Котловая сингулярность

      Смотрю на чёртову дверь и впервые осознаю, насколько плохим решением это было. Неправильным. Знал бы будущее, переиграл бы все к дьяволу. Но какой здравый человек мог бы представить, что я вляпаюсь в такое — ТАКОЕ — буквально за пару-тройку занятий? Ладно, не занятий, а месяцев, но тоже ерунда какая-то, потому что меня не интересуют отношения, я не испытываю ни к кому особых чувств, кроме дружеских. Не испытывал.       Это провал.       Нужно было собрать остатки мозгов и попросить умницу Гермиону позаниматься со мной, но кое-кто не ищет легких путей.       Ни капли не сомневаюсь в ней — Гермиона одна из лучших, но смотреть в усталые глаза подруги, которая загрузила себя так, что даже не представляю, как она справляется — нет. Увольте. Я не садист. Тем более в отношении друзей.       Видя круги под ее глазами, поблекшую кожу; зная, как она утомлена, хочется отправить Гермиону спать. Просто спать. А не грузить своими проблемами. Она никогда не откажет — знаю ее.       «Пожертвовать парой часов сна, чтобы объяснить тебе зельеварение? Конечно, Гарри. Не переживай, мне хватит и полтора часа сна в сутки».       Услышав такое — а она бы сказала, — точно просто выклянчил бы у нее конспекты, и дело с концом.       А что потом? Потом услышал бы кинутое отцом: «Разочарован»…       Такое по самооценке бьет сильнее криков и недовольных взглядов. И сильнее шипения Снейпа — оно-то привычно за столько лет.       Однако самое печальное, что так проколовшись, ни то что баллов, необходимых для поступления в Аврорат, не увидел бы, но и вообще вылетел бы с позором, если бы не он.       Может, стоило забить и выбрать что-то иное? Не идти по стопам отца, доказывая всем и самому себе, в частности, что я не хуже — а может, даже лучше, ведь у каждого есть сильные и слабые стороны, — и не разрываться? Разумеется, я что-нибудь придумал бы.       «Ты и придумал», — подсказывает внутренний голос.       Лучше он не делает. Вот совсем.       Ладно, мысленно причитать можно до бесконечности. Выбор был сделан. Возможно, не самый удачный — очень неудачный, — но собственный, поэтому стоит перестать фантазировать, взять волю в кулак и попытаться сосредоточиться.       И все равно чертов Снейп… Чертов Риддл, который даже ни о чем не догадывается. Чертовы слизеринцы. Они будто сговорились, чтобы испортить мне жизнь.       Оно и к лучшему, что не догадывается. Я был бы в полной заднице, если бы он понял, а так… так приходится подключать все актерские способности и улыбаться. Во все тридцать два.       Из-за Риддла я и переминаюсь с ноги на ногу у двери кабинета, так заботливо предоставленного Снейпом для своего любимчика, уже минут десять-пятнадцать.       Приглаживаю волосы в который раз, делаю несколько вдохов и выдохов и… так и не открываю дверь.       Я даже чистый худи нацепил: без пятна от какого-нибудь соуса. И джинсы — тоже чистые. Пришлось осмотреть их со всех сторон, чтобы убедиться: теперь не хочется показаться неряхой, который даже одеться нормально не может — не то что выучить зельеварение до «Выше ожидаемого». Но что делать, если не понимаю его… Хотя благодаря ему, знаний в голове стало намного больше — стоит признать.       Время. Оно утекает сквозь пальцы и одновременно растягивается. Раздувается, как под чарами. Еще окажется, что время, что по ощущениям уже прошло, равно всего лишь минуте… или часу. Лучше минуте, ведь минута — не опоздание.       Дверь распахивается внезапно, чуть не зарядив по носу, и я морщусь, лицом к лицу сталкиваясь с объектом своих страхов. Грез.       — Заходить собираешься? — Риддл прищуривается, даже не поздоровавшись.       Или мы сегодня виделись?       — Я это… Да.       Киваю, больше убеждая себя, и смотрю в его темные глубокие глаза — чувствую, как губы сами собой растягиваются в тупой улыбке.       Мелкая зараза едва ли не закатывает глаза и отходит от двери, пропуская меня внутрь. Мелкая — потому что на курс младше. Всего полгода разницы, но я чувствую себя старше, хотя когда он смотрит вот так, то кажусь себе маленьким неразумным ребенком.       — Если тебе кажется, что мое время безгранично, то вынужден тебя разочаровать, — тянет он спокойно, но мне кажется, что где-то в глубине ворочается хорошо скрываемое раздражение.       Однако по Риддлу никогда нельзя сказать, что за эмоции он испытывает: вечно тот спокойный, предельно вежливый — даже равнодушный. Собранный. Всегда говорит то, что люди хотят услышать. Правильная картинка с какой-то червоточиной. Не знаю, какой именно. Возможно, ложь, маска, которую ощущаю где-то глубоко внутри и которая въедается в подсознание с пометкой «опасно». А я тот сумасшедший, который несется, сметая все на пути в пропасть. Я же Поттер, а для нас «опасно» — вспышка в темноте, к которой стремишься.        Мне бы стоило поучиться у него создавать образ — мой откровенно лажает, наверное, поэтому я здесь и мнусь столько времени, — а не только зубрить сочетаемость ингредиентов и прочую лабуду, которую он задает.       — Извини, ок? — коротко говорю ему.       И понимаю, что на искренние извинения это не похоже — Риддл, судя по долгому взгляду, тоже так считает.       