Тело, желающее твое тело

Единственное, что двигало Ки Хуном — это месть. Единственное, что заставляло его продолжать. Так было даже задолго до смерти Чон Бэ и Ен Иля. (Их смерть, однако, стала последней каплей; она вспыхнула и горела ярче, огонь, ненависть, необходимость убить, заставить его заплатить за то, что он сделал.) Но все началось три года назад, если быть точным. После того, как Сэ Бек перерезали горло. После того, как Сан У перерезал свою собственную яремную вену. После предательства, лжи, которую сплел Иль Нам. После того, как его мать умерла в одиночестве. Все из-за одного человека, который считал Ки Хуна скаковой лошадью, а себя — азартным игроком. Ки Хун не был наивным, не был глупым, больше нет. Да, игра — это больше, чем один только Фронтмен. Игра — это также VIP-персоны, люди, желающие играть, зная, какую цену это стоит, какую кровь это требует. Игра — это система. И все же именно маска и неизвестное лицо под ней преследовали, дразнили и травмировали. Маска и неизвестное лицо, которые пробудили в Ки Хуне — ту часть, о существовании которой он никогда не подозревал — жажду крови, тот вид голода, который можно было удовлетворить только сладким биением сердца Фронтмена под пальцами Ки Хуна, тот пульс, которым Ки Хун будет наслаждаться так долго, как только захочет, прежде чем перережет ему горло, разорвет яремную вену и будет наблюдать, как тот истекает кровью, чувствуя, как тело становится холодным, а кожа бледнеет и теряет жизнь. Труп, кровь которого покрывала тело Ки Хуна. Справедливость восторжествовала. Запертый в одиночной камере после неудачного восстания, где не было никого, кроме его мыслей, Ки Хун с некоторым стыдом признался, что касался себя и мастурбировал, представляя кровь Фронтмена на своем теле, зная, что сам мужчина наблюдает за каждым его движением. (Часть Ки Хуна задавалась вопросом, знал ли Фронтмен, о чем его фантазия, касался ли этот ублюдок сукина сына себя, наблюдая через эту камеру на потолке. Мысли о том, как Фронтмен трогает себя... мысли о том, как Ки Хун имеет над ним власть, вырывая из горла отчаянный, неконтролируемый стон, только заставляли его руку двигаться быстрее, гладить, пока член не дернулся в гневе, а семя не окрасило стену молочной жидкостью, теплой, липкой и грязной, и в комнате не осталось ничего, кроме его собственного затрудненного дыхания, наполненного яростью и чем-то неизвестным.) Они оставили его одного на несколько дней (времени не существовало, но, по приблизительным оценкам Ки Хуна, это не могло быть больше недели, хотя минута казалась вечностью). Единственный раз, когда он видел... нет, не лицо, никогда. (все прятали свои лица за масками), единственный раз, когда Ки Хун ловил проблеск человеческого общения, было, когда солдаты приносили ему еду и воду (к большей части которой Ки Хун отказывался прикасаться; брал ровно столько, чтобы не умереть с голоду, но никогда не достаточно, чтобы доставить Фронтмену удовольствие от того, что он сдается, как бы мало это ни было) и вычищали ведро, предоставленное для облегчения. А в остальном это был, в основном, Ки Хун и его беспокойный разум. Часть его задавалась вопросом, был ли это план Фронтмена — позволить безумию пожирать его изнутри, пока тот человек, которым он был раньше, не исчезнет. Мертвый и ушедший, как Сан У, Али, Сэ Бек, Чон Бэ, Ен Иль и все те, кто умер из-за игры, организованной Фронтменом. Призрак, обреченный на этот остров — тюрьму — навечно. Пока однажды его не проводили в ванную и не приказали привести себя в порядок. — Фронтмен желает вас видеть. Пожалуйста, убедитесь, что вы в презентабельном виде, — сказал солдат с треугольником, напечатанным на его маске. И часть Ки Хуна хотела попробовать что-нибудь — что угодно. Он знал, что на самом деле не сможет сбежать, но если бы он мог убить хотя бы одного или двух из этих больных ублюдков... нет, как бы заманчиво это ни было, ему нужно было увидеть Фронтмена. Скорее всего, его снова заточат в одиночную камеру и забудут на обозримое будущее, если он сейчас позволит своим собственным убийственным побуждениям победить. Убийство собак Фронтмена не стоило возможности поговорить с Фронтменом. Там, если Ки Хуну повезет, он, возможно, сможет убить человека в маске (и неважно, если погибнет вместе с ним, Ки Хуну нечего было терять, нет ради чего жить, пока он его не убьет). Сняв с себя одежду, он повернул кран так сильно, как только мог, и представил, что обжигает Фронтмена. ___________________________________ Ограниченный в движении наручниками спереди, Ки Хун был отведен четырьмя вооруженными людьми в комнату, но не в диспетчерскую, где он ожидал бы увидеть сотни компьютеров и рабочих, а в то место, которое, как он мог предположить, было кабинетом Фронтмена. «Дорого» и «роскошно» — единственные подходящие слова, чтобы описать это место, с оттенком золота и легким запахом виски. Одно кресло перед большим экраном с аккуратным камином под ним. Сейчас экран был пуст. Но Ки Хун знал, что именно отсюда он наблюдал. Отсюда он смотрел. Извращенная