Светлая память

— Может, ты все-таки расскажешь мне, зачем запихнул меня в это вонючее железное корыто? — в который раз осведомляюсь я за всю поездку, которую мой хозяин провел в полной тишине, никак не реагируя на мои причитания. — Я себя здесь чувствую, как сыр в микроволновке, моя сущность так долго не выдержит! Отпусти уже меня на свое дурацкое задание, что бы ты там не придумал для меня на этот раз, иначе потом придется покупать новую машину. Пятна от сущности так просто не оттираются. — Заткнись, Бартимеус, — сухо бросает мне Мэндрейк с переднего сиденья, даже не удостоив меня взглядом. С самого утра хозяин был сам не свой. Весь день он ходил мрачнее тучи, зыркал на всех исподлобья, говорил сухо и резко, каждое предложение отрезал как ножом. Половину времени он угрюмо молчал, другую же половину бранил все и вся словами, от которых даже у самого отъявленного беса уши в трубочку свернулись бы. Когда я пришел к нему с утренним докладом о выполненных мною за ночь заданиях, он, даже не удосужившись поднять на меня глаза от каких-то документов над которыми корпел в тот момент, просто одним взмахом руки отправил меня восвояси. В принципе, такое поведение не то, чтобы не вписывалось в его темперамент, мне уже не раз приходилось видеть его в плохом расположении духа, но подозрения закрались ко мне, когда к нему в кабинет без стука вошла та девчонка на побегушках, Пайпер. Она, кажется, хотела у него что-то уточнить, но стоило ей открыть рот, как Мэндрейк жестко отчитал ее за то, что она без предупреждения врывается в его кабинет, когда он работает, а после без всяких церемоний выпроводил ее за дверь. Стоит ли говорить, что со своей помощницей он всегда обращался на удивление галантно и никогда не позволял себе поднять на нее голос? Я, к своему горькому сожалению, из любопытства осмелился поинтересоваться у него, чего это он такой взвинченный. Мэндрейк в ответ без угрызений совести отправил меня на еще несколько заданий и повелел возвратиться лишь тогда, когда я выполню их все. Когда же я явился к нему ближе к вечеру, он уже на всех парах спешил на очередное совещание в Уайтхолле и приказал мне отправляться с ним, якобы я ему там еще понадоблюсь. Прозвучало угрожающе, но я был не в том настроении, чтобы препираться. Надо сказать оно у меня быстро появилось, когда Мэндрейк едва ли не пинком запихнул меня в свой лимузин. Таким вот образом я и оказался на заднем сидении передвижной тюрьмы из железа и бензина, изнывая от ужасного холодящего жжения. Пластик, мягкая обивка и стоящий в салоне смрад освежителя воздуха с ароматом сосновой поляны весьма значительно смягчали пагубное воздействие треклятого металла на мою ноющую сущность, — в противном случае я бы превратился в жалкую лужу в первые две минуты поездки — но после двух лет беспрерывного пребывания на Земле даже этого было достаточно, чтобы свести меня с ума. И вот мы уже минут двадцать едем по скоростному шоссе, а я отчетливо понимаю, что двигаемся мы в абсолютно противоположном направлении от центра города. Я не удивлюсь, если вдруг окажется, что ему нужно кого-нибудь по-быстрому пришить перед своим собранием где-нибудь в подворотне. С моим долголетним опытом рабства у волшебников и в частности у Мэндрейка такая мысль у меня вызывала разве что желание удрученно зевнуть. Ну, если бы сейчас я не был занят позывами другой природы. В момент, когда машина сделала резковатый поворот на светофоре и меня вдавило в правую дверцу салона, я испытал чувство, вероятно, наиболее близкое к человеческому ощущению тошноты. Я чуть не потерял сознание от вспыхнувшей волны дурноты и боли, и меня наполнило яростное негодование. — Это что, такой новый способ пытки без применения магии? Я же