~
15 февраля 2025 г., 17:22
Копьё крови пронзает грудь чудовища, в то время как Мидей уворачивается от стрелы, выпущенной из лука. Мгновением позже, сзади раздаётся глухой удар — огромный клинок разрубает лучника пополам, не дав тому выпустить следующую стрелу в Наследника Кремноса. Фаенон выходит из-за спины чудовища, улыбаясь Мидею:
— Теперь счёт снова равный.
Мидей едва не фыркает, но сохраняет самообладание, лишь кивая в знак признания. Его янтарные глаза пылают огнём, который всегда вспыхивает в них, когда они противостоят силам зла, угрожающим невинным... пока они ведут счёт убитым.
Фаенон уже знает все выражения лица Мидея — он видит, как его глаза горят особенно ярко, когда перед ними творения Никадора.
И всё же, несмотря на бушующие внутри эмоции, Мидей сохраняет холодную голову — одна из тех черт, которые Фаенон ценит в нём больше всего. (Если, конечно, есть хоть что-то, чем он не восхищается в Мидее…)
— Идешь за мной по пятам, забирая тех, кого мог бы убить я… Но эти две тропы — отличная возможность разделиться и посмотреть, кто убьёт больше сегодня, — говорит Мидей.
Его голос холоден, но в нём звучит тихое пламя, жажда уничтожить чудовищ. А ещё — знакомый соревновательный дух, его стремление превзойти Фаенона. Они оба знают, что будет дальше: два вихря ярости пронесутся по полю боя, сея смерть среди врагов, а затем, едва переводя дыхание, перепачканные в крови, они встретятся вновь, чтобы сравнить, кто оказался быстрее и беспощаднее. И, вне зависимости от того, у кого окажется больший счёт, ни один не согласится признать поражение.
— Придётся поторопиться, — начинает Фаенон, зная, что его лёгкая насмешка (которая для него самого никогда не была бы настоящей) надавит на нужные точки Мидея.
— Если я доберусь до главного зала первым, то уберу всех монстров и там.
Закончив, он улыбается игриво, его небесно-голубой взгляд сверкает жизнью. Он бросает самодовольную ухмылку в сторону Мидея (прекрасно осознавая, что позже может выслушать за это во время их личных встреч — когда Мидей сотрёт эту ухмылку с его лица, а Фаенон будет бороться с желанием не подавиться от…)
...и тут же бросается к левому крылу, чтобы добраться до монстров как можно быстрее. Фаенон давно понял: сколько бы он ни старался, обогнать Мидея в этих соревнованиях почти невозможно. (Это возможно лишь в одном случае — если Мидей сам позволит Фаенону обойти его.)
Глядя, как тёмно-синий плащ исчезает за углом, Мидей позволяет себе тихий вздох и лёгкую улыбку. Он бы никогда не подумал, что его сердце все ещё способно чувствовать это тепло. Даже после долгих столетий, которые его жизнь превратила в бесконечную, скучную трагедию. Подлинная доброта Фаенона, его нескончаемое обожание (к которому, без сомнения, Мидею понадобилось время, чтобы привыкнуть), яркое пламя, которое исходит из глубин души этого молодого человека, — всё это, и то, как Фаенон снова и снова бросает ему вызов...
Если есть хоть что-то, ради чего стоит переживать тысячи смертей и терпеть агонию, что сопровождает его силу и битвы, которые Мидей способен вынести, так это ради человечества. Чтобы превратить мир в место, где не существует бессмысленной бойни, где люди могут жить в мире, где младенцев не выбрасывают из страха, что однажды они потребуют своё законное право по рождению.
Если его "миссия" — это пазл, то Мидей верит, что Фаенон — один из последних кусочков, необходимых для достижения успеха. Мидей, вероятно, сделал бы всё возможное, чтобы помочь ему и работал бы ради общей цели, даже если бы Фаенон не удостоил его ни взглядом... Но этот сценарий никогда не станет реальностью.
Ненавидя проигрывать в чём бы то ни было, Мидей, позволив себе мгновение сентиментальности наедине с собой, ускоряет шаг, бросаясь в правое крыло здания. Там он намерен прорваться через монстров и прибыть в главный зал раньше Фаенона.
До Охемы остаётся совсем немного. Святой город потерял связь с одним из последних племён, живших в сельской деревне, где они продолжали вести охотничий образ жизни, сохраняя связь с природой. Они ещё не были готовы отказаться от этого уклада, но новая волна монстров вынудила их покинуть свой дом. Они подали сигнал бедствия, прося о помощи, и отправились в сторону Охемы.
Златиусы решили, что будет лучше, если Фаенон и Мидей отправятся помочь племени. К моменту их выдвижения племя уже было вынуждено искать убежище в одном из полуразрушенных древних каменных зданий, стоявших на заброшенной окраине Янусополиса.
Мидей уничтожает монстров с филигранной точностью, его удары резки и безупречно направлены. Он не промахивается, не колеблется, его кровавое оружие проходит сквозь врагов, не оставляя им шанса. Мидей даже не оглядывается, чтобы убедиться, что те действительно мертвы — он знает это наверняка.
Коридор древнего здания в Вечной Ночи разрушен и покрыт следами коррозии. Из-за пролома в полу Мидею приходится сделать небольшой крюк, поднимаясь по лестнице, чтобы снова выйти к главному залу. Он сомневается, что Фаенону не попались подобные препятствия.
Либо левое крыло оказалось настолько переполнено монстрами, что Фаенон так медленно пробивается сквозь, либо ему пришлось искать длинный обходной путь, чтобы обойти разрушенный участок коридора... Так или иначе, Мидей прибывает в зал гораздо раньше. На пути от их разделения с Фаеноном он собрал почти два десятка эмблем, и всё же не может назвать своё продвижение быстрым — по крайней мере, не по собственным стандартам, которые всегда были высоки, как небо. Недосягаемы для простых смертных, что ходят по этой земле. Недосягаемы даже для бессмертных.
Красные татуировки на коже Мидея начинают светиться, когда он призывает больше своей крови, чтобы острыми копьями пробить насквозь группу монстров, что с опозданием поворачиваются к нему. Их каменные тела поднимаются медленно, и Мидей понимает причину этой задержки.
В центре зала находятся трое людей: женщина, ребёнок и мужчина... но живы лишь двое.
Воин из кочующего племени сделал всё возможное, чтобы защитить других, но теперь его изувеченное тело безжизненно лежит между выжившими и группой монстров.
— Выбирай себе достойного противника, безбожная тварь! — громко бросает Мидей, стремясь привлечь внимание всех созданий Никадора, чтобы отвлечь их от тех, кто не может защитить себя.
Группа монстров насчитывает четверых, и теперь все они разом бросаются на Мидея. Уклоняясь от самых тяжёлых атак — потому что он может выдержать смертельный удар и подняться, но на это потребуется время, которое враги могут использовать, чтобы навредить беззащитным, — Мидей пронзает грудь лучника своим копьём, одновременно вызывая шип из-под земли, который пробивает череп монстра, пытавшегося напасть сбоку.
Быстрый, точный, смертоносный — меньше чем за минуту Мидей выходит победителем. Алые капли стекают по его обнажённой груди (это всего лишь царапина и обычное последствие применения его сил), он стоит, возвышаясь над четырьмя павшими монстрами. В это время он замечает женщину и ребёнка, которые отступают к противоположной стене, пытаясь укрыться. Однако, обернувшись, Мидей видит, как из-за упавшей колонны к ним приближаются ещё двое монстров.
С кинжалом в руках женщина становится между ребёнком и угрозой. Она дрожит, но остаётся твёрдой, приказывая мальчику бежать. Тот подчиняется... но один из монстров бросается следом. Перепрыгнув через женщину, каменное создание устремляется к кричащему ребёнку, в то время как другой монстр поднимает громоздкое оружие, чтобы обрушить его на женщину. Всё это происходит за долю секунды, разворачиваясь на глазах Мидея.
У него нет времени действовать максимально безопасно для тех, кто не может защититься. Призывая очередное копьё, Мидей метает его в монстра, угрожающего женщине, одновременно бросаясь на помощь ребёнку. Этот монстр быстрее и проворнее, чем те, с кем они обычно сталкиваются. Мидей мчится к мальчику, зная, что опаздывает.
За прошедший час, особенно после того, как он расстался с Фаеноном, Мидей слишком сильно истощил свои силы — теперь он просто не успевает призвать ещё одно копьё, чтобы метнуть его во врага до того, как тот достигнет цели. Не видя другого выхода, Мидей вкладывает всю свою мощь в прыжок —
— и оказывается как раз вовремя, чтобы оттолкнуть ребёнка и принять удар на себя.
Мальчик падает на землю, когда Мидей сбивает его с ног, а монстр пронзает грудь Мидея мечом из камня. Ломающиеся рёбра, хруст разрывающихся костей отдаются эхом в сознании, пока мышцы рвутся, а лёгкие пронзаются. С жутким, хриплым дыханием, предвещающим смерть, Мидей делает «последний» вздох, схватывая клинок меча и вырывая его из своей груди.
«Мёртв» — на мгновение. Затем, судорожный вдох — и снова «жив». Он никогда не умирает по-настоящему, но каждый раз ощущает боль и муки ранения и восстановления. Его разорванная кожа на груди закрывается, но ткани под ней требуют больше времени для заживления — времени, которого у Мидея сейчас нет.
Омытый своей кровью, слегка дрожащий от напряжения, Мидей вновь поднимается. Монстр оставил его, решив, что с ним покончено, но теперь вновь замахивается, готовясь нанести удар по ребёнку.
Краем глаза Мидей замечает, как Фаенон появился на другом конце зала: он сражается с двумя монстрами, которые пытаются преградить ему путь у входа в коридор. Осознавая, что сейчас только он один может совершить необходимое, и зная до боли знакомое горящее ощущение, от которого даже самые сильные падут на колени, умоляя о пощаде, Мидей вновь бросается к мальчику.
Схватив ребёнка и прижав его к своей правой стороне, Мидей становится живым щитом между ним и монстром. Он пытается уклониться от удара и наполовину успевает: острый край каменного меча лишь скользит по его боку, заставляя не до конца зажившие рёбра взвыть от боли. Мидей падает на одно колено, когда оружие снова ударяет его по бронированному бедру.
Монстр пользуется моментом: подняв меч высоко над головой, он готовится нанести сокрушительный удар… Но в тот же миг из ладони Мидея вырывается кристаллизованный шип, сотканный из его собственной крови, и пронзает голову монстра, глубоко вонзаясь в череп.
Камень трескается и осыпается: осколки в основном попадают в Мидея, лишь несколько долетают до мальчика, который теперь безудержно кричит. Пока не...
Кашель прорывается из груди Мидея, и брызги крови оседают на земле. Его янтарные глаза горят красным, кожа покрыта наполовину засохшей кровью, а метки на теле светятся. Мидей выглядит поистине устрашающе — и теперь ребёнок кричит и плачет уже из-за него.
Мидею требуется мгновение, чтобы осознать: ужас в глазах мальчика вызван именно его видом. Ребёнок бьётся и пытается вырваться из правой руки Мидея. Но его тело всё ещё балансирует на грани «смерти», исцеление не успевает идти с привычной скоростью, а сам Мидей слишком «жив», чтобы просто разжать руку и позволить ребёнку безопасно соскользнуть на землю.
Где-то на задворках сознания Мидей понимает, что Фаенон уже рядом и должен скоро подоспеть — возможно, даже помочь (будто бы Мидей так просто это примет) — но прежде, чем он успевает что-либо сказать или отпустить ребёнка, спустя мгновение после того, как замечает надвигающуюся опасность, в его плечо вонзается кинжал.