часть внутри него задавалась вопросом, сидел ли там Фронтмен, наблюдая, как Ки Хун мастурбирует, думая об его убийстве. Возбуждало ли это зрелище мужчину. Визуальный образ в голове Ки Хуна — того самого человека, который был предметом одержимости последние три года, сломленного исключительно из-за него, — заставил его брюки почувствовать себя немного теснее, немного... влажнее, и Ки Хун сглотнул что-то, чего он не знал (только что это было горьким, резким, почти как тоска, болезненная тоска). Солдаты ушли, не сказав ни слова. И Ки Хун стоял там. Казалось, он был один, но он знал, что лучше не терять бдительность и не поддаваться ложному чувству одиночества и уединения. Фронтмен желает вас видеть, вспомнил он их слова. Где же- — Надеюсь, солдаты не были слишком грубы с вами, Игрок 456. Ки Хун подпрыгнул и резко обернулся. Его мысли оборвались. Фронтмен медленно вышел из тени, элегантный, контролирующий ситуацию. Каждый стук блестящих туфель по идеально чистому полу почти сотрясал само существование Ки Хуна в этом мире. Как заяц в логове льва. Но если раньше Ки Хун боялся — был запуган — весь его страх давно был подавлен яростью, первобытной потребностью вонзить зубы во что-то теплое и пульсирующее, что-то живое. Фронтмен стоял там. Его маска, казалось, темнела с каждой секундой. Неизвестная сила пыталась затянуть его. Как бездна, в которую Ки Хун мог упасть и быть поглощенным до скончания времен, если не будет осторожен. — Пожалуйста, устраивайтесь поудобнее... Ки Хун не дал закончить предложение, бросившись вперед и потеряв всякий самоконтроль. Чон Бэ. Он увидел Чон Бэ, смотрящего на него, стоящего на коленях. Голос Чон Бэ звал его по имени, и Ки Хун не смог его спасти. Внимательно посмотрите на последствия вашей маленькой игры в героя. Ему нужно было почувствовать кровь Фронтмена на своем теле. Нужно было почувствовать, как тело Фронтмена станет вялым и безжизненным, когда Ки Хун выжмет из него последний вздох. Руки на его горле. Нож в сердце. Треск его черепа о пол. Все, что угодно. Лишь бы Ки Хун отомстил за Чон Бэ, Сан У, Сэ Бек и Али. Лишь бы он отомстил за Ен Иля. Все произошло слишком быстро. В мгновение ока. Ки Хун оказался зажат между креслом — креслом Фронтмена — и самим Фронтменом, сидевшим на нем верхом, прижимая к креслу, одной рукой обхватив горло Ки Хуна, другой направляя дуло пистолета ему в лоб. И Ки Хун все еще был беспомощно связан наручниками. — Ты зашел так далеко, герой, — сказал Фронтмен, называя ласково и вызвая тошноту в желудке, — Не делай глупостей и не порть веселье. — Чего ты хочешь? — спросил Ки Хун, тяжело дыша. Каждая секунда, когда он не разрывал Фронтмена голыми руками, поджигала изнутри; ожоги распространялись по венам, по всему телу. Пах не был исключением. Ки Хун хмыкнул, чувствуя, как человек в маске шевельнулся над ним. Почти как будто он знал. Он знал. Пах Фронтмена находился как раз там, где была выпуклость Ки Хуна. Даже с маской Ки Хун почти мог видеть ухмылку на его губах. В конце концов, Ки Хун сомневался, что Фронтмен никогда не видел, как он трогал себя в той камере, когда его желания — как сексуальные, так и жажда убийства — становились слишком сильными. Он сомневался, что Фронтмен сможет удержаться от того, чтобы не залезть себе в штаны. Фронтмену было бы слишком противно псевдо-ездтить на нем, если бы то, что он увидел, действительно показалось ему отвратительным. Может он просто такой же извращенец. — Я только... — пауза из-за маски, почти как будто Фронтмен облизывал губы. — Хотел увидеть тебя, Игрок 456. — Ну, вот я и здесь. — Я не мог не заметить... — еще одна пауза, голос, даже измененный модулятором, звучал почти как мурчанье, — насколько ты казался одиноким. Совсем один в той камере. Значит, он действительно наблюдал. Это едва уловимое подтверждение от Фронтмена не должно было заставить член Ки Хуна вот так подрагивать под штанами. Хуже всего было то, что Ки Хун был уверен, что Фронтмен почувствовал это. Ему должно было быть стыдно. Может быть так и было. Но трудно было сказать, был ли жар, разлившийся по лицу, результатом стыда или похоти. Или же того и другого. — Я не был одинок, — сказал Ки Хун, — мои мысли составляли мне компанию. — Твои мысли... — Знаешь, фантазия. Твоя кровь на моем члене... — Ки Хун прошипел, когда рука на его горле сжалась. Давление было недостаточным, чтобы действительно перекрыть доступ воздуха, но сильным, чтобы послужить явным предупреждением. Дуло пистолета сильнее прижалось к его лбу. Холодное, твердое и непреклонное. — Ты фантазируешь обо мне. — Не о тебе. Я фантазирую о твоей крови. О твоей смерти. О том, как я всажу тебе пулю в грудь и буду трахать рану, как тугую девственную киску- Пистолет надавил сильнее. От силы голова Ки Хуна немного откинулась назад. — Ты стал намного смелее со своим искусным языком, Игрок 456. — Я очень изменился за последние три года. Фронтмен промычал, издав горлом низкий звук. Ки Хун наблюдал, просчитывая свой следующий шаг. (На самом деле он мало что мог сделать, будучи в