I
15 февраля 2025 г., 17:04
Маргарита каждый день одевает синее платье, шитое серебром. То самое, в котором Он её впервые увидел. То самое, которое Ему так нравилось. Она подолгу сидит и нежно обнимает ларец. Тот самый, в котором теперь лежит Его голова. Королева Наварры прикрывала заплаканные глаза. Так Он был рядом. Её бедный любовник. Её Гиацинт.
И разум медленно начинал ей отказывать. А она сама этого уже не замечала. Слишком многое разбилось для неё на мелкие куски тогда, в роковой день казни на башне и когда она лежала на своей постели перед тем балом не живая и к сожалению не мёртвая.
Шли дни и ночи, Марго всё так же не сознавала, что милый Ла Моль погиб. Иногда она начинала что-то говорить, потом напряжённо прислушивалась и словно что-то отвечала.
— Возлюбленный мой, — обеспокоено заявила Маргарита однажды, — вы сегодня особенно бледны.
Через мгновение на обескровленных и потрескавшихся от отчаяния и страданий губах заиграла горестно-нежная улыбка.
— Вам не следует так себя изводить, месье, — прошептала она поднимаясь из кресла и делая несколько шагов вперёд. Рот был немного приоткрыт, руки обняли воздух. — Я не больна покуда вы рядом. Берегите себя, любимый, — в глубине небесно-голубых глаз возникли две чисто-прозрачные слезы и точно жемчужины скатились по мраморным щекам. — Берегите себя, вы — всё, что у меня есть.
Так, пребывая в сладком забытье безумия, она пропустила всё — бегство супруга, интриги матери, смерть любимого царственного братца, восхождение на французский престол в прошлом герцога Анжуйского, ныне короля Генриха III.
В конце концов поведение Марго обеспокоило и достигшую наконец высшей власти королеву-мать. Екатерина Медичи самолично стала ухаживать за дочерью, готовить успокаивающие настои и поить её ими, иногда разговаривать с ней. Постепенно Маргарита стала узнавать Флорентийку и даже отвечать ей, но отказываться от своего убеждения, что Ла Моль жив, не желала.
— Вы травите меня лекарствами, — сказала она однажды, — когда я нисколько не больна. Порой мне кажется, что это вы все тронулись умом, что вы не видите правды! Или же всё хуже и все вокруг так жестоки, что врут мне. Я ведь не смогу жить без него… Матушка, вот! — вскрикнула вдруг Марго улыбнувшись и указала пальцем в сторону двери. Мороз пробежал по коже Медичи от совершенно безумного оскала дочери. — Вот же он, стоит тут! Он приветствует вас, вы видите, матушка.
Маргарита вскочила на ноги. Её щеки пылали горячечным румянцем, а в глазах появился нехороший блеск.
— Какие глупости я выслушиваю о вас, любовь моя! — со смехом воскликнула она. — Представьте себе, что моя милая мать только что уверяла меня, что вы, мой Гиацинт, лишь плод моей исступлённой фантазии!
И Екатерина смешавшись, отвернулась и опустила глаза, стараясь не заплакать.
Ночь суеверная Флорентийка провела на коленях перед изображением Богоматери, моля охранить её и бедняжку-Маргариту от мертвецов, а поутру попросила у вновь вошедшего в фавор парфюмера Рене оберегов от злых духов. Но всё было бессмысленно — Марго всё так же бредила погибшим любовником, а мадам Екатерина сама теперь к своему ужасу начала видеть кошмары и просыпаясь замечала скользящие по стенам и полу опочивальни тени.
И королева-мать сократила общение с дочерью до минимума. Проводила рядом с ней ровно столько времени, сколько надо, чтобы проследить, что больная выпила отвар. А потом настал день и ей доложили, что король Наваррский тайно послал своих людей, чтобы вывести супругу из Парижа. И Екатерина не стала мешать главному своему врагу. Даже убрала в предполагаемый вечер от дверей покоев Маргариты стражу.
Чуть-чуть отодвинув штору Флорентийка наблюдала как дочь, трепыхающуюся и тщетно старающуюся высвободиться, несут трое мужчин в чёрных плащах. Отходя от окна Екатерина вздохнула: может вольный ветер Пиренеев и красоты райского королевства успокоят её девочку лучше, нежели отвары, от которых непременно клонит в сон и глупые обереги?
«Спаси её, — мысленно обратилась она к проклятому Беарнцу. — Прошу, разврати её, влюби в себя, но только сделай всё как было!»
В глубине души Екатерина сама понимала: не будет уже как было. Не станет её бедная дочь прежней. И это лишь вина самой королевы-матери.