Все равно.       Просто отсидеть необходимое время, попытаться что-то вычленить из фразы, сказанной обволакивающим каким-то тоном. Что-то, что пригодится на экзамене.       — Что у нас сегодня? — спрашиваю с притворным весельем и даже растягиваю губы в улыбке.       — Я планировал сварить с тобой что-нибудь простое: например зелье сна без сновидений, — отвечает Том своим чертовски спокойным тоном. — Но ты опоздал.       Звучит как упрек.       Возможно, он и есть. А я не мог решиться и войти — перестать прихорашиваться, как девушка перед свиданием, когда это просто занятие. Урок. Он проведет, я заплачу, и разойдемся: он по своим чертовски важным делам, а я — дрочить, стирая ладонь до мозолей, перевозбужденный встречей.       Если это и есть влюбленность, а не только физический интерес, то гиппогрифу под хвост все: я не просил. Я не хотел знать, каково это — заинтересоваться малолеткой. Умным. Чертовски умным. И совершенно равнодушным ко мне. Да и как сказать? Как начать? «Слушай, Риддл, пойдем со мной на свидание? Угостишь меня сливочным пивом — как раз заработал сегодня?»       Что-то явно не то. Но можно попытаться. Разок.       Опыта у меня в таком мало: все свидания, которые были, инициировал кто-то другой. Меня пару раз пригласил прогуляться Седрик, еще до его выпуска, несколько раз девчонки — Луна, а потом Парвати — тянули в Сладкое королевство.       И опять же никогда не было так… Ни к кому из тех, кто дарил мне парочку быстрых невинных поцелуев, я и близко не чувствовал подобного. С ними мне было любопытно, интересно, немного ново, но никогда не плющило так.       И кто бы мог подумать, что это случится с чертовым Риддлом. Что я буду чувствовать себя словно голым под его взглядом. Он очень умный — факт (какой раз я об этом думаю?). Иначе я бы к нему не пришел и не стал просить позаниматься, пока Снейп к чертям меня не погнал из продвинутого класса, а тот точно жаждал избавиться от такого ученика. А в остальном Том обычный… как все. Темные волосы, темные глаза, светлая кожа. Немного тощий и высокий. На этом все.       Так я думал до…       То, что творится во мне сейчас — это не жажда обладания, а нечто большее, хотя я честолюбив и часто хочу, чтобы у меня было… лучшее. Сейчас я смотрю на него и падаю; для меня нет никого другого, никого лучше. Те черты, что в нем раньше были чем-то не особо выделяющимся, теперь самые красивые в мире. Я на его фоне блеклый какой-то: таким себя вижу и чувствую.       Прочищаю горло, чтобы произнести короткое:       — Можем сварить что-то быстрое. Мне без разницы.       — Например, первую фазу для Амортенции?       Его голос проникает в каждую клетку, а меня сковывает — улыбаюсь как дебил. Полный идиот.       «Держи лицо, Поттер, — приказываю себе. — И продолжай лыбиться».       — А ты и это умеешь?       — Я много что умею, — его губы расплываются в самодовольной ухмылке, но лишь на мгновение. — Но сейчас нам нужно прекратить терять время.       Он многое знает: то, что далеко за пределами программы его курса. Это я выяснил позже. Но когда я искал кого-то из сверстников, Риддла сначала и не рассматривал, ведь смотрел на перспективу: мне нужна была вся программа или хотя бы включая мой курс. Значит, кто-то старше или моего курса — это было логично.       Еще и отец давил тогда, отправляя письма, в которых черным по белому было написано, что проблема должна быть решена к началу следующей недели и плевать как. Правда, также приписывал, чтобы не смел предлагать Снейпу взятку — будто я собирался.       Ладно. Отец слишком хорошо меня знает, чтобы предположить, что я мог так сделать. На конечной стадии отчаяния, но сделал бы, и плевать, что дальше.       Снейп отпадал. А как к репетитору я бы никогда к нему не пошел: если я не понимаю его на лекциях, то вряд ли понял бы один на один.       «Для достижения целей ищи новые нестандартные пути», — так всегда говорил крестный.       Знал бы сам, куда приду, — сто раз ещё подумал предложить Риддлу заниматься два раза в неделю по часу-полтора. Он выбрал вторник и пятницу, а я «пододвинул» вторник на среду — по вторникам у меня квиддич.       От страсти я не планировал отказываться… Звучит как подъебка судьбы, мол, вот тебе еще одна страсть, но не к зельеварению, Поттер, а к тому, кто помешан на нем. Помешан так сильно, что не видит ничего и никого. И тебя замечать не будет.       Не знаю… Возможно, это своеобразный знак: не было эмоций и чувств к тем, кто сгорал от тебя как от Солнца, теперь и сам испытай. Если не это — тогда не знаю что. Мне плохо. Мне дурно рядом с ним. Мозги отключаются, все тело как ватное, а я могу лишь смотреть. Может, удастся отвлечься.       Вероятно, именно сейчас нужно отказаться от занятий, найти кого-то нового… Кто-то другой? Увы, но это уже невозможно. Цепкие оковы зависимости образовались, яд выплеснут в кровь, и вопрос времени, когда поглотит полностью.       — Я проверил твой тест по программе с первого по четвертый курс, — сообщает Том, потянувшись к многочисленным листам, что сложил на краю стола: у него было время, пока я терся около двери.       