даже против твоей воли, – произнес Сонхун нежно, крепко стискивая плечи младшего. – Сейчас уже конец августа и все же... Ники испуганно дернулся. Глаза его расширились от удивления, а в нос ударил знакомый елейно-сладкий запах, возвращая его на множество лет назад, когда он, совсем как сейчас, намеревался покинуть своего возлюбленного. Разум его затуманился, и не мог он уже вспомнить ни отчего дома, ни дорогой семьи, ни причины их с Сонхуном ссоры. Мальчик поднял голову и тепло улыбнулся. На ветвистых, искривленных рогах Лесного Царя расцвели сочные алые маки.