наручниках, зажатым под своим заклятым врагом, который одной рукой сжимал его горло, а другой держал под прицелом.) — Знаешь, я так и не смог решить... что мне с тобой делать. — Тебе следует убить меня, — сказал Ки Хун, — если ты так умен, как думаешь. Потому что если ты этого не сделаешь, я убью тебя. Тихий смешок из-под маски. — Ты не убьешь меня, Ки Хун. — Почему ты думаешь, что я этого не сделаю? Я уже не тот человек, каким был три года назад. Ты сам об этом позаботился. — Ты трогал себя, думая о моей крови, это прекрасно. Но нет, ты не можешь жить без меня. Ты этого не знаешь. Но я тебя знаю... Было что-то... что-то в том, как говорил Фронтмен. Даже если Ки Хун не мог получить ни малейшего представления о том, как звучит его настоящий голос без фильтра. — Кто ты? Вздох. Или, возможно, глубокий вдох. Ки Хун не был уверен, что именно это было, но вместо того, чтобы ответить или хоть что-то сказать, Фронтмен медленно опустил пистолет. Не убирая его, а опуская до тех пор, пока холодное дуло не коснулось верхней губы Ки Хуна. Тот не моргая смотрел в маску, словно мог видеть сквозь нее скрытую кожу. Лицо. Кто ты? Фронтмен не ответил. Вместо этого он приставил пистолет ко рту Ки Хуна. Не то чтобы он заталкивал его внутрь, но тем не менее молчаливое требование было ясно в том, как холодный ствол теперь прижимался к его губам, с достаточным давлением. Глаза Ки Хуна оставались на маске, там, где были глаза Фронтмена. И медленно, без слов, Ки Хун раздвинул губы, позволяя дюйм за дюймом вводить пистолет внутрь. Ки Хун не отводил взгляд, не позволял человеку в маске заметить и признака страха. Пистолет тяжело лежал на языке. Фронтмен держал его там. Все еще без движения. Проверял. Он ждал, сдастся ли Ки Хун, поддастся и покажет ли страх на своем лице. Но тот сохранял убийственный взгляд — такой же холодный, как и пистолет во рту. Не отрываясь от маски, от глаз Фронтмена, он начал двигать головой, вводя пистолет глубже в тепло своего рта и обводя языком ствол, как шлюха делает это с членом. Как Вербовщик делал это в мотеле. Фронтмен издал звук. Не совсем стон. Не совсем всхлип. Но это было что-то первобытное. Незащищенное. Даже уязвимое. Казалось, это удивило его больше, чем Ки Хуна. Та доля секунды, когда контроль выскользнул из его рук, и в результате он оказался раскрытым. Его потребности. Эффект, который Ки Хун оказывал на него прямо сейчас. Он возбуждался, Ки Хун чувствовал это через штаны, там, где один пах соприкасался со вторым, разделенные лишь тонкой тканью. Он начал двигать пистолетом, синхронно с движениями головы Ки Хуна. И да — Фронтмен определенно был возбужден. Твердый и напряженный, он прижимался к чужому бедру. Ки Хун оскорбил бы его, насыпал бы соль на рану, если бы сам не был таким же твердым, и в этот момент Фронтмен просто не мог этого не почувствовать. Внезапно Фронтмен вытащил пистолет изо рта Ки Хуна, оставив того с пустотой и струйкой слюны, стекающей по подбородку. Он поспешно положил оружие на стол рядом, даже не взглянув на него. Затем сунул руку в карман и вытащил что-то. Ки Хун наблюдал с любопытством. Сначала он ожидал увидеть нож. Может быть пистолет казался Фронтмену слишком далеким — может быть, он предпочитал ножи. Грубые. Интимные. Сопротивление плоти и мышц, когда лезвие проникает внутрь. Может быть именно здесь человек в маске собирался выпотрошить его заживо. Ключ был последним, чего он ожидал. Однако все вопросы он держал при себе. Даже за маской Фронтмен терял контроль, и Ки Хун мог сказать это по тому, как работали его пальцы, расстегивая чужие руки, словно наручники были единственным, что стояло между человеком в маске и его первобытным желанием — желанием, которое было настолько сильным, что на мгновение Фронтмен, казалось, пожертвовал контролем, властью, только чтобы ощутить вкус Ки Хуна и безмолвного обещания, которое тот дал. То, что произошло всего несколько секунд назад, пистолет, рот Ки Хуна, сильно подействовало как на Фронтмена, так и на самого Ки Хуна. Наручники были отброшены. Забыты. Выброшены. Ки Хун потер запястья там, где был металл, и понял, что не может скрыть удивление на своем лице — не совсем замешательство, но.. он не думал, что это так сильно повлияет на Фронтмена. — Ты пожалеешь о том, что освободил меня, — сказал Ки Хун. Но пока ничего не сделал. Рука Фронтмена все еще была на его горле, скорее покоилась там, чем угрожала задушить. И теперь, когда руки были свободны.. по какой-то причине это ощущалось более интимно, чем то, как Ки Хун только что глубоко заглатывал пистолет. Может быть Ки Хун должен атаковать прямо сейчас. Сделать что угодно, чтобы положить конец этому молчаливому, невысказанному желанию в воздухе, тяжелому и удушающему. Хуже всего было то, что Ки Хун был уверен, что это чувство взаимно. — У тебя есть два варианта, — сказал Фронтмен, все еще сидя верхом, все еще явно возбужденный (последнее их объединяло). — первый — ты можешь взять этот пистолет и отомстить за Игрока 390. Ки Хун сглотнул. Пальцы чесались, но он держал руки