По телу проходит волна неконтролируемой дрожи: от страха и предвкушения одновременно. Не хочется ударить перед ним в грязь лицом. Только не перед ним. Я могу нести чушь перед Снейпом, быть веселым пофигистом рядом с друзьями, самодовольной скотиной — с теми, кто меня не знает. Но с ним хочется казаться лучше, чем есть на самом деле.       Секунда. Две. Три… он будто специально растягивает время.       — Выше ожидаемого. Есть несколько помарок, но я горжусь тобой.       Чувствую, что уже пару секунд не дышу: затаил дыхание. Сглатываю. И внутри затапливает эйфорией.       Черт.       — Я старался. И домашнее задание принес, — вываливаю сразу все, пусть и короткими фразами.       В его присутствии становится немного неловко, а еще жарко и неимоверно приятно. Пусть это и неправильно.       И дело даже не в том, что он младше, не в том, что парень. Больше, наверное, что слизеринец. Друзья, кроме Гермионы, и так не понимают моего выбора, потому что для них он просто зазнайка со Слизерина, а не тот, у кого в голове библиотека.       Опускаю взгляд, начиная искать сумку нервными движениями, дотягиваюсь до нее и вытаскиваю подрагивающими пальцами пару исписанных пергаментов.       Ну прям идеальный ученик — даже Снейп бы позавидовал. И знал бы Риддл, как я готовился к этому чертовому тесту, штудируя все, что только можно. Знал бы, как читал ночами напролет, потому что времени было лишь с пятницы до среды и ни капли больше.       Хочется, чтобы Риддл видел во мне кого-то, кто если не настолько хорош, как он, то хотя бы неплох.       — Отлично, — он заменяет его на еще один пергамент, забирая у меня новый, — протягивает домашнее задание, которое вручил ему перед тестом.       Первое превосходно у него, которое я заслужил. Оно почти выжигает сетчатку.       Сначала ничего стабильнее Тролля я не получал — он оценивал жестче, чем Снейп. Первые два занятия я думал сбежать.       — Значит, ты из тех, кто сдаётся, даже не начав? — бросил он тогда вслед, когда я рванул к выходу, считая, что лучше уже не будет.       — Да пошел ты. Я спросил у Снейпа, как бы он оценил эту работу. На «Удовлетворительно». Даже он бы поставил удовлетворительно, Риддл.       — Почему же ты не пошел к нему? — бровь взлетела. — Я оцениваю так, как считаю правильным. Если тебя не устраивает, то ищи другого репетитора. Можешь обратиться к кому-то с Рейвенкло, но не уверен, что они будут возиться.       — Что? Ты, значит, возишься? — мой голос сочился ядом.       — Не собираюсь выслушивать возмущения, — он начал собирать свои вещи. — Мне, может, и нужны… Неважно. Снейп говорил, что с тобой нужно слишком возиться, и чтобы я не брал — не тратил понапрасну свое время.       До сих пор помню волну негодования, что прошибла меня, и мысль: «Я что, тупее и проблемнее, чем они думали?»       Еще и обсуждали.       Я развернулся и бросил на пол сумку, устраиваясь за партой.       — Объясняй, гений, раз считаешь себя самым умным.       Риддл одаривает меня взглядом и тянет:       —Ты уснул, Поттер? Говорю, бери ингредиенты.       Смотрю на него, будто вижу впервые, потому что банально пропустил все, что он говорил.       И что делать?       — Еще раз, что мы варим? — уточняю спокойно и расслабленно.       Риддл вздыхает тяжело — показательно, а потом ухмыляется и тянет:       — Так обрадовался «Выше ожидаемого» за тест и «Превосходно» за домашнее задание, что все прослушал?       — Прикидываю список.       — Ну-ну.       Повисает тишина, но прерывается она, конечно, Риддлом, потому что я не двигаюсь с места, стараясь придать себе самый равнодушный вид.       — Универсальное противоядие от любовных зелий.       Бровь взлетает сама собой.       Зачем? Это как-то связано с Амортенцией, о которой мы говорили или варим то, что в голову взбредет? Но да, я все прослушал, а просить повторить все… ну нет.       Продолжаю стоять рядом со шкафами с ингредиентами и смотреть.       Нет, нельзя так пялиться.       — Оно разве входит в программу ЖАБА?       — Входит, — кивает Риддл и хмыкает.       В тысячный раз ощущаю себя тем, кто ничего не знает. Вообще ничего.       Но вся эта тема помогает как-то отвлечься от более темных мыслей. Отворачиваюсь, распахиваю одну из створок шкафа, скрипнувшую, и начинаю собирать то, что могу вспомнить.       Рябина. Точно была она, но что еще… И опять же не хочется ударить в грязь лицом, мол, ничему ты, Риддл, не научил. Однако о зелье я читал.       «Напрягись! Сосредоточься на деле», — приказываю мысленно себе.       Лирный корень — тоже его хватаю, а потом опять замираю.       — Не так уж и плохо, Поттер.       Похвала из его уст звучит слаще патоки; слаще капкейков с клубникой, которые Риддл явно обожает, но ест ровно по штуке за завтраком. Я пару раз ловил его взгляд, будто гипнотизирующий тарелку.       Больше интереса к еде я у него не наблюдаю, пожалуй, — если не считать мяса и овощей. Это неизменно.       — Риддл, а что ты любишь? — вырывается прежде, чем я успеваю вообще подумать хорошенько и не задавать глупых вопросов.       