Идеальный бросок идеальным оружием — серебряное лезвие пронзает плоть, и Мидей замечает характерный глубокий оранжевый оттенок яда, принадлежащего племени, которое они пришли спасти.
Мидей роняет ребёнка, даже не успев этого осознать: мышцы теряют напряжение, его тело тяжелеет, и он падает на колени, ноги подгибаются под его весом. Нейротоксичный яд, парализующий и убивающий любое животное с пугающей скоростью, но разрушающийся при высокой температуре, чтобы мясо животного можно было есть. Этот яд могут использовать только те, кто прошёл множество испытаний и был признан достойным носить такое оружие.
Если бы Мидей был обычным человеком или животным, он бы уже упал замертво.
Но, к счастью, Мидей не может умереть.
Благословение и проклятие — Мидей жив, но яд и его воздействие заставляют тело молить о смерти.
Настоящая смерть, возможно, была бы милосердием; не раз за свою жизнь Мидей желал её, но этого ему никогда не удавалось достичь.
Каждый нерв в его теле пылает: словно он горит заживо, но огонь исходит изнутри. Голова грозит расколоться, и Мидей больше не может держать лицо невозмутимым. Он вздрагивает, стиснув зубы, ожидая, пока пройдут самые мучительные секунды. Тело обмякло, и он падает вперёд, достигая пика агонии — той точки, в которой он уже не должен быть жив. Где должен наступить конец, сознание Мидея угасает на долю мгновения. Полсекунды чистого небытия.
Иногда Мидей желает, чтобы не было даже этой краткой передышки. Чтобы не существовало этой крошечной паузы, где ничто не болит, — ведь она только усиливает ощущение боли, когда тело снова «воскрешается» и собирается по кускам.
Самое худшее проходит меньше чем за полминуты — яд всё ещё в крови, а боль всё ещё терзает, парализовав бы любого другого, но только не Мидея. Ведь у него было целое тысячелетие, чтобы привыкнуть к мукам. Поэтому он не сдаётся: сначала поднимается на одно колено, затем встаёт полностью.
Его сознание догоняет то, что подсознание уже уловило: ребёнок побежал к женщине, своей матери, чтобы укрыться. Она, в свою очередь, поняла почти сразу после того, как метнула кинжал, что её страх за сына — страх, что Мидей причинит ему вред, — был беспочвенным, иррациональным.
Мидей видел многое в людях. Он понимает, что порой страх берет верх над разумом, заставляя совершать поступки, о которых потом горько жалеют. Взбудораженный разум матери, стремящейся защитить своего ребёнка от покрытого кровью человека, только что перебившего монстров, с убийственным огнём в глазах…
Проглотив ком, которого не должно быть в его горле, Мидей старается не думать о своей собственной матери и о письме, что она оставила. Как наследный принц, он хорошо знает историю Кремноса… На долю секунды Мидей почти желает, чтобы яд довёл его до конца — как другой яд когда-то помог его матери достичь своего. Может быть, он бы пожелал этого… Возможно. Если бы только у него не было целей. И смысла в этом проклятом существовании.
Женщина, стоя на коленях, склонившись в самой уязвимой позе, осознав, что перед ней Мидей, и поняв весь ужас своего поступка, словно мантру, повторяет надрывным, полным слёз голосом:
— О, Наследник Кремноса, пощадите меня и моего ребёнка, умоляю, оставьте нам жизнь! Молю вас, мой господин, простите мне мой грех, не убивайте нас! Возьмите меня, если нужно, но пощадите моего сына! Лорд Мидеймос, пожалуйста…
В Охеме о нём ходят слухи. Несмотря на его добрые дела, мрачная репутация Мидея, усиленная его замкнутостью и холодностью, только подливает масла в огонь. Люди рассказывают истории из прошлого, пересказывают события, которых не знают до конца, плетут слухи, которые лишь отчасти правдивы. Они боятся его. Не все, но многие. Люди всегда боятся неизвестного и того, чего не могут понять.
А что, если однажды безумие настигнет Мидея? Что, если Наследник земли бойни однажды восстанет против них в святом городе…? «Что если» — эти слова звучат из уст людей, словно молитва, которую он давно научился игнорировать. И конечно, он не раз убеждал Фаенона поступать так же.
Но чем чаще Мидей говорил: «Это неважно» или просил: «Оставь это», тем сильнее Фаенон беспокоился. Он редко позволял себе быть откровенным на этот счёт или продолжать обсуждение после отказа Мидея. Но кремносец и без слов видел, что его напарника и друга такое положение дел тревожило. Тревожило настолько, что оставаться равнодушным у Фаенона просто не получалось.
Мидей, не зная, как иначе, всегда стремился закрыть такие вопросы как можно быстрее. Настолько быстро, насколько позволял Фаенон. Его напарник привык уступать, позволять Мидею поступать по-своему. Но небесно-голубые глаза, наполненные печалью, которую Фаенон, казалось бы, не должен испытывать к кому-то вроде Наследника Кременоса, ясно отражали его позицию. А его молчаливая внимательность лишь подтверждала эти чувства.
Несмотря на века сплетен и привычное безразличие, которые Мидей отточил до совершенства, всё же... сейчас, когда женщина снова неправильно истолковала его намерения, это причиняет боль. Глубокую, пронзающую сердце боль.
Мидей давно спрятал своё сердце. Он заморозил чувства, превратив их в инструмент, который мог бы использовать в контролируемых обстоятельствах, чтобы достичь своей цели — победить Никадора. Но мольбы женщины, страх в её глазах, её готовность пожертвовать собой ради ребёнка — всё это проникло в самые глубины давно умершего и разбитого сердца Мидея.
(Хотя… В этом смысле его сердце никогда и не было живым. Оно билось лишь ради его земли и народа — воинов и простых людей, что поклонялись безупречной добродетели Никадора, — тех, кто последовал за ним, кто носил в костях гордость сражаться за славу и свой дом. Тех, кто смотрел на Мидея с надеждой, кто доверился ему настолько, что оставил позади своего короля, чья жизнь стоила куда больше, чем пустой трон.)
Он дёрнулся. Не из-за жгучей агонии, разливающейся по телу, не из-за боли от того, как медленно срастаются его сломанные рёбра. Не из-за кинжала, который всё ещё глубоко сидит в плоти, царапая внутреннюю часть плечевого сустава, причиняя такую боль, что малейшее движение руки заставляет Мидея видеть белый свет.
Нет. Он вздрогнул из-за значения действий этой женщины.
Из-за того, что даже после всего произошедшего, после того, что она видела своими глазами, она всё ещё думает, что Мидей может её убить.
Мидей замечает, как Фаенон смотрит на него, пока он пробегает через главный зал. Тот только что справился с новой волной монстров, которые прорвались через задний вход. Если бы не он, все эти создания стали бы ещё одной проблемой для Мидея.
По широко раскрытым глазам и печальному выражению на лице Фаенона, Мидей понимает, что тот успел увидеть достаточно, чтобы понять, что произошло. Это ясно написано на его лице — как Фаенон жалеет, что не смог прийти раньше, чтобы помочь. И также это то, как он просто знает. Знает то, чего не должен был знать. То, что он бы никогда не понял, если бы... если бы он не любил Мидея так, как он его любит. Если бы он не пытался изо всех сил понять его, угодить ему, любить его, сражаться с ним, побеждать его раз за разом...
Мидей не позволяет себе снова выглядеть слабым и вздрагивать. Словно это самое обычное дело, он вытаскивает кинжал из плеча и ослабляет хватку на рукояти, позволяя оружию упасть на пол. Металлический звук его падения эхом разносится по затихшему зданию.
Затем, не говоря ни слова женщине — или её ребёнку, который смотрит на Мидея широко раскрытыми глазами, застыв в удивлении, — и не дожидаясь, пока Фаенон начнёт говорить хотя бы одну из множества вещей, которые уже готовы сорваться с его губ, Мидей разворачивается и уходит.
Его шаги слегка пошатываются — яд все еще кружит голову, а боль в теле достигла пика. Фаенон все равно заметил бы куда меньше, так что притворяться бессмысленно, и Мидей просто не заботится о том, как выглядит сейчас. По крайней мере, он так себе говорит, пока в глубине души не может решить, смог бы вообще попытаться скрыть это.