неподвижно и ждал. — Или ты можешь снять мою маску и увидеть своими глазами призрака, который преследует тебя в кошмарах. На мгновение Ки Хун замер. Он просто смотрел. Вес руки Фронтмена на его горле стал почти незаметным, словно эта рука была частью тела самого Ки Хуна. Вес же Фронтмена на его коленях ощущался пугающе естественно. Как будто не было ничего необычного в их положении, в этой близости. В этой интимности. На какое-то мгновение все, о чем мог думать Ки Хун, были слова Фронтмена, предоставленный ему выбор. — Или... — протянул Ки Хун, нарушая тишину, длившуюся пару вдохов, — Я мог бы взять пистолет, прострелить тебе голову, а потом снять маску. — Ты мог бы, это верно. Но мы оба прекрасно знаем, что ты этого не сделаешь. — Почему? — Потому что, Ки Хун, если бы ты действительно хотел меня убить, ты бы сделал это в ту же самую секунду, когда я отпустил пистолет. В следующий раз Ки Хун сглотнул рефлекторно, непроизвольно. Он ненавидел, что Фронтмен был прав. И еще больше он ненавидел то, что Фронтмену потребовалось указать на это, чтобы Ки Хун сам понял, что он прав. Ты можешь снять мою маску и увидеть своими глазами призрака, который преследует тебя в кошмарах. Еще один глоток. Три года он пытался выяснить личность Фронтмена, искал способ разоблачить монстра, который отнимал, отнимал и отнимал. И вот Фронтмен был здесь. Сидит на его коленях, как любовник. Лицо так близко к лицу Ки Хуна, что можно было чувствовать теплое дыхание, выходящее из-под маски. Вот он, Фронтмен, позволяющий Ки Хуну увидеть свою тайну. Вот так просто. Вот так, черт возьми, просто. И все же какая-то часть Ки Хуна говорила: нет, ты не хочешь знать. Ты не хочешь узнавать, кто он. Потому что это слишком просто. Фронтмен никогда не позволил бы тебе увидеть его лицо, если бы не знал наверняка, что правда, какой бы она ни была, полностью тебя уничтожит. Но у Ки Хуна никогда не было выбора. Внезапно вес на его коленях и на горле вернулся. Присутствие Фронтмена, его прикосновения, его чертова эрекция снова стали слишком невыносимыми. У тебя никогда по-настоящему нет выбора. Медленно и дрожащими руками Ки Хун потянулся к маске. Она была холодной на ощупь. Настолько холодной, что почти обжигала, и ему пришлось заставить себя не отдернуть руки. Вот. Медленно (слишком мучительно медленно, но Ки Хун не мог заставить свои дрожащие руки сорвать маску одним быстрым движением), маска сдвинулась, когда Ки Хун поднял ее. Обнажая кожу. Дюйм за дюймом. Рот, который выглядел знакомым. Слишком пугающе знакомым. Челюсть и скулы, которые напоминали ему кого-то, по кому он когда-то тосковал, прежде чем — как и всех остальных — смерть забрала его. Фронтмен забрал его. Но Ки Хун узнал форму носа, когда маска была поднята выше. Его собственное сердце колотилось в груди, тяжело и громко стуча в ушах. Он полностью сорвал маску. Нет. Разум Ки Хуна опустел в том смысле, что шок и ужас делали мышление невозможным. Как будто его ударило током такого высокого напряжения, что он ошеломил и заморозил все мыслительные процессы, оставив его совершенно оцепеневшим. — Ен Иль. Это должно быть трюк. Жестокая шутка. На мгновение Ки Хун подумал, что это горе и вина заставляют его галлюцинировать. На мгновение часть его надеялась, что это горе и вина заставляют его галлюцинировать. Что угодно. Лишь бы это не было реальностью. Ен Иль. Ен Иль был мертв, и Ки Хун желал, чтобы все закончилось иначе — все те разы, когда он прокручивал в голове события, пытаясь что-то придумать; возможности того, что Ен Иль каким-то образом все еще жив, потому что он никогда не видел тела, никогда не видел, как он умирает. Но Ки Хун знал, что это всего лишь принятие желаемого за действительное. Ен Иль был мертв. Но теперь... Теперь он смотрел на его лицо. Вес Ен Иля на его теле внезапно стал слишком реальным. То, как Ен Иль смотрел на него теми же глазами, которые когда-то смотрели с чем-то вроде тоски. Только на этот раз в его глазах было что-то еще, что-то хищное. И вдруг Ки Хун не знал, хотел ли он, чтобы Ен Иль действительно был мертв. В тот день. Во время восстания. Умер как любимый друг. Внезапно Ки Хун ничего не знал, кроме потери, замешательства. Предательства. Он потерял Ен Иля раньше, и внезапно он терял его снова. Прямо здесь. Прямо сейчас. С Ен Илем, сидящим у него на коленях, и рукой на его шее. Ен Илем в костюме Фронтмена. Маска Фронтмена выскользнула из рук Ки Хуна. — Полагаю, у меня никогда не было возможности как следует представиться. Меня зовут Хван Ин Хо. — Ен Иль.. — Нет, не Ен Иль. Ин Хо. — Я не понимаю. Ен Иль — Ин Хо — свободной рукой коснулся большим и указательным пальцами подбородка Ки Хуна, слегка приподняв его голову для лучшего зрительного контакта. — Ты был слишком наивен, слишком доверчив, Ки Хун. Даже после того, через что ты прошел в игре, ты так ничему и не научился. Ен Иль никогда не существовал. Ты утверждал, что хочешь поймать и уничтожить Фронтмена, а он все это время сидел рядом с тобой в игре. Тут Ки Хун увидел это, слишком явный проблеск веселья