Для него глупых, конечно. А для меня очень даже логичных, ведь мне приходится наблюдать и выискивать закономерности, чтобы узнать что-то большее.       — Не понимаю твоего вопроса, — мгновенно хмурится он, постукивая длинными пальцами по парте.       Медленный, четко выверенный ритм смешивается со стуком моего сердца, будто вбиваясь в него, — ритмом, который ускоряется, стоит ему замереть.       А я стою, как громом пораженный, сглатываю и поворачиваюсь одеревеневшим телом.       Лицом к лицу.       — Люблю, когда ученики расторопно выполняют задания на занятиях, — добавляет он уже жестче и оскаливается. — Напоминаю, Поттер, у тебя не так много времени — прекрати тратить его впустую.       — Если… — голос сбивается, а под его цепким властным взглядом — как он может быть таким у мальчишки еще? — становится почти что писклявым. — Если мы задержимся, то я доплачу.       — Думаешь, это обсуждается?       — В двойном размере?       И предлагаю же сам, хотя у меня и есть четкая сумма, выделенная родителями на занятия, — придется доплатить из своих карманных денег. Ну ничего. Не схожу в ближайшие выходные в Хогсмид — как раз накопилась стопка домашних заданий. Или схожу, заняв у кого-нибудь. Мама должна прислать деньги через две недели…       — Как я и сказал: у меня тоже есть дела.       — Какие?       — Уж точно не часами заставлять тебя поторапливаться.       Ядовитая слизеринская змеюка. Змеюка, от шипения которой у меня волоски на теле становятся дыбом, а мозг превращается в разжиженную субстанцию.       Раскладываю ингредиенты на столе, устанавливаю котел, кладу рядом дощечку и посеребренный нож, что способен усилить любое зелье — это мне тоже поведал Риддл, — но все это делаю дрожащими пальцами.       Когда отмеряю необходимое количество ледяной воды, она расплескивается — капли попадают на кожу, но не охлаждают. Однако чудится, что еще миг и она зашипит, подогретая моей разгоряченной кожей.       Замечаю, что на него тоже попали капли.       Облизываю пересохшие губы и выдыхаю:       — Извини. Я сегодня неловкий.       — Всегда.       — Что? — вскидываю на него взгляд и начинаю покусывать губу.       Риддл осматривает меня, как букашку, и поясняет, словно говорит с нерадивым ребенком:       — Зельевар должен быть собран за работой — пусть ты и не планируешь продолжать после школы этим заниматься, но должен это понимать. Любая ошибка может стоить парочки пальцев или других частей тела, — произносит он вкрадчиво. — Если речь не идет об универсальной смазке — тогда просто окатит с ног до головы.       Осознаю, насколько помешанный извращенец, когда слово «смазка» в первую очередь вспыхивает картинками двух сплетенных на влажных простынях тел, а не средства для метел, например. А должно быть оно! Я же обожаю квиддич, поэтому первое, что мне должно приходить на ум — метла, которую я натираю после тренировки, а не чужой сочащийся смазкой член или перепачканные пальцы.       Сглатываю. Кажется, звук слышен до самой башни Гриффиндора.       «Ты просто по уши в него вляпался», — ехидно заявляет внутренний голос.       Я моментально раздражаюсь, но не на Риддла, а на самого себя — и еще на предательский внутренний голос, на свои реакции и вообще на возможно сосредоточиться. Короче, да: на себя.       Когда я еще больше напоминал лужу у чьих-либо ног? Наверное, никогда. И только в его присутствии рот наполняется слюной так, что хочется натурально сожрать, попробовать на вкус.       — Понял, — бурчу с запозданием.       Начинается монотонная работа, во время которой пытаюсь изо всех сил не смотреть на него. Не пожирать взглядом, а нарезать необходимое, выдавливать сок рябины, которого понадобится — напрягаюсь — семь капель. Или не понадобится? На всякий случай подготавливаю, и получается намного больше необходимого, если судить на глаз. Риддл нет-нет да проверяет каждое действие, одновременно просматривая домашнюю работу. Видимо, решил не терять время.       — Включай горелку и разогревай воду до кипения, — направляет он и опускает глаза.       Риддл дает мне возможность показать, чего я стою. В последнее время каждое занятие дает. Мы будто адаптируемся друг под друга, учась еще и взаимодействовать, будто он не только занимается зельеварением, но и… приручает?       Тоже стараюсь не любопытничать, не поддаваться порыву заглянуть и увидеть, что он так сосредоточенно пишет под каждым вопросом. Риддл любит тесты с открытыми вариантами ответа: любит оставлять комментарии под моими излияниями.       Залипаю на его пальцах, держащих перо, а думаю об аккуратном почерке: каждой букве, которую он выводит.       — Ждешь, когда выкипит вода? — спрашивает Том с едва различимым смешком, даже взгляда от пергамента не оторвав.       Я вскидываюсь, понимая, что опять банально засмотрелся.       Что со мной творится? Ощущение, что парня в глаза не видел. Чувствовал же, что сегодня не лучшее время для занятия, хотя на прошлой неделе получилось неплохое. Но прошлая неделя — это прошлая. Сейчас у меня сосредоточиться не получается ни капли.       — Совсем не помнишь? — Риддл наконец-то смотрит на меня.       — Нужно добавить ветки волшебной рябины, — почти выдавливаю из себя.       — Сколько?       — Четыре?       Получается несмело.       — Приступай, — кивает Том, а сам возвращается к проверке моих каракулей.       Кидаю сразу все ветки и дожидаюсь, пока зелье позеленеет. Стоит этому произойти, как начинаю мешать против часовой стрелки.       Оранжевый. Если не ошибусь с количеством полных кругов, то зелье изменит цвет. Получается около двенадцати, когда оно начинает медленно изменяться, и шестнадцать, стоит ему стать насыщенным.       Откупорив крышку пузатой стеклянной бутылки с касторовым маслом, принюхиваюсь — ничем не пахнет.       — У него противный привкус, а не запах, — поправляет меня Том, видимо заметив растерянность.       — Угу, — бурчу недовольно и отмеряю ровно половину жидкой унции. — Спасибо.       Добавляю. И зелье изменяет цвет на насыщенный синий, как и должно. Опять мешаю, а запястье начинает уставать. Чуть хрустит из-за многочисленных переломов — не представляю, что было бы, не существуй Костероста. Следом в котел отправляется лирный корень, как только изменяется цвет содержимого котла на фиолетовый. И так действие за действием: повторяющиеся и почти автоматические — мне удается сосредоточиться. Радость какая. Но это явно благодаря тому, что Риддл замолчал, занявшись своим делом.       — В конце что будешь делать? — раздается его вопрос.       А, нет. Только я стал напоминать себе точку с ровными краями — собранную и четкую такую, и вот уже клякса, будто кто-то пролил каплю зелья и она начала растекаться в разные стороны. Размазывает меня, одним словом.       — Мешать? — дрогнувшим голосом предполагаю, потому что в голове тишина.       Том смотрит на меня нечитаемым взглядом. Интуиция орет: «Ошибка, ошибка!»       — Задам вопрос по-другому: какой ингредиент кладется последним?       Чудится, что вопрос с подвохом. Вот только где — если бы я знал.       — Сок волшебной рябины? — закусываю губу.       Признаться, я вообще не помнил, чтобы Снейп упоминал сок рябины в рецепте, но не уверен, что моя память просто не ликвидировала эту информацию. Однако я же его подготовил, и Риддл ничего не сказал.       — И семь ее веток, — добавляет Том, кивнув. — В учебнике сока нет, — поясняет он, а мне хочется с облегчением вздохнуть. — Но если его добавить в самом конце семь капель — за тридцать секунд до введения веток, то ты ускоришь устранение симптомов влюбленности примерно в два раза. Добавив четырнадцать, получишь универсальное противоядие не только от привычных нам любовных эликсиров, но и более редких.       Оказывается, что капли я помнил. Но только про семерку.       — Каким путем мне идти? — растерянно задаю вопрос, вспоминая, что что-то об этом Риддл рассказывал. — Варить школьное?       — Давай попробуем усиленное?       Киваю отрывисто, сразу набирая полную пипетку давно приготовленного мной сока, и откладываю — подготавливаюсь заранее.       Минут за пятнадцать, по ощущениям, дохожу до последнего этапа, погрузившись в работу — слава всем и вся! — и уже собираюсь добавлять сок, как понимаю, что Риддл стоит за спиной. И так близко, что я ощущаю его тепло.       Когда только успел?       Он немного выше меня, поэтому словно нависает, и это выбивает из рабочего процесса еще больше. Наверное, из-за этого дергаюсь, чуть ли не разливая по столу сок, а он осторожно перехватывает пипетку.       — Давай вместе, — выдыхает он.       Я облизываю нижнюю губу, кусаю ее, а потом стараюсь даже не дышать, когда Риддл капает в котел ровно четырнадцать капель, считая их вслух. Каждая цифра отзывается в теле предательской дрожью. Я даже сейчас не как девчонка, заинтересовавшаяся парнем и делающая глупости. Я хуже. Словно пьян вусмерть.       Том сам переворачивает малые песочные часы на тридцать секунд.       — Сейчас ты добавляешь ветки, — напоминает он тихо. — Командная работа, но зелье твое.       Мне кажется, что пыхчу как Хогвартс-экспресс: также шумно.       Секунды летят — не могу оторвать взгляд от песчинок, потому что смотреть больше никуда не получается. И стою истуканом, прижимаясь спиной к его груди.       — Давай, — подсказывает Том.       Кинув оговоренное количество веток в котел, уже тянусь за ложкой, как Риддл обрывает:       — Не нужно помешивать: оно должно закипеть.       — И стать розового цвета, — добавляю я сразу после того, как Том замолкает.       — Светло-розового, если следовать классическому рецепту, и насыщенного, если — этому, — звучит Риддл довольно и не отходит.       Оборачиваюсь к нему.       Мог бы уже сделать шаг назад, но наблюдает за мной внимательно, и, уверен, он все понимает, однако молчит. Взглядом скользит по моему лицу, пока не останавливается на губах чуть дольше необходимого — мне это может только казаться — и двигается к глазам.       Пощады.       — Кажется, зелье готово, — пищу, когда должен звучать нормально, и отворачиваюсь к зелью: возвращаю взгляд.       — Готово, — соглашается Риддл и выключает горелку. — Разольешь сам или помочь?       — Сам.       — Скоро День всех влюбленных — Снейпу оно понадобится. Знал бы ты, Поттер, сколькие пытаются напоить друг друга разной гадостью, чтобы влюбить по уши.       