· • —– ٠ ✤ ٠ —– •·
С каждым побеждённым монстром вождям племени удаётся собрать оставшихся в живых — теперь это лишь группа из двадцати человек. На пути к Охеме, даже с непосредственной помощью Фаенона и Мидея, прибывших через врата Трибби, погибло так много людей, что дойти смогли лишь самые сильные и везучие воины, несколько женщин и единственный ребёнок, которого спас Мидей. Игнорируя двух мужчин, проходящих мимо, пока он направляется обратно в коридор, чтобы найти укромный уголок, Мидей всё ещё слышит голос Фаенона, который разговаривает с женщиной, убеждаясь, что с ней и её сыном всё в порядке. Им всем нужно как можно скорее отправиться в путь к Охеме — хотя поблизости не должно быть монстров, так как врата Янусополиса были зачищены всего днём ранее, у них нет геозавров, и расстояние придётся преодолевать пешком. Скрываясь от посторонних глаз, зайдя в первую пустую комнату, Мидей позволяет себе немного замедлиться, пока не падает (даже без малейших усилий сохранять достоинство) на разрушенную каменную колонну. Его тело находится в процессе исцеления, но внутренние раны и яд значительно замедляют и осложняют этот процесс. Место, где его пронзил кинжал, всё ещё кровоточит: яд, похоже, имеет дополнительный эффект при высокой концентрации, так как даже кожа Мидея не смогла затянуть рану. Это крайне нехарактерно для него — такое случалось всего несколько раз. Чтобы не терять больше крови и помочь своему телу восстановиться, Мидей рвёт полоску от своего плаща и прижимает уже пропитанный кровью материал к ране. Едва он успевает это сделать, как слышит шаги Фаенона — даже в поспешности его шагов можно уловить беспокойство — за несколько мгновений до того, как мужчина появляется в дверном проёме. — Мидеймос, — начинает Фаенон, его небесно-голубой взгляд мгновенно обшаривает фигуру Мидея, прежде чем остановиться на янтарных глазах. Стоит взглядам встретиться, как Мидей тут же отворачивается. Если бы только Фаенон знал (осознаёт ли он вообще, что делает это…?), что каждый раз, когда его беспокойство, сочувствие или сострадание (или всё вместе) к Мидею заходят за черту, он произносит полное имя кремносца… Если бы только Фаенон знал, что единственный человек, кто делал это прежде, повторяя «Мидеймос» в отчаянии, — была мать Мидея… Единственный человек в прошлом, кто по-настоящему заботился о Мидее и отдал ради него всё, в итоге умер ради него. Умер, потому что был всего лишь человеком, в то время как Мидей выжил и не мог быть убит. Мидей знает — он боится, — что Фаенон мог бы пойти на то же самое. Само осознание этого чувства тяжело для замёрзшего и сломанного сердца... поэтому Мидей осторожно загоняет мысль и эмоции глубоко внутрь. Не реагируя, он сильнее прижимает красный материал к плечу — но как будто Фаенон читает его мысли, он подходит ближе, не спрашивая разрешения. Осторожно убирая левую руку Мидея, Фаенон завязывает полоску ткани поверх раны, закрепляя её так, чтобы давление сохранялось без необходимости держать её на месте. Он знает, что Мидей не смог бы сделать этого самостоятельно. Он не спрашивает, можно ли ему помочь, потому что любой ответ, кроме «Да», его бы не устроил, а это «Да» — то, что Мидей никогда бы не произнёс. — Племя уже должно начать двигаться к Охеме. Было бы разумно, если бы ты шёл впереди, а я замыкал группу. На случай, если мы столкнёмся с неприятностями, — предлагает Мидей. Его голос звучит ровно, и если бы не вид его состояния, ничего в его интонации не выдало бы событий последних тридцати минут. Мидей сосредотачивается на пятне крови, загрязнившем металл его доспехов, и выдерживает паузу, прежде чем повернуть голову к Фаенону. Прищурив глаза, он останавливает янтарный, будто живой, взгляд на младшем, который как раз заканчивает завязывать второй узел на ткани, закрепляя её надёжно на его ране. Может, Фаенон пока молчит — ещё не начал, — но Мидей уже читает его мысли, написанные прямо на лице, и ему это уже невыносимо. Однако ждать долго не приходится, потому что Фаенон наконец начинает говорить, сплетая слова так, чтобы Мидей не смог его перебить: — Ты будешь в порядке, если останешься позади один? Ты не можешь притворяться, Мидеймос, — заявляет Фаенон, и Мидей знает, что тот прав, и это его бесит. — Яд… Там не должно быть врагов. — «Я должен быть с тобой. Я хочу быть с тобой», — не добавляет Фаенон, но Мидей слышит это в тишине между словами. Затем... Сморщив брови, его красивое лицо замирает от разочарования — направленного на самого себя, — и Мидей уже знает, что последует дальше, ненавидя заранее эту предсказуемость. Он хочет, чтобы Фаенон понял: самобичевание — последнее, что Мидей хочет слышать сейчас. Искренне расстроенный и разочарованный, Фаенон наконец признаётся, его рука всё ещё задерживается у оголённого плеча Мидея, как будто пытаясь не отпустить момент: — Я должен был добраться до тебя раньше. Прости. Я был слишком медленным и не смог тебе помочь. Я видел, как тебя ранили, видел, как ты умер… и не успел до тебя добраться. Чувство вины сжимает сердце Фаенона, и Мидей лишь сильнее желает вырвать эту боль из сердца того, в кого он верит так безоговорочно. Взгляд Фаенона, полный боли и беспокойства, заставляет сердце Мидея сжаться ещё сильнее. Но прежде чем тот успевает продолжить, его небесно-голубые глаза расширяются от нового прилива тревоги. Он пытается выразить то, что чувствует за Мидея, проговаривая: — Ты просто ушёл, не приняв извинений, и попытаешься отмахнуться от этого происшествия, но— — Хватит, — звучит голос Мидея. Тон лишь слегка повышен, но этого достаточно, чтобы мгновенно оборвать слова, которые Фаенон собирался сказать. Одно дело — выслушивать сожаления Фаенона — Мидей стерпит это, а потом, если понадобится, ответит, вбивая в упрямую голову Фаенона свою правду (возможно, среди поцелуев и прикосновений, наполненных их неугасающим пламенем). Но совсем другое — когда Фаенон пытается заботиться о его сердце, вынуждая его смотреть в лицо чужим мнениям и поступкам. Этого не будет — ни сегодня, ни завтра. Никогда. До тех пор, пока Мидей однажды не научится любить самого себя. Пока он не научится ценить себя достаточно, чтобы начать заботиться о таких вещах. Существует разница между тем, чтобы ненавидеть себя, — чего Мидей не делает, ведь его тело и разум нужны ему целостными для достижения его целей, — и тем, чтобы просто не любить себя. Первое подразумевает активное уничтожение себя. Второе — лишь бездействие, отказ от чего-либо для себя. Мидей научился терпеть боль, будь она физической или душевной, и загонять её глубоко внутрь. Он научился существовать, сохраняя достаточно контроля над своими эмоциями, чтобы превратить весь негатив, всё, что когда-либо шло не так, в неутолимое желание и ледяное намерение положить конец безумию Никадора. Чтобы дать Каструму Кремносу, наконец, обрести покой. Мидей думает (знает), что Фаенон заботится о нём, — но всё же он глубоко желает, чтобы тот иногда заботился чуть меньше. Мидей сомневается, что когда-либо сможет добиться исполнения этого желания... поэтому ему остаётся лишь очертить границы, которые он не позволит Фаенону пересечь. Но, вынося горящий взгляд Мидея, Фаенон остаётся непреклонным — решимость не отступать от этой темы написана на нём. — Ты сам сказал мне, что помимо чёрного течения есть и другие пути, которые могут положить тебе конец, — голос Фаенона звучит твёрдо. — Что если однажды ты будешь вести себя так же, но уже не поднимешься, Мидеймос? Мышца на его челюсти напрягается, когда он сжимает зубы на последних словах, и это злит Мидея ещё сильнее. — Позволь мне разбираться с этим самому, Спаситель, — произносит Мидей, удерживая голос ровным, хотя это требует огромных усилий. Его тело горит, а голова кружится — яд все еще сражается внутри, разъедая нервы, пока ткани восстанавливаются лишь чуть быстрее, чем разрушаются. Мидей называет Фаенона так, как делает лишь в самые значимые моменты — это должно показать, насколько он искренен. Он надеется, что этого хватит, чтобы Фаенон перестал сомневаться в себе и переживать о ранах, которые получил Мидей. — Ты позволил бы мне справляться с собой в обратной ситуации? — парирует Фаенон, точно надавливая на те самые точки, что способны задеть Мидея. Он явно не собирается отступать. Мидей задумывается, не оставить ли Фаенона без ответа... но опыт подсказывает, что это не поможет. Тогда он решает пойти другим путём. — Ты считаешь меня неспособным? — вопрос, произнесённый медленно и с приглушённой интонацией. Мидей знает, что это провокация, потому что если Фаенон что-то и думает о нём, то это явно что-то слишком возвышенное, но никак не противоположное. Его цель наполовину достигнута, поскольку слова словно ударяют Фаенона, почти как пощёчина. Мидей ненавидит видеть разочарование на лице Фаенона, но есть границы, которые нельзя пересекать. Несёт ли он эту тяжесть, когда небесно-голубые глаза выдают боль и разочарование (потому что это был грязный приём и откровенная провокация), а затем начинают гореть ледяным гневом. В конце концов, на лице Фаенона снова появляется грустное выражение, и его рука медленно сползает с плеча Мидея. — Я учился у тебя силе и технике годами… но, возможно, ты тоже кое-что перенял из моих "грязных трюков", если вспомнить твою же фразу, Мидей, — говорит Фаенон удивительно спокойно, намеренно не называя его полным именем. Грусть с его лица будто стирается, а слова становятся ответной пощёчиной, маслом в огонь. И пусть на этот раз они не сражаются физически и не меряются доминированием в постели, их словесная перепалка остаётся боем — просто другим, непривычным для них способом. Безразличный взгляд Мидея, казалось, поглощает глаза Фаенона. Его молчание становится стеной, преградой, которая, как надеется Мидей, остановит дальнейший напор. Через несколько долгих секунд первым моргает Фаенон, утрачивая выдержку — это его поражение, и Мидей продолжает: — Оставь меня. Проверь лучше племя, чтобы они не теряли времени даром. Все знают дорогу отсюда, пора выдвигаться. Фаенон готов возразить, но логика и рациональный подход, которыми Мидей всегда безупречно пользуется, остаются тем, с чем Фаенон не может спорить. Кивнув, он на этот раз остаётся молчаливым. Бросив последний взгляд на Мидея, он разворачивается и выходит из комнаты. Когда Фаенон исчезает за дверным проёмом, Мидей, даже сквозь головную боль, которая лишь немного ослабла, внимательно следит за его силуэтом. Почему-то это приносит ему умиротворение — видеть, что его товарищ, Златиус (друг, возлюбленный... слишком много слов и титулов, которые Мидей ещё не готов произносить вслух, возможно, даже мысленно) остался невредим после всех схваток с чудовищами. Мидей чувствует себя сентиментальным — если бы не ребёнок, он тоже остался бы невредим. Эта работа, защита племени, не должна была стоить им ран. Слышны отдалённые крики, остатки племени направляются к заднему выходу коридора, ведущему к кратчайшему пути. Мидей даёт себе ещё десять секунд, прежде чем решается подняться. Нейротоксин, не нейтрализованный должным образом в условиях достаточного нагрева, продолжает своё разрушительное действие в его теле. Обжигающая агония, что остаётся после «смерти», — хорошо знакомое чувство для Мидея, нечто, к чему он почти привык... Но шаткость, головокружение и странная лёгкость в голове от того, что яд повредил его мозг, — редкое явление. Это почти заставляет Мидея усомниться: а не стал ли он действительно неспособным — по сравнению со своим обычным состоянием — в этот момент? Он мог бы сражаться, если