в глазах Ен Иля — Ин Хо —намек на самодовольную ухмылку на его губах. Это заставило кровь Ки Хуна закипеть. — Иди нахер, — зубы Ки Хуна обнажились, губы оттянулись назад в безумной ухмылке. В воздухе что-то изменилось. Внезапно глаза Ин Хо потемнели. Его рука сжала шею Ки Хуна, но лишь на секунду, прежде чем снова просто легла, только пальцы дрожали. Слегка. Почти как подергивание, прилив эмоций, которые должны быть запретными. Не гнев. Не совсем ненависть. А скорее что-то постыдное. На мгновение тело Ин Хо почти содрогнулось на Ки Хуне. Желание, тяжело и молча висящее в воздухе, пахло сексом. Первобытным и интимным. Затем… — Трахни меня сам, герой, — бросил вызов Ин Хо, глядя на Ки Хуна так, словно желал чего-то одновременно грубого и жестокого, будь то секс или убийство. Внутри Ки Хуна что-то щелкнуло. Его тело действовало по собственной воле, оторванное от всей его совести и рациональных мыслей. Ки Хун не знал, что делает и как это произошло (и это должно было быть страшно или, по крайней мере, тревожно, но прямо сейчас он просто не мог думать ни о чем другом), прежде чем он понял, он уже смотрел на Ин Хо в кресле — уже сидел у него на коленях. Они поменялись местами. Судя по выражению лица Ин Хо, внезапная смена их положения застала его врасплох так же, как и самого Ки Хуна. Хотя по какой-то причине Ин Хо не сопротивлялся и не пытался вернуть себе господство. Если уж на то пошло, Ин Хо был полностью твердым под своими брюками, что Ки Хун не мог как-либо прокомментировать, ведь сам был не лучше. Он навалился своими губами на чужие и не осознавал, что делает, пока не почувствовал язык Ин Хо на своем языке. Горячий и божественный. Беспорядочный и жестокий, как и сама природа их отношений. Рука скользнула за голову Ин Хо, притягивая его и углубляя поцелуй. Другая небрежно потянула за переднюю часть костюма, пока грудь Ин Хо не оказалась теплой и твердой у него на ладони, пока он ощупывал и разминал каждую мышцу, до которой мог дотянуться. Ин Хо издал звук. На этот раз стон, и было ясно, что он потерял тот контроль, который имел ранее. (Часть Ки Хуна думала, что ему понравится иметь контроль над Фронтменом, он никогда ничем не управлял в своей жизни, но первое обладание власти над заклятым врагом оказалось слишком сильным, и Ки Хун не позволит увидеть хоть какие-то признаки своей растерянности. Он был поглощен яростью и ненавистью последние три года, поэтому ему не составит труда похоронить любую часть себя, которая сомневалась во всем этом, не составит труда одарить Ин Хо только тем, что он заслуживает; насилием.) Прикусив губу Ин Хо и почувствовав вкус крови, Ки Хун ухмыльнулся. То, как Ин Хо стонал и извивался под ним, только заставило его член подскочить в ответ. Рука опустилась к молнии брюк Ин Хо, нетерпеливо и настойчиво. Вытащив член, он взял его в руку, и Ин Хо застонал в поцелуй. Черт. Он был тверд и зол в кулаке Ки Хуна, предэякулят покрывал головку, стекая на пальцы, когда тот, не теряя времени, ласкал его длину, размазывая этот предэякулят вокруг кончиков пальцев и углубляя поцелуй по мере того, как двигался. Медно-сладкий привкус крови Ин Хо на языке только заставлял его собственный член сильнее проситься на свободу. Ки Хун прервал поцелуй, рука все еще обхватывала чужой член, пока неподвижно, только чтобы он мог рассмотреть Ин Хо прямо сейчас. Ен Иль. Фронтмен. Ин Хо. Вся его власть ушла. В нем не осталось и следа контроля, не с его кровоточащими, распахнутыми губами, и он остался мучительно задыхающимся, с глазами — в каком-то смысле — застекленевшими, с тем взглядом, похожим на взгляд оленя, попавшего под свет фар. Уязвимый. Загипнотизированный. Ему это очень подходит, понял Ки Хун, с голодом, жгущим в груди — таким голодом, которого никогда не знал, что способен испытывать раньше. На мгновение его это напугало, мысли о себе, чувствующем, как он мог только предположить, то же самое, что чувствовал Ин Хо, когда наблюдал, как умирают все эти игроки, зная, что он держит их жизни в своих руках. На мгновение мысли о том, что он превратится в Ин Хо, почти парализовали Ки Хуна. Но потом он понял, что жаждет этого. Острых ощущений, власти. Голода. Видеть, как Ин Хо сдается. Покорный и послушный с его членом в руках Ки Хуна, с его покрасневшим лицом. Прекрасно. Беззащитность очень подходила Ин Хо, и Ки Хун не мог не воспользоваться этой властью. Затем, без предупреждения, он продолжил дрочить, быстро и грубо, наблюдая за каждым изменением на лице Ин Хо, за тем, как он задыхался и как его глаза закрывались. Черт. Ин Хо выглядел так красиво. Все это для того, чтобы Ки Хун владел им и разрушал, как ему заблагорассудится. Эти мысли только заставили его двигаться быстрее, наращивая давление до тех пор, пока Ин Хо не покраснел, не задергался и не собирался выпустил семя в руку Ки Хуна, а затем... Прямо перед тем, как Ин Хо собирался кончить, Ки Хун остановился. Ин Хо посмотрел на него. Смущенный. Потерянный. Красивый. — Что- — Ты должен использовать слова, Ин Хо. Скажи, что тебе нужно. Ин Хо