А мне так все равно, кто там и что. Я только слушаю его глухой странный голос — Риддл словно старается что-то сказать без слов. Но недопонимаю до конца, потому что мозги в кучу уже не собираются. Придется уточнить.       — Риддл… — несмело начинаю, когда молчание затягивается, а у меня словно ком в горле стоит. Зачем-то перехожу на шепот: — Почему мне кажется, что ты пытаешься мне что-то сказать?       Опять поворачиваюсь, вскидываю взгляд и смотрю прямо в глаза — Том дергается, как от удара, но говорит так равнодушно, что тошно становится:       — Здесь вопрос только в том, что ты слышишь.       Понятнее не остановится. Не исключаю, что это просто что-то, что я себе надумываю, а он внутренне в шоке от меня и тоже ничего не понимает. Мы же вроде говорили о Снейпе… Да.       — Ну порадуем Снейпа тогда, — брякаю я.       Вот сейчас Риддл видимо теряется, но не реагирует эмоционально: не шипит, что я идиот, а только изучающе рассматривает.       — Разливай, что замер?.. Поттер, у нас уже двадцать минут лишних прошло. Нам бы с тобой еще все законспектировать…       — Я заплачу, не волнуйся, — произношу и отстраняюсь, принимаясь за дело.       — Не сомневаюсь.       Это хоть как-то помогает переключиться. Физический труд никогда не бывает лишним — может, напроситься на отработку у Филча? И желательно в дни, когда у нас с Риддлом занятия. А еще правильнее будет туда же дополнительные тренировки по квиддичу включить…       Колбы наполняются будто сами собой — даже не замечаю, как заканчиваю с заданием.       Риддл делает вид, что готовит для меня чистые пергаменты, хотя этим я и сам мог бы заняться, но стоит только ему увидеть, что все сделано, как он подхватывает один флакон и выпивает содержимое, откупорив.       — Зачем?       — Для профилактики, — хмыкает тот и смотрит. — И ты тоже выпей.       Подчиняюсь, опрокидывая в себя один, хотя понятия не имею зачем. И все это проделываю под внимательным взглядом. На языке горьковатый привкус рябины.       Как же он смотрит. Меня словно дергает к нему — преодолеваю расстояние и вжимаюсь в его губы, заметив удивление на его лице.       Пофиг. Даже если сегодня все закончится, потому что совершил непоправимую ошибку; если он оттолкнет… Буду умолять Гермиону помочь. Но вдруг ощущаю, как ладонь аккуратно ложится на поясницу — и все: сам Риддл не двигается, не подается ко мне, не пытается ответить. Он отдает всю инициативу мне в руки, а я пользуюсь шансом: отрываюсь от губ, прихватываю нижнюю и чуть посасываю, а потом вновь вжимаюсь ими на мгновение. Языком провожу по его нижней губе — слегка — и проникаю в горячую глубину рта.       Голод зверский — кажется, что готов сожрать его, а не просто целовать… или делать это бесконечно долго. Его мало. Касаюсь Риддла — этого тоже мало. Всего мало. Лучше бы он оттолкнул, лучше бы я не узнал, какого касаться его так. Какого вгонять язык в его в рот, будто не целую, а трахаю. Он наконец-то шевелится: дотягивается рукой до моих волос и сжимает их на затылке, дернув назад.       — Медленнее. Или этому тебя тоже нужно учить?       Всему. Всему, чему он готов… Я прилежный ученик — буду делать все, что скажут.       Глаза Риддла блестят и будто еще чернее — они затягивают в глубину. Наверное, меня должно было немного отпустить от легкой боли, от резкого движения, но, наоборот, возбуждает сильнее.       А что делать-то?       Черт. Да я себя-то не знаю до конца.       Понимание приходит как-то не вовремя. Что я умею? Дрочить по-быстрому в душе, пока никто не ломанулся в общие душевые; знаю, что у меня очень чувствительная головка, поэтому иногда бывает больно касаться — или это чувство больше приятное? Но что нравится ему?       В этом смысле я знаю о нем еще меньше. Хотя уже в курсе, что он сладкий и будто горячий — безумно вкусный. Что от него ведет так, будто я выпил половину бутылки огневиски залпом.       Он смотрит на меня в упор, слегка склонив голову, и явно ждет, что дальше. А я вспоминаю, что стоит ответить: молчу уже сколько? До ужаса долго.       — Покажи мне, как ты любишь, — получается жалко и будто умоляюще.       Риддл раздумывает пару мгновений. Сомневается. Но все же выдыхает сдавленно:       — На колени.        Перед глазами плывет, стоит только мелькнуть пониманию, что дальше. О таком парни, Дин и Симус, только шептались в спальне ночью. Некстати осознаю, что тогда, слушая их, представлял, как узкие обычно искривленные губы Риддла скользят по головке. Моей.       Но, в общем-то, разницы ведь никакой?       Меня трясет от него, а кто из нас это будет делать — дело десятое. Поэтому опускаюсь, пачкая джинсы, и сам дергаю ремень его брюк, только сейчас отмечая, что Риддл сегодня без форменной мантии, — пальцы соскальзывают. Предпринимаю вторую попытку.       — Не торопись, говорю же, — произносит он тем же преподавательским тоном, от которого из раза в раз внутри все сжимается.       И хочется ведь сбежать — собрать вещи и вылететь из аудитории, — но мозги уже настолько напоминают желе, что не могу даже подняться. Да и признаться, не хочется. Колени мерзнут: по полу дует, и это отвлекает.       