понадобится: истязать своё тело и перешагивать пределы — это его жизнь. Он не умрёт... Но если случится худшее и сейчас появится Никадор, Мидей боится, что, даже умирая и оживая вновь и вновь, он не сможет показать максимум своих сил и защитить тех, кто сражается рядом с ним — Фаенона. Даже если они решат отступить и отказаться от попытки одолеть Титана. В конце концов, причина, по которой они ещё не отправились в Каструм Кремнос, достаточно веская. Встать — это задача: хотя кровь больше не течёт из раны, нанесённой кинжалом, из-за сконцентрированного яда любое малейшее движение плечом почти заставляет Мидея поморщиться от боли. К счастью, он контролирует выражение лица, ведь лёгкие шаги Фаенона вновь звучат совсем близко, и через мгновение он оказывается в дверном проёме. — Ты не должен быть впереди племени? — холодно спрашивает Мидей, надеясь, что этот вопрос и их недавний разговор станут достаточным намёком для Фаенона, чтобы оставить его в покое. Сейчас Мидей совершенно не готов к ещё одному поединку с ним, но он знает, что Фаенон отлично осведомлён о его желании тишины и одиночества. Однако Фаенон намеренно отказывает ему в этом. (Часть Мидея понимает: Фаенон заботится о нём и чувствует к нему нечто большее, чем просто горящие страстью эмоции, которые они разделяют, преследуя вместе горячий экстаз за закрытыми дверями. Мидея легко любить, но любовь — это чувство, с которым он обращается предельно осторожно. Проведя первые девять лет своей жизни в Реке Душ, а затем «детство» в Каструме Кремносе под опекой родителя, который бросил его на смерть, Мидей так и не научился многому в любви. Ближайшим к безусловной любви, что он знал, стало письмо от его покойной матери. Однако даже это не заставило Мидея почувствовать себя достойным того, чтобы позволить любви занять слишком много места в его жизни. Ни чтобы любить кого-то, ни чтобы позволить себе быть любимым так сильно, как этого хочет Фаенон. Не так, как это проявляется в действиях Фаенона — в том, как он заботится о Мидее сейчас. И не так, как в его движениях — когда они проводят тихие, мирные моменты вместе, и Фаенон касается его или, что ещё реже, полуобнимает его без всякой причины, лишь чтобы выразить привязанность. Мидей не готов к этому, не до конца… и, возможно, никогда не будет готов.) Фаенон подходит к Мидею, игнорируя его вопрос, пока у него не появляется несколько секунд, чтобы внимательно изучить состояние Принца. Хотя Фаенон проиграл их словесную дуэль, одного взгляда на него достаточно, чтобы Мидей понял: он всё ещё встревожен и не собирается просто так оставлять эту тему. — Я здесь с тобой, потому что путь чист. Даже если воины впереди наткнутся на пару чудовищ, мы всё ещё рядом и сможем им помочь, — объясняет Фаенон. В его голосе нет ни тени насмешки над тем самым «мы», и это почти заставляет Мидея поверить в то, что он оставит тему недавней схватки и поступка той женщины. О, как бы это было просто. Фаенон продолжает: — А ещё я здесь потому, что ты отравлен и отказываешься воспринимать это всерьёз. — Небесно-голубой взгляд горит непоколебимой решимостью, словно Фаенон вновь оказался в самой сложной битве. Мидей, медленно вдыхая — движение, причиняющее боль его заживающим рёбрам, — тщательно подбирает слова. Он прикладывает все усилия, чтобы удержать голос ровным, без намёка на напряжение или раздражение: — Она испугалась. Она метнула кинжал, чтобы защитить своего сына. Я был ранен, и что бы ни было — яд или нет — вот я, живой, и всё в порядке. Чего ты ещё хочешь от этой ситуации? Крик, полный истерической мольбы о пощаде, эхом звучит в ушах Мидея. Годы, проведённые среди Золотых потомков, защищая Охему, не изменили того факта, что для некоторых он остаётся потенциальной угрозой, которая однажды принесёт кровопролитие в священный город. Многие в Амфореусе знают историю Каструма Кремноса и как Мидей собственноручно убил своего отца, хотя до этого «сбежал» из своей родины, как трусливый дезертир. Его имя известно, а его добрые дела — лишь отчасти. Мидей понимает, почему его воспринимают как опасность. Тем не менее, её реакция оставила болезненный след… и, заметив присутствие Фаенона, Мидей лишь надеется, что его нарочитое безразличие заставит того оставить эту тему. Но, конечно, этого не происходит — напротив, Фаенон продолжает давить: — Чего я хочу, Мидеймос, — начинает он, произнося имя с такой теплотой, которую Мидей считает недостойной, подходя настолько близко, что их груди почти касаются, — так это того, чтобы ты перестал считать, что всё это "в порядке". Его выражение становится ещё серьёзнее, хотя сострадание в глазах никуда не исчезает. Фаенон добавляет, мягко, но с силой, пропитанной его чувствами: — Это не "в порядке". Ты всю свою жизнь трудился честно и благородно, защищая других, а люди всё равно верят в сплетни и легенды. Это не "просто нормально", Мидей. Скрестив руки на груди — это ещё и помогает удерживать раненое плечо в неподвижности, чтобы не усиливать боль, — Мидей прищуривается. — И? Единственное слово, произнесённое глухим, низким голосом, звучит как знак его почти исчерпанного терпения. Никогда раньше Фаенон не давил на него так сильно, особенно после того, как становилось очевидно, что Мидей не хочет говорить. Колебания в его решимости заметны, но они недостаточны, чтобы остановить его. Уважение Фаенона к Мидею всегда было глубоким, и он никогда не переходил границы… до сегодняшнего дня. Теперь же он не только их пересёк, но и шагнул ещё дальше, затронув то, чего Мидей не желает обсуждать. Проводя языком по внутренней стороне щеки, Фаенон обдумывает, как продолжить, прежде чем наконец заговорить: — …твои труд и достижения важны. И её извинения перед тобой тоже имеют значение, потому что неправильно то, что она молила о пощаде, хотя ты никогда бы не отнял её жизнь за это. Слова Фаенона, хотя и правдивы, ранят глубоко — может быть, именно поэтому они так болезненны. — Ты не сможешь изменить, как историки и простые люди видят твою родину и тебя самого… по крайней мере, не сразу. Но если бы люди знали тебя лучше, если бы ты позволял им приблизиться, если бы ты завёл друзей или хотя бы постарался не просто уйти, а исправить её, даже когда это тяжело, тогда ты… — Не обращая внимания ни на головокружение, ни на боль, обжигающую тело и превращающую каждое движение в живой ад, Мидей хватает Фаенона за ворот его куртки и резким, выверенным движением притягивает к себе. Их лица оказываются так близко, что достаточно одного движения, чтобы поцеловать. Непоколебимое выражение Фаенона и вызов, сияющий в его глазах, почти заставляют Мидея сделать это — позволить их спору перерасти в другой, более знакомый и менее болезненный поединок, который приносит им обоим удовольствие. Мидей хочет этого — но он не может. Не здесь, не сейчас. Да и это всё равно ничего не решит. — Хватит уже! — шипит Мидей, позволяя гневу прорваться всего на пару слов. Собравшись с силами, он добавляет с оттенком искреннего недоумения: — Почему тебя это волнует, если мне всё равно? Фаенон даже не пытается освободиться из захвата. Выдерживая взгляд кремносца, он меняется: решимость на его лице сменяется чем-то, что напоминает лёгкую печаль. И он отвечает без промедления: — Это волнует тебя, просто ты опять игнорируешь свои чувства. Как масло в огонь — перед глазами Мидея всё вспыхивает алым. Ему приходится задействовать всё своё тысячелетнее самообладание, чтобы не потерять контроль, потому что слова Фаенона выводят его из себя. Где-то в глубине души Мидей понимает, что Фаенон, возможно, прав. Он действительно заботится — настолько, что готов бросить вызов Мидею, пойти против него, переступить границы, которые тот так тщательно очертил, и не остановиться даже тогда, когда оказывается на другой стороне, в той территории, куда Мидей никогда не позволял ему заходить. И, скорее всего, никогда бы не позволил. Разве что Фаенон сам пройдёт туда — как сейчас. Иначе спокойный янтарный взгляд Мидея теперь пылает, словно расплавленное железо, но Фаенон всё так же не пытается вырваться из его хватки, даже когда ворот давит на шею, а бронированная рука держит крепко. В голубых глазах читается упрямая решимость с лёгкой тенью грусти — и это выводит Мидея из себя ещё больше. На мгновение он вновь задумывается, что, чтобы уладить их конфликт, или хотя бы избежать его продолжения, проще всего было бы просто наклониться и поцеловать Фаенона, переведя их битву на другую почву. Он бы так и поступил — если бы только они не находились сейчас в древнем, рушащемся здании, сопровождая уцелевших из племени к Охеме. Есть вещи, которые Мидей делает веками, — не обращать внимания на определённые вещи, пожалуй, одна из них. И даже если он верит, что Фаенон желает ему только лучшего, есть грани, которые Мидей не может позволить пересечь. Отпустив Фаенона, Мидей призывает свою силу: в его правой руке возникает копьё из кристаллизованной крови. Действие отдаётся новой волной головокружения, но Мидей твёрдо стоит на ногах, занимая стойку, позволяющую как атаковать, так и защищаться. Он не произносит: «Давай уладим это, раз уж ты не можешь прекратить лезть туда, где я велел тебе оставить всё как есть», но этот вызов читается в его глазах, и Фаенон понимает его без слов. Может, столкновение клинков и обмен несколькими ударами положат конец этой ситуации. Мидей даже не допускает мысли о том, что может проиграть этот бой. Он не может. Не когда это столь важный для него вопрос и когда Фаенон впервые осмелился пойти против его воли — против личного дела, которое не должно касаться кого-то ещё. (Если бы только Мидей понимал, что, любя кого-то, люди считают их сердце частью своего собственного. Что ради этих чувств стоит сражаться. Сражаться, чтобы замороженное сердце согрелось, хоть немного, хоть на одну единственную степень.) Фаенон недоволен этим предложением, но подчиняется. Он обнажает свой меч, готовый ответить на вызов. Решительность написана на его лице. Фаенон почти зеркально повторяет стойку Мидея, но прежде чем он занимает боевую позицию, кристаллизованное копьё выпадает из руки Мидея. Его отравленные нервы не могут долго выдерживать напряжение: они больше не посылают устойчивые сигналы мышцам. Мидей думает: может, стоит вонзить себе это копьё прямо в сердце, чтобы «умереть» вновь? Тогда, возможно, его тело справится с ядом быстрее, и он сможет вернуться в своё привычное состояние. На миг перед глазами всё темнеет, в поле зрения пляшут чёрные пятна, а мышцы на бёдрах, напрягавшиеся, чтобы удерживать его в пониженной стойке, тоже подводят. Мир начинает кружиться, и Мидей падает — — но прежде чем его тело теряет всякую грацию и касается земли, Фаенон оказывается рядом. Он подхватывает Мидея, поддерживая за не раненное плечо, и перекидывает его руку себе за шею, чтобы удержать на ногах. Фаенон крепко держит его, помогая устоять, когда бессмертное тело изо всех сил пытается восстановиться. Боль и умирание больше не волнуют Мидея — но потеря гордости в этот момент почему-то кажется важнее всего. Даже в своём нынешнем состоянии Фаенон не смог бы его одолеть, а значит, Мидей не мог бы по-настоящему проиграть. Но предать самого себя, позволить Фаенону настоять на своём и продолжить этот спор — вот что на самом деле кажется поражением. Его глаза слегка расширяются — короткая вспышка шока отражается в лице Мидея, когда тело сдаёт позиции, а итог их «поединка» становится очевиден. Выражение тщательно скрываемого контроля исчезает, и, встретившись взглядом с Фаеноном, Мидей благодарен за то, что меланхоличная тревога написана на младшем, но тот не произносит то, что Мидей и так слышит: «Ты даже не можешь сейчас сражаться со мной… тебе нужно отдохнуть и позаботиться о себе». Может, в другом мире Мидей бы принял помощь и позволил себе проявить слабость, ведь это всего лишь Фаенон... Но Мидей не способен на это. Так же как не способен признать поражение и смириться с тем, что этот бой ему не провести. Не сейчас. Не без того, чтобы всё превратилось в хаос, где Фаенону придётся стать единственным свидетелем его боли, смерти и восстановления. Резко стряхнув руку с плеча Фаенона, Мидей отстраняется — и Фаенон позволяет ему это. Шатаясь, всё ещё испытывая головокружение, чувствуя, будто внутри его тело охвачено огнём, он лишь мельком смотрит на Фаенона и направляется к главному коридору, чтобы догнать племя и следовать за ним на безопасной дистанции. Тишина звучит громче любых слов. Мидей больше не просит Фаенона прекратить разговор на эту тему, но их медленный путь до Охемы проходит в полной тишине. Держась на расстоянии, чтобы видеть людей племени, но оставаясь вдали от них, Мидей сосредотачивается лишь на том, чтобы идти. Он заставляет себя сохранять непроницаемое выражение лица, даже когда хотелось бы вздрогнуть от боли при каждом шаге. Он позволяет себе держать левую руку близко к телу — чем меньше движений приходится делать плечу, тем легче переносить муку. Мидей замечает, как Фаенон несколько раз бросает на него взгляд. И всё же тот держится на полшага позади, сохраняя дистанцию, которая позволяет при необходимости защитить не только группу людей, но и Наследника Кремноса. Даже если забота о нём и защита требуют идти против самого Мидея.· • —– ٠ ✤ ٠ —– •·