рыкнул на него. Но агрессия была недолгой, быстро растаяла, снова превратившись в полную покорность, когда Ки Хун полностью убрал руку от его члена, и только одна касалась Ин Хо; теперь она лежала у него на затылке, удерживая неподвижно, в то же время это прикосновение постоянно напоминало о том, кто контролирует ситуацию. — Скажи мне, что тебе нужно, — повторил Ки Хун. Его голос был низким, темным, грубым. Требовательным. Ин Хо прикусил кровоточащую губу, но он плохо справлялся с тем, чтобы скрыть свое собственное желание и притвориться, что все еще в какой-то степени обладает властью, особенно когда он так тяжело дышал, как собака, а его член умолял о внимании Ки Хуна. — Прикоснись ко мне, — его голос звучал сбивчиво. Хриплый шепот. — Ты не в том положении, чтобы отдавать приказы. Попробуй еще раз. Ки Хун увидел, как рука Ин Хо сжалась в кулак, прежде чем он разжал его. Он выглядел так, словно испытывал физическую боль, прежде чем что-то поддалось — что-то сломалось. — Мне нужно, чтобы ты прикоснулся ко мне, — сказал Ин Хо, в его голосе отчетливо слышалось отчаяние. — Скажи это слово, Ин Хо, — Ки Хун коснулся свободной рукой чужого подбородка, приподняв его голову большим и указательным пальцами, чтобы встретиться лицом к лицу. Ин Хо посмотрел на него так, словно Ки Хун был спасителем, а он — потерянным человеком, отчаянно нуждаюшимся в спасательном круге, за который можно было бы уцепиться — и все это было ясно в его глазах. Сыро и открыто. Ин Хо не смог бы скрыть это, даже если бы захотел. — Мне нужно, чтобы ты прикоснулся ко мне, — сказал он, и (словно это вонзило нож в его плоть), — пожалуйста. Что-то в Ки Хуне оборвалось в ту секунду, когда это слово сорвалось с губ Ин Хо. Его рот снова начал пожирать чужие губы, прежде чем он понял, что делает, руки бродили и дергали одежду Ин Хо, словно он пытался разорвать ее на части — и в каком-то смысле, так оно и было. Ин Хо не протестовал. Или не мог. Не то чтобы это имело значение. Его рубашка исчезла меньше чем за десять секунд, отброшенная куда-то через слабо освещенную комнату. Затем Ки Хун схватил брюки Ин Хо, словно животное, стянув их вниз вместе с бельем, пока ткани не скопились вокруг обуви, прежде чем он сбросил и их, избавившись как от ботинок, так и от последних предметов одежды, которые были на нем. Ки Хун разорвал поцелуй и выпрямился, слезая с Ин Хо и немного отползая назад, просто чтобы увидеть — посмотреть на Ин Хо прямо сейчас. Развалившегося на кожаном кресле. Обнаженного. Ноги раздвинуты. Рот приоткрыт. Член умоляет о прикосновении. Он нуждался в нем прямо сейчас. Его собственная рубашка и брюки в мгновение ока оказались на полу, обувь была отброшена. Как бы Ки Хун ни хотел дразнить, мучить Ин Хо и играть с его рассудком, он также истязал бы себя, если бы заставил свое тело не бросаться на Ин Хо и не объявлять его своим прямо сейчас. Он снова сидел на чужих коленях, прежде чем понял, что делает. Оба полностью голые. Кожа к коже. Горячие и желанные. Зубы Ки Хуна задели место на шее Ин Хо, прямо там, где был его пульс, прямо там, где он чувствовал ритмичное биение артерии о свой язык, пока он сосал и оставлял темные синяки на фарфоровой коже, метя и объявляя этого сукина сына своим — и Ин Хо ничего не мог с этим поделать. Спина Ин Хо выгнулась, когда Ки Хун схватил его член, резко и грубо. Положив свободную руку на грудь и оттолкнув Ин Хо вниз, Ки Хун обхватил пальцами уже свой собственный стоячий член, прижимая его к члену Ин Хо и начиная ласкать их по всей длине. Его губы покинули чужую шею, когда он остался доволен метками, которые оставил там, отстранившись ровно настолько, чтобы увидеть выражение лица Ин Хо. Уязвимый, открытый и беззащитный — единственные правильные слова, описывающие его прямо сейчас. Ки Хун двигался быстрее, смешивая свой предэякулят с чужим и размазывая их подушечкой большого пальца. — Ки Хун, — закричал Ин Хо, закатив глаза, пока его голова откинулась назад, рот был открыт, а лоб покрылся слоем пота. — Ки Хун... черт. Ин Хо был близок. Не только он был близок. Но нет, Ки Хун не мог позволить ему сладкого освобождения. Не сейчас. Он остановился. Внезапно. Его рука резко прекратила движение, и Ин Хо остался извиваться бедрами, отчаянно пытаясь найти это трение. То, как Ин Хо скулил и всхлипывал, только сильнее заставляло член Ки Хуна дернуться. Но нет. Он не мог так легко сдаться Ин Хо, не после всего, что он сделал. Собрав побольше предэякулята, капающего из уретры Ин Хо, Ки Хун отпустил оба члена и поднес пальцы к чужому рту. Его движения были точными, пронизанными явной доминацией. Ин Хо услышал немой приказ и раздвинул губы, предоставляя доступ и все время поддерживая зрительный контакт. — Хороший мальчик, — сказал Ки Хун, когда Ин Хо обвил языком пальцы во рту. Похвала, казалось, только еще больше возбудила Ин Хо, и Ки Хун мысленно отметил это, заметив, как у Ин Хо перехватило дыхание и как он сосал сильнее. — Тебе нравится, да? — Ки Хун медленно и уверенно двигал указательным и средним пальцами внутрь и