Справляюсь с пряжкой ремня и молнией брюк кое-как — это даже похоже на достижение. Поражаюсь, как вообще смог сосредоточиться, что-то сварить и поддерживать хоть какую-то видимость беседы. Впору гордиться.       Но я не отвлекаюсь — дергаю за брюки и стягиваю вместе с бельем, на краю сознания окончательно осознавая, что придется полагаться на фантазию, чем на знания и опыт.       — Я не… — поднимаю голову и смотрю на Риддла, который в ответ тоже наблюдает.       — Знаю.       Понимаем друг друга с полуслова — вот бы так всегда. Но это не уменьшает волнения, которое теперь еще сильнее — такого со мной даже не было во время матчей по квиддичу, когда ответственности на плечах предостаточно. Здесь переживаний больше. Намного больше.       — Спрячь зубы и попробуй взять в рот, — советует Том.       Хочется взбрыкнуть, вякнуть, что сам знаю, что делать, но все же подчиняюсь. У него не полностью стоит, но Риддла нельзя назвать равнодушным — хотя какой подросток остался бы равнодушен от перспективы оказаться в горячей глубине рта? Обхватываю губами головку. Начинаю вбирать. Член слегка дергается и твердеет на языке. Я же провожу ладонью по бедру — его кожа нежная, но с волосками и совсем не похожая на девичью. Должно ли было это отрезвить? Вероятно. Но ни черта не отрезвляет, а наоборот вести начинает сильнее. Хотя с девушкой все сложилось бы иначе…       Вкус солоноватый, но совсем не противный. Том пахнет возбуждением и парфюмом, словно облился им — или я настолько сосредоточен, что обострилось обоняние. Я втягиваю носом его запах и не сдерживаю стон — Риддл дергается.       Он не сопротивляется, но и сам инициативы не проявляет — но это в его стиле. Мягко наблюдать, направлять, давать советы и заставлять все задачи решать самому — Риддл и преподаватель такой же: позволяет самостоятельно найти ответы на возникающие вопросы, хоть и многое объясняет. Он вообще меня многому научил — стоит признать…       Но мысль не заканчиваю: она как-то обрывается, и наступает блаженная пустота. А я уже ни о чем не могу думать: мне хорошо. Просто наслаждаюсь происходящим: облизываю головку, обводя самым кончиком языка, и ныряю в дырочку уретры.       Вот оно. С его губ срывается сдавленный выдох. Грудной. А я не останавливаюсь, повторяя свои действия, пока Риддл не закусывает нижнюю губу. Он уже намного хуже держит маску на лице: ресницы дрожат, эмоции зашкаливают… Его бледная кожа пошла алыми пятнами, дыхание срывается с губ, прерывистое и тяжелое, и он то и дело сжимает пальцами край стола, к которому прислонился.       Одновременно с тем, как он тихо стонет, сжимаю губы сильнее и пытаюсь опуститься как можно ниже, и стоит головке коснуться горла, как кажется, что сейчас вывернет от рвотного рефлекса — закашливаюсь.       — Медленнее. Не пытайся взять так глубоко, — шепчет Риддл, а пальцы мне в волосы запускает, просто перебирая бездумно пряди. — И так прекрасно.       Дает обоим отдышаться. Не настаивает.       Том ассоциируется с лакомством: возможно, с любимым пирогом с патокой, лакричными конфетами, маршмеллоу, шоколадными лягушками… Да, обожаю сладости. И облизываю, посасываю, как самую приторную в мире сладость: что-то вроде сахарной ваты.       Вкуснотища.       В этот раз действую медленнее — не с наскока. Хочется его распробовать, хочется растянуть удовольствие. Хочется все, что он готов дать. Но вижу, что ему становится мало, поэтому пытаюсь опуститься вновь.       Кое-как сжимаю губами, пробую взять максимально возможную длину, соскальзываю и вновь стараюсь, постепенно поймав свой же собственный ритм и приноровившись. А Том не настаивает, не насаживает горлом, как рассказывал Симус про свою пассию и опыты с ним, а дает мне насладиться вкусом, запахом, ритмом. Нечаянно выпускаю изо рта член, и головка мажет по щеке, оставляя влажный след, — приходится сделать вид, что так и задумано. Подняв взгляд, проверяю реакцию и вижу, как он дышит приоткрытым ртом с искусанными губами, а глаза зажмурены. Стимулирую головку сильнее: щекочу под венцом. Мне и самому так приятно, когда во время дрочки глажу место пальцем.       — Попробуй сжать сильнее губами, — едва слышно просит Том. — Втяни щеки.       А я что? Подчиняюсь, но двигаюсь в своем ритме, опускаясь где-то на половину. Самому этого хватает: наслаждаюсь каждой секундой, и любые неудобства кажутся незначительным чем-то. Мелочью.       С ним круто. Неописуемо. Восхитительно. Мне хочется замереть в этом моменте, остаться в аудитории до мая… да хоть на всю жизнь, пусть только с ним, и стараюсь не думать, чем может все закончиться.       Он хрипит, когда я так сильно сжимаю губы, что начинают ныть скулы, и, похоже, матерится сквозь зубы — слышать такое от Риддла непривычно. Заводит. Кидает по шкале возбуждения примерно к десятке из десяти. Понимаю, что возбужден не меньше от происходящего.       Хочется кончить. Неважно, что дальше. Ничего не важно.       Его бедра мелко подрагивают — я пытаюсь отстраниться, но пальцы в волосах предостерегающе сжимаются.       — Не сейчас, — выдыхает он со свистом.       