Племя добралось до Охемы, где их встретили Аглая и Трибби. Как только Мидей замечает двух полубогинь и осознаёт, что его работа завершена, он без лишних слов сворачивает в ближайший переулок и скрывается из виду. К счастью, даже несмотря на отсутствие настоящей ночи в Рассвете, их прибытие приходится на те часы, что называются «ночным временем». Улицы, кроме нескольких стражников, почти пусты, и ни один любопытный или шокированный взгляд не сопровождает кровавый след Мидея. Направляясь в баню, на верхний уровень, предназначенный исключительно для Златиусов, Мидей всё же подчиняется правилам заведения. Возможно, это его проявление милосердия или просто излишняя преданность долгу, но он задерживается, чтобы перекинуться парой слов с Златоткачем. К счастью, Фаенона рядом нет, чтобы увидеть, насколько жалок Мидей в этот момент, когда он снимает доспехи и смывает кровь, прежде чем надеть чистый халат. Срывая с плеча тканевую повязку, которую Фаенон наложил на место удара, Мидей замечает, что, хоть рана больше не кровоточит, кожа всё ещё разорвана, хотя давно должна была восстановиться. Измотанный — скорее морально, чем физически, — от боли и чувства, что рвут его сердце, он неторопливо направляется к лифту. Даже в полном одиночестве он держит голову высоко и почти не выдаёт того, что чувствует на самом деле. Эта старая привычка, как думает Мидей, вряд ли когда-либо оставит его. Когда он наконец опускается в горячую воду, окружённый лишь золотисто мерцающими волнами, его мышцы, будто по сигналу, сдаются. Тело частично оседает на сиденье, погружаясь в тепло, которое уже помогает разрушить яд и облегчить боль. Соскользнув чуть ниже, оставив над водой лишь плечи и голову, Мидей медленно выдыхает и закрывает глаза, позволяя себе немного отдохнуть. Вода в бане далеко не так горячая, как могла бы быть в кипящем котле, но она заставляет его потеть и согревает достаточно, чтобы больше не приходилось тратить почти всё внимание на то, чтобы игнорировать мучения и сохранять фасад, который стал его второй натурой. Мидей на мгновение задумывается: а что, если бы в Янусополисе он развёл огонь и вошёл в пламя, чтобы выжечь яд изнутри? Он уже горел заживо прежде, но решает, что это было бы ошибкой — слишком уж вероятно, что Фаенон навсегда запомнил бы, как любимый человек в конце концов кричит, когда его плоть плавится, а мышцы срастаются с костями. Наслаждаясь тишиной и целительной водой, Мидей силится ни о чём не думать — позволяя себе лишь мечтать о дне, когда Никадор падёт. Сегодня это лишь грёза, но именно она не даёт ему остановиться, наполняя его решимостью. Одно из немногих, что ведёт его вперёд. Фантазия о будущем, которая формирует настоящее… и отражает то, как Мидей справляется с чувствами. Он подавляет то, что не способен переварить, оставляя после себя горькое послевкусие утраты — той тоски, что подпитывает его душу, чтобы не сдаваться и не отдыхать, пока его когда-то величественный, а ныне обезумевший Бог наконец не умрёт. Покой Мидея нарушают тихие шаги. Фаенон заходит в баню, направляясь к Мидею, и, не говоря ни слова, садится слева от него. Он устраивается достаточно близко, чтобы, откинувшись назад, случайно коснуться его колена и плеча. Слегка приоткрыв глаз, Мидей видит, что небесно-голубой взгляд не направлен на него. Если это жест примирения или же Фаенон просто изменил своё мнение (Мидей в этом сомневается), то пусть будет так. Принимая эту временную передышку, Мидей чуть сдвигается в сторону Фаенона — едва заметное движение, которым он даёт понять, что не против их текущего положения. Время идёт; под успокаивающий, монотонный звук капающей воды, когда слышно только их дыхание, существование становится легче. Сломанные рёбра Мидея уже срослись, а его нервы и мозг постепенно восстанавливаются — дыхание больше не даётся с усилием, а разум уже не балансирует над бездной, манящей его скатиться в тёмную пучину собственного сердца. Мидей действительно начинает чувствовать себя лучше — и Фаенон, похоже, слишком хорошо его читает, чтобы это не заметить. Как только эта мысль мелькает в сознании Мидея, младший из Золотых потомков делает шаг вперёд, снова возвращаясь к их прежнему разговору: — Можем поговорить, Мидеймос? — его просьба звучит как вежливый запрос на разрешение. Мидей почти хочет сказать «да», но... — Нет, — отрезает он, не открывая глаз. Атмосфера спокойствия в бане внезапно накаляется до предела; горячая вода, что только что приносила исцеление, теперь будто подпитывает гнев, тлеющий внутри. — Всё случилось так, как случилось. Это уже в прошлом, — твёрдо заявляет Мидей. Открывая глаза, янтарный взгляд встречается с небесно-голубым, полным меланхолии и упрямой решимости. Разочарование и сострадание написаны на лице Фаенона, а его настойчивость не уступает той, что проявляет Мидей. При виде этого, наследный принц добавляет настолько властным тоном, какого никогда не позволял себе в разговорах с Фаеноном: — Отпусти это. Если это можно считать победой Мидея, то только молчание Фаенона. Но упрямство не исчезает из его взгляда. Мидей не отводит глаз и продолжает, пытаясь предложить что-то, что может отвлечь Фаенона на новый путь: — Если ты снова придёшь, чтобы сказать мне, что я должен чувствовать, я превращу твоё милое лицо в месиво в следующий раз, когда мы будем тренироваться. Лёгкая угроза и предложение другого вызова. Но Фаенон не принимает его. Мидей никогда не видел, чтобы Фаенон был настолько равнодушен и неудовлетворён, когда речь заходила о поединке между ними. Сдержанно вздохнув, Принц сдаётся — не в плане победы, но в решении продолжать бессмысленный разговор. Вставая на ноги куда быстрее, чем следовало бы, учитывая, что яд всё ещё отравляет его тело, кружит голову и вызывает лёгкое головокружение, Мидей выжидает мгновение, чтобы убедиться, что удерживает равновесие, и выходит из воды. Уйти — это не то, что он делает часто, особенно не в случае с Фаеноном, но сегодня у него нет других вариантов. Мокрый халат, облепивший его мускулистые ягодицы и острые кости бёдер, оставляет Мидею ощущение, что взгляд Фаенона следует за ним, когда он уходит по коридору, соединяющему баню с их личными покоями. Разумеется, Фаенон не сдаётся. Пока нет. Мидей задаётся вопросом, сдастся ли он когда-нибудь. Догнав Мидея, Фаенон обходит его и встаёт прямо перед ним, преграждая путь. Это словно вызов на «танец» — решение Мидея, обойти его или остановиться и вступить в схватку, уже определяет тон всего, что произойдёт дальше. Как статуя, с широкой мускулистой грудью, Фаенон застывает перед Мидеем, его взгляд светится, словно само солнце. Мидей знает этот взгляд. Он видел его у Фаенона, когда тот сражался со злом, чтобы спасти невинных, или когда они были вместе, и Фаенон брал контроль в свои руки, делая их близость невыносимо мучительной для них обоих, ускоряясь лишь тогда, когда его рука достигала члена Мидея, и они одновременно достигали кульминации. Этот взгляд появлялся и во время их тренировок, когда Фаенон пытался честно победить Мидея в прямом бою, без уловок. Или когда он был настроен на то, чтобы собрать больше жертв во время миссии. Или же когда его цель была в том, чтобы доставить Мидею такой оральный экстаз, что тому приходилось искать опору, чтобы его ноги выдержали его во время оргазма. Искренняя улыбка уступает место чему-то более дерзкому — приручённый зверь показывает, что внутри него скрывается куда больше, чем может показаться, и что его не стоит недооценивать. Осознание того, насколько сильно Фаенон заботится о нём, словно разрывает Мидея изнутри. В мире, где он мог бы просто спокойно осмыслить всё это и позволить себе почувствовать то, что он так тщательно закапывает вглубь души с вескими на то причинами… если бы такое было возможно, Мидей, возможно, прислушался бы к истории, которую рисует для него Фаенон. Однако… Не стоит продолжать дразнить льва, который уже показал оскал. Желая закончить это раз и навсегда, Мидей с силой прижимает Фаенона к ближайшей стене, удерживая его, прижимая левое предплечье к его шее. При соприкосновении часть воздуха покидает лёгкие Фаенона, но он не ранен; давление на его шею не мешает дышать. Его янтарный взгляд мерцает красным, и Мидей просто смотрит — но, несмотря на явную ярость, Фаенон видит, что этот взгляд тусклее обычного, словно не достигает цели, выдавая, что вспышка гнева была лишь иллюзией. Она направлена на Фаенона — на первый взгляд, — но в действительности её истинная цель — сам Мидей. (Хотя вряд ли он сам это осознаёт.) Фаенон видит, и Фаенон знает — и потому не реагирует, не отвечает ударом на удар, как и прежде. Он лишь непоколебимая каменная статуя, раздражающая, но неизменно присутствующая сила. Непреклонно удерживая взгляд Мидея, он остаётся неподвижным — и чем дольше это длится, тем труднее Мидею выдерживать его. Есть причина, по которой Фаенон позволял Мидею делать всё по-своему все эти годы — его цель никогда не заключалась ни в чём ином, кроме как быть достойным спутником для того, кого он обожает. С властью Никадора над Каструмом Кремнос, с болью, что бог Мидея причинил Амфореусу, пока они ждут пророческого чуда или знака, позволяющего вступить в бой с Титаном Раздора, Фаенон научился читать Мидея достаточно хорошо, чтобы понимать, когда нужно отступить. Не многим удаётся проникнуть за любезные улыбки Фаенона, чтобы увидеть, что он понимает гораздо больше, чем кажется. Но с первого же их взгляда, Мидей знал. «Почему? Почему именно сейчас?» — безмолвный вопрос читается в его янтарном взгляде. Но Мидей не отступает и не отпускает Фаенона. Не без борьбы, не просто сдаваясь, не сломавшись раньше, чем того требует гордость. От решительного к меланхоличному — хотя Фаенон физически остаётся непоколебимым, в его взгляде появляется мягкость. Именно он нарушает тишину, которую заполняло лишь их