наружу. — Тебе нравится пробовать себя на вкус и быть хорошим мальчиком для меня, не так ли? Ин Хо застонал с пальцами во рту. Ки Хун еще несколько раз провел ими вперед и назад, прежде чем вытащил. Он переместился, переставив конечности Ин Хо и особенно грубо обращаясь с ним, пока каждая из его ног не оказалась по обе стороны от плеч Ки Хуна. Вот так. Ин Хо посмотрел на него, и в его глазах было — как ни странно — что-то почти невинное. Со всей этой властью и контролем, отнятыми у него. Ки Хун никогда не считал себя хищником, но прямо сейчас он думал, что, возможно, именно таким он и является — и это было так же удивительно, как и то, что Ки Хун был согласен с той ролью, которую он играл. Он опустил руку и коснулся его входа. Просто... дразня. Ин Хо выгнул спину, беззвучный, хриплый крик сорвался с его губ — а Ки Хун еще даже не начал. Он чувствовал, как его собственные губы растягиваются в опасной ухмылке, затем он медленно начал проталкивать — протискивая средний палец сквозь тугую мышцу, пока она не сдалась, и тогда он был внутри него. Ин Хо был тесный и теплый вокруг пальца, поглощая его до костяшки. И на мгновение Ки Хуну пришлось закрыть глаза, просто чтобы насладиться ощущениями. Под ним Ин Хо всхлипывал, плакал, а имя Ки Хуна вырывалось из его уст в отчаянном песнопении. Это было слишком. И этого было недостаточно. Ки Хун открыл глаза и понял, что сойдет с ума, если не начнет двигаться прямо сейчас. Осторожно вытащив почти весь палец, он снова резко ввел его и повторил. Его свободная рука крепко прижимала грудь Ин Хо, удерживая и не давая двигаться, пока другая рука разрабатывала его. Второй палец вошел, и Ин Хо уже извивался под его прикосновением. Горячий и желающий. Ки Хун воркует, шепча нежные похвалы, которые, как он знал, еще больше разрушают Ин Хо. — Вот так. Вот так, ты молодец. Такой хороший мальчик для меня. Ин Хо выкрикнул его имя. Член покраснел, а в животе чувствовалось покалывание. Затем Ки Хун отстранился. — Пожалуйста, — это было сказано как сломанный всхлип, как мольба. Ки Хун с удовольствием пытал бы его еще больше, но, как бы это ни было неприятно, Ин Хо был не единственным, кто разваливался по швам. Ки Хун расположился между ног Ин Хо и приложил член к входу, еще не вставляя его. Просто позволяя ему касаться и наблюдая за тем, как слезы текут по чужому лицу, как его глаза закрыты и как сильно он дышит. — Посмотри на меня, — приказал Ки Хун. Ин Хо ответил еще одним бессвязным стоном, по-прежнему не открывая глаз. — Посмотри на меня, Ин Хо. На этот раз приказ был громче, и Ин Хо медленно открыл глаза. Слезящиеся. Лицо покраснело. Кожа покрыта слоем пота. Рот приоткрыт, слюни текут, он тяжело дышит, как собака. Он был в полном беспорядке, и Ки Хун никогда не видел никого столь прекрасного. Он резко дернул бедрами и одним грубым, неумолимым толчком ввел весь член. Ин Хо раскрыл рот, выгнув спину и запрокинув голову назад, только из него не вырвалось ни звука. Чертовски красиво. Произведение искусства. Ки Хун не стал ждать, пока он привыкнет к размеру, а вместо этого начал долбить, как бездумная машина. Его член попадал в то место внутри Ин Хо, которое заставляло его извиваться — и от боли, и от экстаза, как предполагал сам Ки Хун. Он сжал внутреннюю часть бедра Ин Хо, зная, что это оставит синяки, и продолжал, загоняя член глубже с каждым толчком. Его другая рука на груди Ин Хо двинулась к шее — после чего Ки Хун ее сжал. Ин Хо продолжал извиваться, хотя он никуда не денется (Ки Хун позаботился об этом). Никогда не замедляя ритма, Ки Хун позволял Ин Хо дышать только тогда, когда он этого хотел — как раз когда Ин Хо был на грани потери сознания, прежде чем он снова сжимал. Появляющееся и исчезающее давление выполняло свою задачу, поддерживая Ин Хо в полуобморочном состоянии, держа его покорным и возбужденным. Но никогда не достаточно, чтобы он мог полноценно дышать. Ин Хо громко кричал, когда его не душили, Ки Хун довольно быстро об этом узнал. — Не сдерживайся, — сказал Ки Хун, все еще держа руку на чужом горле, но сейчас он его не душил. — Пусть они тебя услышат. Пусть твои псы услышат, как хорошо я тебя трахаю. Ин Хо выкрикнул его имя. Оргазм накрыл его, и он кончил, горячие струи выстрелили по всему животу. Ки Хун трахал его на протяжении всего этого времени, стремясь к своему собственному оргазму. — Ки Хун... — Ин Хо подавился, явно сейчас слишком чувствительный. – Пожалуйста... Ки Хун отпустил его горло, но только чтобы перевернуть Ин Хо так, чтобы его лицо прижалось к подлокотнику этого глупого кресла. Затем он трахал его еще сильнее. Грудь прижалась к спине Ин Хо. Собственный оргазм был близок — настолько близок, что он не мог его контролировать. Неожиданно впившись зубами в лопатку Ин Хо, Ки Хун замер и наполнил его изнутри своей спермой, все время следя за тем, чтобы Ин Хо оставался неподвижным из-за жесткого укуса, который он не отпускал. Пока Ки Хун не закончит. Пока каждая капля не будет введена глубоко внутрь Ин Хо, и член не станет мягким и изможденным внутри