Бестолковый

Женя устал. Любовь не спасала его от поглощающей неудовлетворенности. На работе баба недовольно трещала о том, что самовольничал излишне, характер показывал. В подъезде таращились презрительно — тронуть побаивались. Володя однажды приложил соседа об облезлую стену, порычал ему в залитое кровью ухо и увел своего «пидора» за дверь чердака. Володя тоже утомлял. На загулы закрывал глаза, на бутылки, скандалы. Молчал, терпел, а под утро холодные лучи игрались на новых шрамах. Хоть бы раз поднял руку не на себя, разбил посуду. Нет, дорого. Нет, любил. Женя издал нервный смешок, когда его встретила темнота комнаты. Бросил ключи, пальто на вешалку и подумал почти спокойно, что его наконец оставили одного. — Свет вырубили. Сиплый голос достиг слуха, от чего-то вызвал мурашки на затылке. — А я и не заплатил за него, — Женя продвинулся вперед неспешно, ощупывая попадающиеся под руки предметы. — Я, — чужие ладони нашли его в полумраке, обхватили лицо. Наверно, Володя тянулся за поцелуем. Таким, бредовым, дежурным, потому что должен был. — Заплатил. — Отъебись. Я не просил. Губы мазнули по щеке. Мимо. Женя подумал, что надо было притормозить его ладонью, а не одними словами. Бестолковый. Силой тоже было не остановить, пробовал несколько раз. Дальше прошел, на кухню. Бутылку достал из-под стола и прямо из горла отпил. Знал, как Володе не нравилась его привычка заливать неудачи. Первое время старался скрывать, даже стыдился, чуть ли не рыдал, прося уйти и не видеть его т а к и м. А володя, упрямый, твердил, что справятся, что в горе и в радости. — Опять выговор? — ему огрызались в ответ.

***

Руки Жени всегда холодные. Даже после секса трясся, шипел и жегся о крепкую горячую грудь. Зеленые глаза вроде злые, но глубоко печальные, потерянные. Оборонялся как мог, стонал едва слышно, хмурился, если над ухом раздавались ласковые слова, похвала или того хуже, волнительные вопросы о состоянии. — Хватит, ну, — отозвался устало на поцелуй в плечо. Володя кончил минуты три назад, если судить по экрану телефона. По ощущениям — часа три. Но не отпускал, поперек груди обняв, зарывался во взмокшие волосы и хрипел. Непонятно, сдерживал желание заговорить или от удовольствия отходил. Женя сомневался в последнем. Он просто должен был тащиться по сексу с почти трупом. Кому должен и за что так мучиться, биться костями, удерживать бледные впалые бедра, не удосуживался додумать. Володя слабо улыбнулся, лежа поперек кровати и поглаживая перекинутые через талию ноги. Ему придумывали кучу интересных поз, лишь бы в лицо не лез, не слюнявил шею, не шептал ахинеи в губы. — Ты вообще зачем здесь? — вопрос придурковатый, хотя Женя достаточно трезв, чтобы держать язык за зубами. Светлые брови удивленно поднялись вверх. Глаза над ними не уверенно покосились на валяющуюся на треснувшем полу бутылку. Достаточно. — Люблю тебя. Руки покрытые шрамами, веки и обращенное к ним когда-то сотое «не чеши, блять», грубые, затертые подушечки пальцев — на ступне. Жене захотелось убраться от этого чудовищно нежного зверя куда подальше. Но вместо этого потерся затылком о подушку и раскинул руки. Блядски холодно, но одеяло он выбросил в непонятном направлении. Губы изогнулись от короткого воспоминания. В Володю летели и подушки, а он стоял, ждал. Непоколебимо спокойный, но раненный очередной выходкой. Еле таблетки запихнул в рот, уколол щетиной, выплюнул скупое «сука» на укус. Женя доволен, что он дорогая сука. — Ага. Одеяло притащи, любимый, — в голосе насмешка, прячущая мерзкое желание назвать именно так. И любимый притащил. Тело покрыло тепло, нижнюю его половину Володя засунул между своим, дополнительно согревая. Вроде угомонился, но опять полез верной псиной вылизывать шею, скулить. Женя его не оттащил за волосы, а приоткрыл глаза и вздохнул рвано. И когда в рот полез, не отпихнул, путаясь в яркой для ночи рыжине. — Ты не должен меня любить. — Я никому не задолжал. Все честно, — сипел раздраженно, а по кадыку языком проводил старательно, обожающе.

***

Стена поплыла, за ней штора. Закрутилась, будто в американском фильме про путешествие во времени, заставила подумать, будто падает или с ума сходит. Жутко стало. Женя сглотнул, посмел дернуться к пластиковой бутылке, но не вышло. Онемел. Замычал, слезы смаргивая после нескольких попыток. — Жень, — позвал хриплый сонный голос над ухом. Сухие губы разомкнул, но не ответил. Не впервые. Володя все понимал. Массировал икры, запястья, дыханием опалял и не забывал влагу собирать из зеленых болот. Его движения отзывались резкостью, жестким покалыванием. Пространство искажалось, а вместе с ним и родной человек. Его слова слишком шумны, а помощь груба. Но то иллюзия, искажение ощущений, ведь он не причинял боли. Наконец сумел пошевелиться и сразу же за водой потянулся, едва не свалившись. Володя должен был его удержать. Он слишком привык к этому, а слово осталось все то же, неподходящее.