дыхание: — Мидеймос, — мягко начинает он. Есть что-то в его голосе, что заставляет Мидея желать услышать всё — как результат его чувств к человеку, которого он сейчас прижимает к стене. Дух борьбы — оспаривать Мидея — исчезает из взгляда Фаенона. Остались лишь тихо тлеющая любовь, желание помочь, заботиться, облегчить Мидею его бремя. Эти чувства проступают на лице Фаенона, пока он продолжает: — Только потому, что ты можешь справляться с болью, это не значит, что её следует оставлять без внимания, когда кто-то идёт против тебя, пусть даже по ошибке — особенно если перед этим ты спас их ребёнка от смерти. Ты бы не оставил это просто так, если бы это касалось не тебя, а кого-то другого. Разве бы он не оставил…? — спрашивает себя Мидей. Его первая мысль — конечно, он оставил бы это и не ввязывался бы в спор с мирными жителями, даже если они из племени воинов. Но затем, как свет рассвета постепенно озаряет мир, появляется вторая мысль. Мидей что-то сделал бы. Даже если это означало занять лидирующую позицию, которую, может, он и не презирает, но ради неё одной никогда бы не согласился. Он помог бы, потому что видеть, как страдают невинные, — это то, что он никогда не мог выносить. Хотя... он никогда не был невиновным — Мидей не считает, что это его право от рождения. Возможно, он утратил его в тот момент, когда появился на свет, — само его существование подписало смертный приговор его матери, которая до последнего не сдавалась ради него. Ирония судьбы в том, что Смерть всё равно отвергла его — Мидей даже не был достаточно хорош, чтобы умереть. Если Фаенон что-то и говорил в этот момент, Мидей не мог этого осознать. Однако сейчас до него доносятся следующие слова: — Ты тоже важен, Мидей. Важен ли он? Почему? Для кого? Любовь (для Мидея — безусловная, опасная, потому что он не уверен, что его сердце выдержит её объем, ни уж тем более её утрату однажды), пронизавшая всё его существование, слышится в каждом слове Фаенона, когда тот продолжает: — Ты можешь отмахнуться от слухов и мнений тех, кто боится твоей силы и того, что однажды ты сойдёшь с ума и обратишь её против них. Но игнорировать то, как они— В какой-то момент это становится слишком. Мидею никогда не говорили, что делать, не так, не в такой форме — за исключением кремносских ожиданий кровопролития, правил земли, утопающей в крови, которую он предпочёл оставить позади. Прерывая Фаенона и не в силах сохранить ровный тон, Мидей склоняется ближе, почти шипя слова: — Я мог бы делать хорошие вещи, у меня были причины уйти, но это не делает меня меньшим дезертиром — и они не ошибаются, считая, что я могу обернуться таким же, как мои сородичи. Я просто надеюсь, что этого не произойдёт. Перестань решать за меня, что мне думать или чувствовать и как реагировать на то, что некоторые граждане имеют своё мнение обо мне! Сотрясаясь от усилий сдержать гнев, Мидей с трудом вдыхает, а его янтарный взгляд, острый и обжигающий, словно пытается прожечь дыру в Фаеноне. Но всё напрасно. Если что-то и меняется в выражении лица Фаенона, так это становится ещё печальнее — его глаза, сияющие небесной голубизной, смотрят на Мидея с болью, но не за себя, а за него. И даже без слов Мидей понимает, что скрывается за этим взглядом, напоминающим преданную грусть брошенной собаки. Глухо рыча, он издаёт горький, грубый звук, который едва можно принять за смех. Отпустив Фаенона, Мидей бросает: — Словно разговариваю со стеной. Его голос режет пространство между ними, словно грубо отрубая последние попытки наладить диалог. Мидей отворачивается и уходит, оставляя Фаенона позади. Уже в третий раз за этот день. Даже с учётом этого случая, он мог бы пересчитать такие моменты по пальцам одной руки. Но сегодня Фаенон, будто бы оглохший к просьбам Мидея оставить его в покое, внезапно помог увеличить их число. Мидей успел сделать лишь полшага, когда Фаенон произнёс: — Рана на твоём плече всё ещё не зажила как следует. Вопросы, словно волны, накатывают на сознание Мидея: почему это важно? Почему сейчас? Почему Фаенон не может оставить его в покое, как делал раньше? Как простая рана и тот случай могли привести ко всему этому? Желая, чтобы он просто не поддался тогда мольбам той женщины, чтобы Фаенон даже не получил повода начать этот безумный разговор, Мидей почти сохраняет самообладание... но гордость и упорство, которые позволили ему выжить в самые худшие времена, берут верх. С почти детским вызовом, "просто потому что может" и потому что последствия больше не имеют значения, Мидей резко разворачивается и снова прижимает Фаенона к стене — но на этот раз правой рукой. Его предплечье упирается в широкую грудь Фаенона, ощущая её напряжение под слоем ткани. Их лица разделяют всего несколько дюймов, и Мидей отчаянно пытается понять, почему Фаенон не может просто остановиться. Но его безмолвное смирение и язык тела развеивают эти мысли за одно мгновение. Они сражались друг с другом всеми возможными способами — от оружия до голых рук, — и если кто-то на свете и знает, какова настоящая сила Мидея, то это именно Фаенон. Попытка доказать что-то (и осознание, что по языку тела Фаенона это не удалось) разжигает упрямство в сердце Мидея, словно вспышка ярости. Не обращая внимания на боль, он наваливается всем своим весом, вдавливая Фаенона в стену. Его плечо, всё ещё простреливаемое жгучей агонией от яда, разливающегося по нервам, кричит от боли, но Мидей ни за что не позволит Фаенону заметить хотя бы тень слабости. Однако Фаенон знает Мидея, как никто другой. И, несмотря на все усилия скрыть боль, Фаенон видит её. Его брови едва заметно сходятся, и в голубых глазах мелькает безмолвная, грустная просьба: «Пожалуйста, остановись». Это означало бы поражение Фаенона — но на самом деле это поражение Мидея. Его прочли, словно открытую книгу, и, как назло, он сделал именно то, что доказывало правоту Фаенона. От осознания этого Мидей отворачивает взгляд, отступает и уходит, теперь уже окончательно, бросая через плечо тихо, сдержанно, не признавая поражение вслух, по крайней мере, пока: — Я просто трачу на тебя время, когда ты такой. Оставь. Это. В покое. Мидей не говорит — и сомневается, что когда-либо сможет сказать, даже самому себе… Но он надеется, что Фаенон поймёт, хотя бы частично, истинный смысл его слов: «Я просто трачу на тебя время, когда ты такой. (Когда ты любишь и заботишься обо мне намного больше, чем я сам способен любить себя. Когда ты видишь во мне человека, а не просто воина, чья единственная цель — быть достаточно сильным, чтобы побеждать в битвах и защищать тех, кто не может защитить себя. Когда ты знаешь — хотя я никогда не рассказывал тебе этого в подробностях, — что, даже если моё тело неуязвимо, это не значит, что я не чувствую боль, и ты заботишься об этом, в отличие от всех остальных. Когда ты… Когда ты… отдал мне своё сердце целиком и светишь на меня, как солнце, а моё давно умерло, и душа моя живёт во тьме с того самого момента, как меня бросили умирать младенцем.) Оставь. (Пожалуйста.) Это. (Прошу, не заставляй умолять)· • —– ٠ ✤ ٠ —– •·
Вернувшись в свою комнату, Мидей меняет мокрый халат на свободную тунику, которую он носит во время сна, и опускается на край кровати. Сквозь приоткрытое окно он видит кусочек неба и далёкий силуэт Кефала. Зная изначальную доброту Никадора и ту помощь, которую человечество получило от него, Мидей желает, чтобы он мог повернуть время вспять и сделать что-то, чтобы предотвратить катастрофу. Он бы продал свою душу и обрёк себя на вечные страдания, если бы это могло гарантировать лучший исход. Отбросив эту наивную мысль, раздражённый самим собой за то, что опустился до такой слабости, Мидей начинает упражняться в тысячелетиями отточенном «искусстве» держать себя в руках. Обычно, что бы с ним ни случилось, это даётся ему легко после стольких лет. Но иногда, когда его тело или разум напоминают о худших моментах его жизни или о тех нерешённых проблемах, которые всё ещё лежат замёрзшим грузом на дне его сердца… Эти дни становятся особенно тяжёлыми. Даже без настойчивости Фаенона сегодняшний день был бы нелёгким для Мидея — а за тяжёлыми днями следуют столь же тяжёлые ночи. С тех пор как они с Фаеноном впервые провели всю ночь вместе, стало легче. И лучше. Но это ещё одна из тех вещей, о которых Мидей не думает, что способен говорить. С мрачной перспективой бессонной ночи и затерянности в коридорах воспоминаний, когда дверь открывается, Мидей не знает, должен ли он чувствовать облегчение — на мгновение он всё же ощущает его — или же появление Фаенона и их предстоящий разговор (которого, как оказалось, Мидею всё-таки не удастся избежать) станет его концом. Фаенон, облачённый в тунику, почти такую же, как у Мидея, проходит через комнату и останавливается перед ним. В его руке — витая бутылочка из тёмного стекла с мазью внутри. Мидей сам не пользуется лекарствами, но знает эти флаконы слишком хорошо. Знает их, потому что бесчисленное количество раз, сражаясь бок о бок с теми, кто последовал за ним, покинув Каструм Кремнос, он видел их раны и помогал медикам разносить снадобья. Намерения Фаенона очевидны — но это не то, что Мидей когда-либо принял бы для себя. Мазь, созданная с благословением богов, — Златиусы хранят её для случаев, когда исцеляющая вода не справляется. Но Мидей ни разу не прикоснулся к этим бутылкам. Боль — это только его боль, его личный и давний враг. Почти друг. Фаенон молчит, просто стоит и позволяет Мидею смотреть на флакон, будто надеясь, что тот всё-таки возьмёт его. Сделав медленный вдох и давно утратив пыл гнева, взгляд Мидея всё ещё остаётся прикованным к бутылочке. Решив покончить с этим как можно скорее, он тихо говорит: — Всё равно заживёт. Ты просто зря тратишь это на меня, — спокойно произносит Мидей, будто констатируя факт. Теперь он поднимает взгляд, безмолвно спрашивая: «Почему тебе так не всё равно?» Фаенон едва заметно улыбается — он уже сказал сегодня, почему. Потому что чувства Мидея тоже важны, и он не должен страдать, если в этом нет необходимости. Чувствуя себя слишком усталым и слишком измотанным, чтобы продолжать спорить (и не в силах признаться себе, что он просто не знает, как быть, когда Фаенон любит его вот так: неизменно, ровным, тёплым огнём, лишённым увлечённости, что обычно присуща их взаимной связи), Мидей пожимает плечами и отворачивает голову влево, предоставляя Фаенону доступ к раненому плечу. — Делай, что хочешь. Только побыстрее, и дай мне уже уснуть. — Спасибо, — мягко отзывается Фаенон и наконец движется к нему. Мидей уверен, что Фаенон ждал бы его согласия на это, несмотря на все предыдущие уговоры, — и осознание этого наполняет его сердце теплом. Это уже больше, чем он способен выдержать. Подойдя ближе, Фаенон ставит правую ногу между бедер Мидея, чтобы иметь лучший доступ к ране. Его прикосновения теперь холодные — тело выдаёт его против воли, и Мидей невольно вздрагивает, когда пальцы касаются основания его шеи, медленно скользя вниз к плечу, чтобы аккуратно стянуть свободный рукав туники. — Прости, — тихо бормочет Фаенон, но не останавливается, обнажая рану, где кожа всё ещё не полностью срослась. Для любого другого это было бы нормально, но не для Мидея. Не спрашивая, Фаенон растирает руки, согревая их перед тем, как продолжить. Затем, точными движениями, он наносит мазь на чистый кусок хлопка и начинает осторожно обрабатывать рану. Лекарство пахнет чем-то вроде ментола и ещё какими-то травами, названия которых Мидей не знает; оно воняет и жжёт область раны. Дополнительное тепло, вероятно, помогает