***
Наварра была прекрасна. Горы, такие высокие, что Маргарита ранее и представить не могла, по которым Генрих так ловко, по словам его старой няни, лазил в детстве; полевые цветы огромные букеты, из которых каждое утро к моменту ее пробуждения загадочно оказывались у кровати. Там были ромашки, много каких-то синих и голубых растений, ещё какие-то жёлтые с крохотными шариками на концах стебельков, тоже ей неизвестные, и — кажется — гвоздики. А ещё в наваррском королевстве есть прекрасные реки, раскидистые дубы, и — хотя бы в те несколько недель, что она здесь находилась — теплое солнце и иногда лёгкий ветерок нежно перебирающий волосы, будто материнские пальцы. Ах, как же Марго скучала по матушке! Ещё совсем недавно прибыв к мужу ей уже хотелось домой. В последние несколько месяцев — или может быть лет? — она обрела то, чего маленькая девочка столько времени была лишена — материнскую ласку. Как же Маргарита была неправа те пару дней, когда полагала, что мать по приказу Флорентийки был измучен и казнён Ла Моль! Но он вскоре пришёл сам к ней и рассеял сомнения своей жемчужины! Как же могла Марго, глупая, глупая девчонка, поверить злым кошмарам! И вот теперь снова они с Екатериной были обречены на разлуку. Но ещё больше тоска охватывала Маргариту при мыслях о возлюбленном. Здесь, в блаженной стране, Ла Моль стал приходить к ней реже. Реже, несмотря на то, что на первом же постоялом дворе они встретились — оказалось, что бедняга даже загнал лошадь, но успел за Марго. Несмотря на то, что ей в течении всего пути слышался стук копыт. Наконец несмотря на то, что букеты у её кровати несомненно были от него! И тем не менее образ её Гиацинта становился все более расплывчатым, Маргарите казалось, что она начинает слепнуть. Всё чаще она была мрачной, всё дольше сидела у окна, ничему не радуясь, ни о чём не горюя, ничего не желая. От скуки и безысходности она попыталась начать рисовать, но всё получалось в слишком тёмных тонах, слишком страшно, слишком утрировано. Марго чахла в воле Наварры.***
Входя к жене Генрих чувствовал себя неуверенно. Словно он нашкодивший ребёнок, а не полноправный правитель. Она не была счастлива здесь и он — хоть к её змее-матери на поклон иди! — не мог ей помочь. Он готов был сделать всё, что угодно, чтобы помочь ей, видит Бог. И делал! Генрих же ни за одной из своих дам сердца так не ухаживал! Он рано поутру поднимался в горы и, не думая даже о том, что может разбиться насмерть, собирал для неё букеты; покупал разные женские безделушки, разобрался даже во всевозможных косметических средствах. Он подарил ей к тому же несколько фамильных украшений некогда принадлежавших матери. Разбуди Беарнца ночью и спроси от чего принцессе Валуа становится дурно и щеки покрываются красными волдырями он тут же бы назвал полный список. Да что там! Святая Пятница, он бы и балы устраивал бы, если только это было бы ей нужно. А ещё его беспокоило то, о чём говорил Агриппа. Он рассказывал, что пока они везли её, Маргарита вечно бредила неким господином де Ла Молем, погибшим на плахе 30 апреля 1574 года. И по её словам можно было понять, что она полагает его живым. И Генрих Наваррский сам не зная от чего чувствовал себя перед ней виноватым. А ведь она столько сделала для него. Не перечесть сколько раз Марго, с первого взгляда кажущаяся лишь эгоистичной кокеткой, спасала его. Матушка договариваясь об этом браке беспокоилась будет ли дочь Медичи хорошей женой ее сыну и доброй королевой Наварре. И каждый день Марго доказывала, что лучшей невозможно представить. А что же сделал для неё он? Помог ли ей хоть однажды? И зря ум говорил Беарнцу, что он не мог тогда ничего сделать. Маргарита, сидевшая со скучающим видом у окна, неожиданно обернулась. Лицо ее, осунувшееся и побледневшее, вдруг оживилось. — Ты! — тихо вскрикнула королева, поднимаясь на ноги. Марго сделала пару неуверенных, но торопливых шагов к мужу. Она вытянула вперёд руку дотронувшись до груди Генриха. Из прекрасных голубых глаз заструились слёзы. — Это и правда ты, — неверяще шептала Маргарита, водя ладонью по грубой ткани колета. — Ты, ты… Вдруг она громко всхлипнула и в тот же миг порывисто обняла его. — Неужели мои молитвы сбылись? — вопрошала она. — О, я не могу поверить, что это ты! Ты! Она повторяла это, как безумная, покрывая его лицо поцелуями, а Беарнец… Беарнец был счастлив. Как смел Агриппа пытаться уверить его в том, что она всё ещё ждёт своего любовника? Да, конечно она забыла его уже давным-давно! Обнимая сейчас Маргариту он почти уверился, что влюблён. Действительно, а почему бы и нет? Он искренне хочет о ней заботиться, это ли не любовь? Тем более это Жемчужина Франции, это королева Марго. Солнечно-прекрасная принцесса Валуа превосходящая всех других дам. Живая и страстная, колдовская, чей шарм скрывал все несовершенства, если они и были. — Amo tibi! O, quam amo! — продолжала она шептать и латынь перемешивалась с французским. А Генрих Наваррский довольно улыбался, словно вновь он в детстве и жива матушка, как когда он мечтал о том, как женится на изысканной принцессе Валуа, словно не было тех лет, что провёл он пленником в Париже. Ему показалось, что он попал в сказку. Они провели вместе весь день, не расставаясь ни на миг они вместе пообедали, а с наступлением вечера Генрих даже отменил встречу со своими сторонниками. А ночью сказка закончилась. Закончилась именем произнесённым Маргаритой. — Мой Гиацинт, — простонала прекрасная брюнетка, выгибаясь навстречу супругу. Генриха словно холодной водой окатило. Вздрогнув и отстранившись он вдглянул на Марго. Словно губы ещё шевелились и срывалось с них имя. Имя… — Гиацинт? — нахмурившими произнесла Марго садясь на кровати. И мир поплыл в глазах Генриха. — Не он, душенька, — криво усмехнувшись прошептал он. И вдруг страшно заорал вне себя от ярости: — Не он! И Беарнец выбежал из её комнат. После в эту ночь он нашёл себе хорошенькую курочку. Габриэль? Вот и отлично! А в голове всё билось осознание: он проиграл трупу. Лёжа на ковре у себя в покоях плакала Маргарита Валуа. Она оплакивала своего милого любовника, который уже никогда к ней не вернётся. — Гиацинт, гиацинт, гиацинт, — всхлипывая повторяла она злополучное, но самое прекрасное для неё имя.