А у меня все внутри спазмируется от звука, который словно ударяет по нервам. Все так ярко: даже цвета перед глазами.       Вот так и начинает жизнь играть яркими красками, когда член во рту. Наверное, у меня большие проблемы. Однако разве их не было, когда мялся у входа? Ах, они не появились от заклинания, не вызваны чем-то сиюминутным, а назревали давно, как фурункул, которыми я покрылся пару месяцев назад, стоило зелью попасть на кожу — ошибся в ингредиентах, не был внимателен. И получил вместо зелья от фурункулов это варево.       Но не суть… Тоже скоро рванет.       Даже собственное возбуждение как-то смазывается, теряя значимость: только бы сделать ему приятно. Только бы он оценил…       Риддл пытается отстраниться, а я чувствую, что он близко, и сам до боли сжимаю его бедра пальцами, наверняка оставляя следы. Удерживаю. А самому так жарко, что кажется, горю изнутри, но одновременно — так томительно. Из-за этого еще больше теряюсь в собственных ощущениях и упускаю момент, когда в горло выстреливает терпкая сперма. Опять же закашливаюсь. Не получается проглотить всю — пытаюсь отстраниться, чувствуя, как капля стекает из уголка рта к подбородку. Уже тяну пальцы, но Том успевает первым — вытирает. От этого простого движения прошибает дрожью.       Все-таки стараюсь отдышаться, но не выходит — перед глазами сейчас потрясающий вид: раскрасневшийся Риддл с немного поплывшим расфокусированным взглядом, пытающийся прерывистыми движениями заправиться.       Свое желание уже настолько сильное, что опускаю на пах ладонь — хватает пары скользящих движений и сжиманий через плотную ткань напряженного члена, как кончаю.       Он смотрит. Безотрывно.       — Ну… — прочищаю горло и теряюсь, потому что волшебство момента начинает испаряться, а я остаюсь лицом к лицу с последствиями своих действий. — Как-то так.       Получается очень неуверенно. Опустив глаза, начинаю подниматься.       — Занятие закончилось?       — Зан… Темпус, — исправляется Том, схватив палочку.       Смотрит на время. Мне приходится тоже.       Ого. Уже два часа прошло.       Поморщившись, он начинает резко собираться: поспешно закидывает вещи в сумку. Его лицо — вновь маска; маска, не выражающая ни единую эмоцию.       Становится не по себе. И нужно бы что-то сказать, но только что? Спасибо, что дал отсосать?       — Поттер, законспектируем на следующем занятии, хорошо?       Напоминает удар под дых. Или момент, когда падал с метлы и мне прилетело рукоятью в солнечное сплетение при падении. Но хотя бы заниматься не отказывается… Хотя не факт, что я не откажусь, чтобы больше его не видеть. Не пересекаться в одной аудитории наедине, не контактировать, но помнить буду всегда.       — Как скажешь, — соглашаюсь с его предложением.       Вещи собираем в полной тишине. Только потом вспоминаю, что должен ему деньги с надбавкой за дополнительное время, и лезу в сумку. Отсчитываю четыре галеона, вместо оговоренных двух.       Ему нужны деньги — знаю. Иначе он бы отказался подработать — очень нужны. Знаю, что его мать в Мунго и нужно платить за лечение; знаю, что живут они так себе, хоть Риддл и не подает виду. Я ведь многое выяснил.       — Вот оплата.       — Давай в следующий раз, — бросает Риддл, вцепившись в пустые пергаменты, словно желая отгородиться. — Мне правда пора. Оставь все так — Снейп завтра заберет, — Том сглатывает — кадык дергается. — И прекрасное зелье. Молодец.       Он кладет проверенный пергамент с моей домашней работой на стол, но близко уже не подходит.       — И хорошая работа.       Хмыкаю, но получается как-то надрывно.       — До среды?       — Угу.       Он разворачивается и уходит, а я смотрю на его ровную прямую спину, а внутри будто Гремучая ива все отбила и наколола ветками. Больно.       Он останавливается у самой двери и говорит:       — В следующий раз давай без оплаты натурой?..       Я ошибся. Теперь еще хуже — тошнить начинает от самого себя, а может, от терпкого вкуса во рту: так горчит ошибка. Нутро раздирает.       Однако что я хотел?       Говорят, что жалеть о сделанном — последнее. И я не могу сказать, что это сожаление — возможно, стоило действовать иначе: быть мягче, прощупать почву, а не кидаться на него. Я поспешил. Поддавался порыву.       Правильно Снейп говорит: «Идиот».       Поэтому и произношу совсем уж бред — не понимаю зачем. Он все сказал, все показал действиями, но не могу не оставить последнее слово за собой.       — В следующий раз могу угостить тебя в Сладком королевстве.       Он медлит. Касается волос, ерошит идеальную прическу, отчего становится похож на обычного человека со своими слабостями — это мило, и явно пребывает в глубокой задумчивости. Что-то решает. Потому что держится пальцами за руку, замерев. Затем поворачивается и смотрит так, что сердце ухает куда-то в желудок.       — Подумаю. Я равнодушен к сладкому.       — Не ко всему… — вырывается само собой.       Капкейки.       Том дергает уголком рта — тень улыбки.       — Возможно, — соглашается он. — Я дам ответ завтра. До встречи, Гарри…       — До воскресенья, Том.       Он выскальзывает из аудитории, а я пытаюсь угомонить заполошно бьющееся сердце.