разрушить яд. Не успевает Фаенон закончить, как боль уже начинает утихать, и Мидей чувствует, что теперь, возможно, смог бы поднять руку, не напрягаясь, дабы скрыть гримасу боли. Фаенон, однако, не спешит — его движения мягкие, размеренные. Даже когда Мидей уже уверен, что всё завершено, Фаенон всё равно не отступает. Он наклоняется ближе, будто бы рассматривая рану. Она выглядит некрасиво, воспалённо-красной, но почему-то кажется почти уместной. И вот, прежде чем Мидей успевает понять, что происходит, и сделать хоть что-то, чтобы это предотвратить, Фаенон сокращает расстояние и оставляет невинный, лёгкий поцелуй на изгибе ключицы Мидея, у самого края раны. Отстранившись, Фаенон ищет взгляд Мидея — тот видит это лишь краем глаза, так как его лицо всё ещё повернуто влево. И только когда Мидей оборачивается обратно, их янтарные и небесно-голубые глаза встречаются. В глазах Фаенона горит самый тёплый свет, который Мидей когда-либо видел. Прежде чем он успевает что-либо сказать, Фаенон поднимает свободную руку и нежно проводит по ещё влажным, пушистым волосам Мидея. Прикосновение полно заботы и невинности — жест, который не несёт практического смысла, не ведёт к близости и не нуждается в объяснении, кроме одного: Фаенон любит Мидея. Безусловно, свободно. Это для Мидея — как для человека, а не как для воплощения силы или объекта страстного восхищения, которое вспыхивает, когда они вместе гонятся за кратким опьянением чувств. Чистая любовь — то, чего Мидей никогда не знал. То, что он даже не научился дарить самому себе. Моргнув несколько раз, пытаясь подобрать правильные слова, всё это время ощущая, как небесно-голубой взгляд, словно солнце, согревает его сердце, а лёгкая рука Фаенона всё ещё едва касается его шеи, большим пальцем ласково проводя по алому узору татуировки, что тянется к уху, — Мидей чувствует, как горло неприятно сжимается. Он пытается сглотнуть, но безуспешно — резкий, короткий вдох лишь выдаёт его борьбу. Его смятение, должно быть, очевидно: с извиняющимся взглядом, почти как будто он зашёл слишком далеко, Фаенон отводит руку. Такая близость никогда не была частью их привычного общения — вне зависимости от того, кто из них этой ночью подчинялся другому. Игнорировать эти опасные воды — ведь оба потеряли слишком много — было их негласным соглашением, которое лишь Фаенон нарушал время от времени, оставаясь до утра и спрашивая, можно ли обнять Мидея сзади. И хотя Мидей никогда не пытался понять (или не позволял себе попытаться), он ни разу не отказывал в этом вопросе. Существует разница между прикосновениями, исследованием, стремлением доставить друг другу удовольствие в те ночи, когда их тела горят, возбужденные и готовые испытать всё, что предложит ночь... и мягкими, лишёнными страсти касаниями, которые рождаются из заботы и любви, проникающей глубже, чем товарищество на поле битвы или связь в постели. Наблюдать, как Фаенон взрослеет с годами — как воин, как человек, сбрасывая остатки прошлого и отказываясь от идеи мести, — приносило Мидею странное счастье. Он не смог бы объяснить это словами, но с самого их первого знакомства осознал, что начал ждать завтрашнего дня так, как не ждал уже давно. А может, и никогда прежде. Неизбежность однажды настигла их — их тренировки в рукопашной переросли в пылкие поцелуи, а вскоре за этим последовало и нечто большее. Всё началось с того, что Мидей взял Фаенона, но долго ждать не пришлось: молодой человек, дерзкий и настойчивый, бросил вызов «старому льву». Мидей никогда в жизни не уступал никому, но Фаенон был достаточно смел и решителен, чтобы сломать и эту грань их негласной договорённости. Время летит быстро — с неумолимой скоростью света (по крайней мере, так это ощущается). Годы проходят слишком стремительно для того, кто уже более тысячи лет бродит по этой земле. Теперь Мидей находит себя утешаемым тем самым человеком, которому он верит больше, чем кому-либо. Присутствие Фаенона, его доказанная сила и подлинная доброта — даже после всего случившегося — дарят Мидею душевное спокойствие, которого не смог бы дать никто другой. Фаенон проявил себя как человек, более способный и достойный для задачи, чем сам Мидей, — тот, кто сможет принять Пламенное Ядро Никадора, когда Титан будет повержен. Если у Мидея и есть страх, то это повторение прошлого — восхождение к статусу полубога, обретение бессмертия и силы Сражения, подчинённой его воле... и шанс, что он падет, что развратится этой мощью и предаст свой народ и Амфореус так же — или даже сильнее, — чем его предшественники. Быть старше, опытнее, тем, кто должен знать, как справляться с самим собой… и при этом получать доброту и заботу от того, в кого вложил свою веру. «Всё должно быть наоборот»,— мысль проносится в голове Мидея, заставляя чувствовать себя таким недостойным, таким слабым, каким он не чувствовал себя уже давно. Мидей знает, как справляться со своими эмоциями — своим способом. То, что Фаенон предлагал весь день, принципы, скрытые в его словах, — путь, который мог бы привести к «исцелению» (Мидей не верит, что его сердце когда-либо сможет зажить, и потому просто перестал заботиться о том, чтобы рассматривать эту возможность), — это нечто, чего Мидей никогда не пробовал. Нечто, что он знает: он не сможет. Потому что потерпит неудачу. Погрузившись в свои мысли и устремив взгляд в никуда, Мидей осознаёт, что потерял нить реальности, только когда слышит, как Фаенон зовёт его по имени. Его голос мягок и осторожен, почти шёпот: — Мидей…? Проведя языком по верхней губе, словно это поможет справиться с комом в горле, Мидей находит в себе силы сориентироваться и заставляет себя встретиться взглядом с Фаеноном. На лице младшего ясно читается беспокойство, и, пока Мидей молчит, Фаенон пытается объяснить: — Мне не всё равно, Мидеймос… потому что для меня это важно. Мидей видит, что Фаенон собирается добавить извинение — сожаление (о том, что он был слишком настойчив и игнорировал просьбы Мидея остановиться) очевидно во хмурых бровях и сжатых губах, отражающих сомнение или раскаяние, которые Фаенон всегда выражает в такие моменты. Но даже эта попытка извиниться и его признание лишь усугубляют всё для наследного принца Кремноса. Пытаясь сбежать от чувств, с которыми он не может справиться — сегодня это не первый раз, как ночи с вином затягивали их в беседы, что оставались незавершёнными, — Мидей поднимается, оказываясь с Фаеноном на одном уровне, как равный. Забрав пузырёк из его рук, чтобы поставить его на подоконник, он, освободив руки, переплетает свои пальцы с ладонями Фаенона и наклоняется к нему для поцелуя. Его действие застает младшего врасплох, но Фаенон мгновенно отвечает, встречая Мидея на полпути. Ощутив языком амброзию, которую Фаенон пил ранее, Мидей позволяет ему взять всё, что тот хочет. Его правая рука задерживается на бедренной кости Фаенона, большим пальцем поглаживая её выступ, а левая поднимается вверх и тянет за белоснежные волосы, легко дергая их у основания, от чего Фаенон вздрагивает от удовольствия. Отвечая на поцелуй, руки Фаенона поднимаются к бокам Мидея, следуя линии мышц, уходящих к узкой талии, прикосновения остаются слишком нежными. В них не хватает страсти, соперничества, того огня, с которым Фаенон раньше бросал вызов. Это происходит впервые. Мидей ощущает пульсацию эрекции Фаенона, которая встречается с его собственной — их разделяют лишь два тонких слоя ткани. Желание Фаенона не вызывает сомнений. Но… Оторвавшись от поцелуя, чтобы жадно вдохнуть воздух, Мидей отстраняется и смотрит в глаза Фаенону... и это зрелище одновременно разбивает и согревает сердце. Чтобы дать Мидею тот побег, которого он так жаждет, Фаенон готов отдаться ему этой ночью. Он позволил бы Мидею взять верх, наслаждаясь каждым мгновением, как прежде, — но он отдал бы себя без борьбы, не пытаясь превзойти Мидея и взять контроль в свои руки. Любовь на Амфореусе свободна, и их близость случалась столько раз, что они отдавались друг другу, вновь и вновь меняясь местами. Здесь не было ни притворства, ни скрытой борьбы. Вместо этого — всегда стремление к взаимному наслаждению, вызов друг другу: дотянуть до грани сладкого безумия, соревнуясь, кто дольше сохранит самообладание, пробуя что-то новое и волнующее. Безобидное перетягивание каната, подталкивающее друг друга становиться лучше, стремиться выше, зная, что даже если кто-то оступится или проиграет, он всё равно обретёт удовольствие в безопасной гавани. Сегодня Фаенон не сопротивляется — Мидей проиграл их словесную схватку, но, ничего не делая, одержал победу в единственном сражении, что имеет значение: в сердце Фаенона. Может быть, однажды это тоже станет для них «нормой». Может быть, Мидей примет тот факт, что Фаенон просто позволяет ему поступать, как заблагорассудится, и с готовностью следует за ним без сопротивления — или же занимает ведущую позицию, если именно этого Мидей от него хочет. Это не в их природе, не в природе Фаенона — но ради Мидея он бы позволил этому случиться. И только ради него. Однажды Мидей сможет принять это, потому что научится жить с той любовью, что Фаенон ему дарит — той самой, что заставляет его просить разрешения обнять Мидея ночью. Любовью, которой Мидей никогда не знал. Пока нет. Возможно, никогда. А может быть, когда-нибудь… Но точно не этой ночью. Сердце тяжело сжимается, грозя утянуть его на дно, и Мидей отступает, слегка отстраняясь от Фаенона — он не может. Он слишком любит его, чтобы принять этот дар, даже если тот исходит от чистого сердца. Мидей думает: пока он не сможет ответить Фаенону той же любовью и встретить его посередине, он недостоин быть на принимающей стороне таких чистых чувств. Они слишком давно вместе, а Фаенон слишком проницателен—ему не нужно ничего, кроме самого взгляда Мидея, чтобы понять, что не так. Сокращая расстояние между ними, теперь Фаенон сам делает первый шаг: поднимает руку, чтобы сначала ладонью коснуться щеки Мидея, затем скользит к его подбородку, наклоняя голову под идеальным углом для поцелуя. Вся страсть и напор, которые он оставил прежде, возвращаются — он ждет, когда Мидей ответит ему, чтобы вместе сделать следующий шаг, бороться за первенство, за контроль, пока оба не окажутся победителями, достигнув вершины вместе — но Мидей отстраняется. Опустошенный, Фаенон отводит взгляд — но всего мгновение назад их глаза встретились. Мидей всегда был осторожен и нарочно непроницаем — ровно настолько выразителен, насколько сам позволял. Но этой ночью Фаенон видит в нем нечто новое, и это зрелище разбивает ему сердце: обнаженная боль. Не скрытая, не завуалированная. Фаенон сомневается, что кто-то еще когда-либо видел это — он знает: если бы Мидей мог спрятать чувства, он бы не показал их и сейчас. Все эмоции, которые Мидей так старательно загонял вглубь, теперь восстают против него, сотрясая в этот уязвимый момент ту стабильность, что он так тщательно выстраивал. Это слишком — даже несмотря на то, что Фаенон предложил ему именно то, чего он желал, а не чистую любовь, которую Мидей не мог принять, теперь он уже не в силах взять и это. Это его поражение — и боль от проигрыша не касалась его сердца с тех пор, как в детстве он осознал трагедию своей семьи и судьбу своей земли, утопленную в крови, когда был еще слишком слаб, чтобы что-либо изменить. Фаенон позволяет Мидею уйти, выйти на балкон — и Мидей только надеется, что тот понимает, как он благодарен за это. Опираясь на перила, он смотрит вдаль, на Кефала, под сиянием Рассвета, в то время как разум снова и снова прокручивает худшие моменты его