него. Ки Хун некоторое время оставался внутри, все еще кусая за плечо, и, когда он убрал свой член и зубы, Ин Хо был податливым и неподвижным под ним. Только тихий стон вырвался из его рта, но в остальном Ин Хо выглядел почти мертвым с отметиной от укуса на плече и спермой, вытекающей из его тела. Ки Хун тяжело дышал, слезая с него и пытаясь.. осмыслить то, что только что произошло. Ин Хо все еще не двигался. И он был — черт. Секс был потрясающим, но теперь, когда эйфория медленно угасала.. — Они не ворвутся сюда и не застрелят тебя, Ки Хун, — сказал Ин Хо слабым шепотом. — Что? — Солдаты. Я приказал им не вмешиваться. Что бы ни случилось. Что бы они ни услышали, осталось невысказанным, но Ки Хун все равно это услышал. — Ты это спланировал? — спросил тогда Ки Хун, раздумывая, не принести ли свою одежду и не одеться ли. Но если никто не собирался вламываться и заставать их в таком виде.. (Ки Хун знает, что и без прямого приказа солдаты бы уже выбили дверь, пока они занимались "этим", когда их босс кричал так, словно Ки Хун перерезал ему горло) — Спланировал что? — Ин Хо медленно пошевелился — очень медленно, словно каждое движение мышц посылало волны раскаленной добела боли по его позвоночнику, — пока не сел более-менее ровно в кресле, лицом к Ки Хуну. Ки Хун, все еще стоя, посмотрел на него. — Это, — сказал он, сделав неопределенный жест рукой. — Секс? Нет, Ки Хун, я думал, мы будем убивать друг друга, поэтому я приказал своим людям оставаться за дверью. Это не было одним из моих тщательно продуманных планов — чтобы ты трахал меня до потери пульса. Ки Хун кивнул. — Ты думал, что мы будем убивать друг друга, и ты не хотел, чтобы твои люди были здесь с тобой на случай, если все пойдет не по-твоему? Должно быть, ты очень уверен в себе. Ин Хо усмехнулся. — Нет. Я просто хотел, чтобы все было.. интимно. Никого больше. Только ты и я. — Он не смотрел на Ки Хуна, и вот она, эта уязвимость на лице Ин Хо. Ки Хун наблюдал за ней, изучал ее. — Но ты ведь хотел этого, этой близости. Даже если бы мы вместо этого убивали друг друга. Ин Хо не ответил и не встретился с ним взглядом. На мгновение часть Ки Хуна хотела отдать приказ, сказать Ин Хо посмотреть на него и увидеть, подчинится ли тот. Но в Ин Хо все еще была эта уязвимость, он был похож на раненого пса — в том смысле, что он казался одновременно испуганным и потерянным. И несмотря на все, что сделал Ин Хо, Ки Хун по какой-то неизвестной причине не хотел продолжать причинять ему боль. Ки Хун вздохнул и оглядел комнату в поисках... чего-нибудь. В конце концов, он пошел и поднял с пола свою рубашку, прежде чем подойти к креслу, где все еще сидел Ин Хо. Тот, не глядя в глаза, наблюдал за каждым движением Ки Хуна, но не спрашивал, что он делает. Он не протестовал, когда Ки Хун коснулся рукой его затылка и мягко потянул вперед, пока лицо не уткнулось в живот самого Ки Хуна (там были следы спермы, доказательство недавнего инцидента, но совсем немного; Ин Хо был в гораздо более плачевном состоянии, чем Ки Хун). Затем Ки Хун вытер рубашкой кровь, сочащуюся из следа от укуса, прижимая ее, чтобы остановить кровотечение, и чувствуя, как Ин Хо на мгновение напрягается, прежде чем его тело расслабляется в чужих объятиях, и он выдыхает теплый воздух на кожу. В комнате было тихо. Неловкое молчание повисло в воздухе. Что теперь? Ки Хун предположил, что они с Ин Хо могли бы попытаться сделать вид, что ничего не произошло. Он знал, что на самом деле они никогда не смогут притвориться, что ничего не произошло. Затем он переместил свою свободную руку на затылок Ин Хо, рассеянно проводя пальцами по его волосам. (И Ин Хо позволил ему это сделать. Как дрессированный пес. Единственным ответом было тихое мычание в горле, как будто он был спокоен.) Пистолет все еще был там. Ин Хо был совершенно беззащитен. Беззащитен и уязвим. Ки Хун мог дотянуться до оружия и покончить с этим прямо здесь и сейчас. На самом деле вы действительно можете отомстить за всех прямо здесь. На мгновение Ки Хун.. задумался. Все еще прижимая рубашку к ране, он мысленно представлял, как легко было бы схватить этот пистолет, приставить его к голове Ин Хо и нажать на курок. Ин Хо потерся носом о голую кожу Ки Хуна и тихо застонал. Действие было настолько естественным и неприкрытым — настолько уязвимым, что Ки Хун сомневался, что Ин Хо вообще понимал, что делает. Ин Хо напомнил ему раненого волка. Когда-то жестокий и опасный, но теперь потерянный и доверчивый, слишком доверчивый, чтобы отдать свою жизнь в руки охотника, который однажды погладил его, не обращая внимания на винтовку в другой руке. По какой-то причине Ки Хун просто не мог заставить себя сделать это, дотянуться до пистолета и сделать единственную вещь, которую он поклялся сделать с тех пор, как выиграл игру три года назад, даже когда Ин Хо — Фронтмен — был в его власти. Внутри него горели два желания — разрушить и защитить. Разрушить и защитить. Ки Хун нежно прижал Ин Хо к себе и позволил своей цели исчезнуть вместе с последней каплей гордости Ин Хо.