жизни. Потери, горе, неудачи, сожаления… все они тонут в алом мареве. Почти каждый день Мидей с лёгкостью загоняет их в угол, где они не могут его ранить, превращая всю эту ярость в непреклонное стремление увидеть падение Никадора. Но сейчас — не может. Не потому, что любовь Фаенона — теперь открытая, явная, проливающая свет на Мидея так, что он уже не в силах отрицать и прятать свое истерзанное, но все же способное чувствовать сердце — озаряет багровое море тьмы, скрытое в глубине его души. Чтобы позволить себе почувствовать и ответить на искреннюю, безусловную любовь, которую Фаенон дарит ему, привычный, холодный и утешительный разум теряет всякий смысл, и Мидею приходится столкнуться с тем, что он так долго просто учился игнорировать и использовать, чтобы идти к своей цели. Погруженный в свои мысли, Мидей слишком поздно замечает, что Фаенон тоже вышел на балкон. Не отводя взгляда от горизонта, он сжимает зубы и заставляет себя (он старается изо всех сил) захлопнуть железную дверь над эмоциями, что бушуют внутри. Он даже не может сказать, хочет ли, чтобы Фаенон остался, или предпочел бы, чтобы тот ушел — его сердце разрывается, жаждая и того, и другого одновременно. К счастью, Фаенон молчит. Мидей боится, что слов он сейчас не выдержит. Медленно подходя ближе, Фаенон бросает короткий взгляд на Мидея, прежде чем повернуться к Кефалу— и, не глядя прямо, лишь наблюдая за ним краем глаза, поднимает руку и… тыльной стороной указательного пальца стирает одинокую слезу, что, неведомая самому Принцу, скатилась по его щеке. Очнувшись, Мидей несколько раз моргает, не позволяя пролиться новым слезам — он уже и забыл, когда в последний раз плакал. Это было почти тысячу лет назад. Он сосредотачивается на дыхании, на ровном вдохе и выдохе, а теплый вес руки Фаенона на его талии оказывается более чем желанным. Проходят долгие минуты; когда Мидей наконец обретает равновесие, Фаенон нарушает тишину: — Давай вернемся внутрь. Повернув голову, Мидей встречает небесно-голубой взгляд, в котором смешались боевой дух и уязвимая, но готовая быть отданной любовь Фаенона. Возможно, это первый шаг к тому самому «однажды»... Его молчание принимается за согласие, и Фаенон, убирая руку с его талии, вместо этого мягко тянет его за запястье, заставляя кремносца следовать за собой внутрь. Он ведет Мидея к кровати — когда тот садится, Фаенон закрывает ставни и дверь, оставляя лишь далекое мерцание света из крохотной купальни на другой стороне комнаты. Но им и не нужен этот слабый свет — они давно знают тела друг друга. Фаенон надавливает на грудь Мидея, заставляя его лечь, а затем устраивается сверху. Его руки блуждают по знакомому рельефу этого безупречного тела, изучая возвышенности и впадины, словно священную карту, пока он легким движением не прижимается к нему бедрами. Твердеющий член Фаенона скользит по паху Мидея — тот вздрагивает, а затем чуть подается вверх, ясно давая понять свое намерение. И всё же первый поцелуй остаётся нежным — это приглашение, просьба о позволении. Мидей отвечает Фаенону и здесь: его губы ищут губы другого, требуя большего, а руки блуждают в темноте, пока не находят край туники Фаенона, которую он тянет вверх. Они остаются без одежды меньше чем за пару секунд. Фаенон пальцами обхватывает основание члена Мидея правой рукой, в то время как сам Мидей хватает его за мускулистые бедра, притягивая ближе, настойчиво направляя к себе. Фаенон скользит языком по губам Мидея, углубляя поцелуй — Мидей встречает его на полпути, а свободной рукой тянется к его затылку, крепко удерживая его возле себя. Будто в спешке, с длинными, сильными телами, жаждущими большего — и уже, немедленно, — Мидей прерывает их поцелуй, чтобы закинуть ноги на широкие плечи Фаенона. Теперь удобнее, и твердый член Фаенона касается его входа — он медленно вводит лишь кончик, но тут же выскальзывает обратно, испытывая Мидея на выдержку. Тихий выдох срывается с губ младшего из Златиусов, когда Мидей глухо стонет от потери долгожданного ощущения — но тот тут же отвечает, с силой притягивая Фаенона ближе и толкая бедра вверх, направляя его туда, куда сам желает. Их соитие — это борьба, столкновение желаний и потребностей. Когда Фаенон наконец оказывается внутри, заполняя Мидея так плотно, что кажется, будто они перенеслись в иной мир, один из них задает слишком медленный ритм — лишь для того, чтобы другой не мог встречать толчки, вынуждаясь двигаться еще медленнее. Рука Фаенона на члене Мидея дразнит его в том же духе, не позволяя получить желаемое слишком легко… пока, в конце концов, именно Фаенон этой ночью не «ломается» первым. Дрожащим от нетерпения вздохом, срывающимся в короткий всхлип, Фаенон цепляется за жаркие поцелуи, пьянея от ощущений, что дарит ему совершенное тело Мидея. Безмолвно умоляя ускориться, он двигается в такт, и, хоть Мидею приходится сдерживаться, чтобы не потеряться в этом вихре слишком рано, он охотно поддается. Темп нарастает, их движения становятся жадными, поцелуи прерываются тяжелым дыханием, а пальцы отчаянно скользят по напряженным мышцам, цепляясь за каждую выпуклость и впадину. Мидей проводит пальцами по резким линиям бёдер Фаенона, позволяя рукам скользнуть вверх, пока они не касаются чувствительной кожи вокруг его сосков. У него мелькает мысль подразнить младшего, но план тут же рушится, когда Фаенон кончиком указательного пальца проводит по верхушке его горячего члена, затем легко прослеживает вниз вдоль вены, сжимая слишком слабо — почти заставляя Мидея попросить большего. Но он никогда этого не сделает. Из гордости. Входя в него, Фаенон толкается так глубоко, насколько позволяют их тела, на мгновение касаясь выпирающего бугорка на нижней части живота Мидея — почти как трофей, просто чтобы показать, что он может. Чувствуя Фаенона внутри и ощущая это подтверждение снаружи, когда горячее напряжение скапливается в животе, грозя сжечь его дотла, Мидей непроизвольно издаёт звук — смесь удовольствия и восхищения. В этот момент это уже его «поражение». Они, конечно, не ведут счёт, но именно такие мгновения создают их привычную игру «отдачи и получения», в которой они так хорошо знают друг друга. Почти захмелев от осознания того, что это он довёл Мидея до такого состояния, Фаенон теряет самообладание и прекращает дразнить. Ради идеального ритма и точности он скользит ладонью по мускулистому бедру Мидея, а затем каждым движением — каждым глубоким, выверенным толчком и каждым отточенным касанием к его напряжённой плоти — добавляет всё больше к давлению, что они наращивали вместе. Безмолвно находя общий ритм, с Мидеем, что снизу управляет им почти даже лучше, чем сам Фаенон, они замедляются на последних толчках — и вместе достигают пика. Едва держась, когда тело дрожит от накатившего блаженства, Фаенон не спешит выйти. Живот Мидея и рука Фаенона перепачканы семенем кремносца, но, не заботясь о беспорядке, Фаенон наклоняется ближе, почти наваливаясь на Мидея, отчаянно жадный до поцелуев, пока их сознания ещё витают в высоте. Вздох, слишком похожий на украдкой сорванное «я люблю тебя», срывается с его губ, прежде чем он целует Мидея снова — на этот раз мягче, с той глубокой близостью, что говорит больше любых слов. Мидей делает вид, что его сердце не забилось сильнее, когда разум пытается понять, не вообразил ли он эти слова. Вместо размышлений он позволяет себе раствориться в поцелуе, пропитанном вкусом амброзии, медленно скользя рукой по спине Фаенона — почти в полуобъятии. Когда их дыхание выравнивается, они освобождаются друг от друга, и Фаенон выходит. Вместе они убирают следы страсти, а затем вновь ложатся в постель — всё так же обнажённые, под самой лёгкой тканью общего покрывала. Мидей почти ждёт, когда прозвучит вопрос Фаенона — и не разочаровывается: — Можно мне…? — тихо спрашивает Фаенон. Он не заканчивает фразу, но Мидей уже знает, чего тот хочет. Мягко мурлыча в знак принятия, Мидей ждёт в темноте, пока Фаенон обовьёт его рукой. Когда тот, наконец, устраивается, он оставляет лёгкий поцелуй на чёткой линии Мидеевых скул, прежде чем снова опустить голову на подушку. Впервые, открывшись новым чувствам, которые его сердце не смогло принять раньше этим днём, Мидей позволяет себе по-настоящему осознать значение этого объятия и их положения. В его голове зарождается мысль, и он почти решает от неё отказаться — но шорох ткани и ровное дыхание Фаенона, дающие понять, что тот всё ещё не спит, заставляют Мидея переступить черту, которую он когда-то сам для себя очертил. Шаг за шагом. — А можно мне…? — шёпотом спрашивает Мидей, неуверенно. Он не может заставить себя произнести эти слова так же прямо, как Фаенон сделал в первый раз, но напряжённая тишина и ощутимое ожидание со стороны его возлюбленного дают понять, что просьба не лишена смысла. — Конечно, — отвечает Фаенон, стараясь сохранить лёгкость в голосе, но эмоции всё же проскальзывают. Очень медленно, ступая на незнакомую землю, на которую он ещё никогда не заходил, Мидей разворачивается в объятиях Фаенона, пока они не оказываются лицом друг другу. Это требует совсем немного движения и лёгкой подсказки со стороны Фаенона, но в конце концов Мидей устраивает голову в изгибе его шеи. Их ноги переплетаются, и, слабо обнимая друг друга за талию, они находят удобное положение. Сегодня — впервые за всю свою долгую жизнь — Мидей и сам держит кого-то в своих руках, и сам оказывается в чьих-то объятиях на всю ночь. Усталость и остатки яда, всё ещё жгущие его изнутри и причиняющие боль, настигли Мидея. На этот раз — в отличие от обычного — именно он засыпает первым. И как раз в тот момент, когда Мидей стоит у порога сна, когда Фаенон думает, что он уже не слышит, он шепчет в его мягкие волосы: — Я люблю тебя очень сильно и буду сражаться с тобой, пока… пока ты не сможешь сделать то же самое и почувствовать это к себе.· • —– ٠ ✤ ٠ —– •·
На следующий день они ведут себя так, словно не было ни спора, ни чего-то необычного — особенно признания Фаенона в любви. Никто из них не поднимает эту тему, и они занимаются своими делами, как если бы это был самый обычный день. Днём, прогуливаясь по улицам Охемы, они проходят мимо сторонника радикальной группы, что боится кремносцев, — тот шепчет им вслед злобные слова. Как и всегда, Мидей не останавливается. Но, в отличие от других дней, когда выражение на лице Фаенона говорило само за себя, Мидей не говорит ему: «Просто оставь это». Когда яд окончательно покидает тело Мидея, они устраивают вечерний поединок, а затем отправляются в баню — лишь для того, чтобы позже снова разделить ложе. В эту ночь Мидей берёт Фаенона. Он ещё не может сказать этих слов, и, возможно, его «однажды» настанет гораздо позже — но у него есть свои способы дать Фаенону понять, что он чувствует. Достигать вершины вместе, в вызове и соперничестве, с неугасимым пламенем внутри — Мидей целует Фаенона глубоко, надеясь, что его чувства будут прочитаны даже без слов. После теплой ванны, Фаенон впервые не спрашивает, можно ли ему обнять Мидея. Вместо этого, словно так было всегда, они принимают ту же позу, что и прошлой ночью. Мидей слушает биение сердца Фаенона даже сквозь сон — его любимый в его руках, сильный и живой, и душа Мидея впервые в жизни находит покой. Возможно, однажды, он попробует прошептать слова, когда Фаенон уже уснёт — чтобы потом сказать их вслух, когда будет готов.
Примечания:
тг - https://t.me/+FgRCcynPuEpmMWIy
ao3 - https://archiveofourown.org/users/just_chesh
Новые работы и продолжения уже имеющихся переехали на AO3 — здесь публикации прекращены.