выполнил все твои задания! Разнес дрянные листовки, расклеил твои плакаты, чего еще тебе от меня надо? Или это наказание за скользкие полы на прошлой неделе? Мэндрейк и ухом не повел, продолжая пялиться в центр лобового окна. Он был полной противоположностью тому мечущему молнии чудовищу, которым он был двадцать минут назад в своем кабинете, его взгляд в отражении был пустым и отсутствующим. Шофер как обычно предпочитал сидеть молча, зная, как хозяин не любит пустую болтовню. Тут я решил, что с меня хватит. Мальчишка был жесток, но и у его жестокости должны быть границы. С еще одним человеком поблизости сейчас был самый благоприятный момент, чтобы ему об этом напомнить. Более не пытаясь докричаться до Мэндрейка, я заговорил негромким спокойным голосом: — Неужто ты думаешь, что подобное обращение со мной вот так сойдет тебе с рук, а, Нат… Машину резко дернуло вправо, нас всех прилично приложило о стекло. Испуганно взвизгнул гудок, и наш шофер поспешно вывернул руль, как это делают капитаны кораблей во время бушующего шторма, чтобы не влететь в продуктовый грузовик. Минута виляния по дороге под громогласный аккомпанемент сигналок и лимузин вернулся на свою полосу. Лишь после этого в салоне послышался двухголосый облегченный вздох. Шофер, за эти несколько секунд определенно состарившийся на пару лет, бросал на моего хозяина истеричные взгляды, но был слишком напуган, чтобы открыть рот, по всей видимости не решаясь рисковать своей жизнью второй раз. Глаза же моего хозяина все еще выглядели стеклянными от пережитого страха. Однако ему понадобилось всего пара секунд, чтобы взять себя в руки, и тогда на его лице вспыхнула былая ярость. Мэндрейк встретился со мной взглядом в отражении зеркала заднего видения и я, чувствуя немалое удовлетворение, злорадно усмехнулся ему. Это было намного лучше, чем пустое безразличие. Я знал, как иметь дело со злым хозяином, а уж тем более со злым Мэндрейком. В какой-то момент мне показалось, будто сейчас он бросится на меня и, в противовес всем привычкам волшебников, предпочитающих решать свои проблемы исключительно с помощью магии, снизойдет до тупой грубой силы. Признаться, я был в восторге от идеи начистить вывеску Мэндрейку, но, к моему огромному огорчению, гнев вдруг будто бы испарился из его глаз. На смену ему пришло что-то холодное и горькое. Он отвернулся, прокашлялся и ничего не выражающим голосом обратился к шоферу: — Остановите здесь. Мы все еще находились в тесном течении автомобилей, но после недавней Мэндрейковой выходки, шофер явно не хотел испытывать судьбу. Мы проехали еще несколько метров, и лимузин остановился у тротуара. Мэндрейк нетерпеливо, будто ему внутри салона было также тошно, как и мне, открыл дверцу и вышел на улицу. Вся моя сущность жглась и ныла, и я сидел в оцепенении, не понимая, что происходит. Неужели он собирается уйти, оставив меня в этой адской печи?! Я пристально смотрел на волшебника сквозь стекло, пытаясь поймать его взгляд, но уже отвернулся, бросив шоферу: — Едьте к Стрэнду, ждите меня там. Я подойду через полчаса. И с этими словами он ушел, направившись вверх по улице. Шофер наконец вдохнул полной грудью и, бормоча про себя молитвы, потянулся было за сигаретой, но потом, видимо, вспомнил о нечеловеческой сущности у себя за спиной и настороженно обернулся. И увидел лишь как захлопнулась задняя дверь. Видите ли, запихнув меня в машину, хозяин отдал мне четкий приказ — «Сиди смирно и ничего не трогай пока не приедем». Промашка была в том, что он не уточнил, куда именно мы должны приехать, так что технически сейчас я мог гулять на все четыре стороны. Но я выбрал направиться вслед за Мэндрейком. Зачем? Как минимум мне было, что сказать пацану насчет последних нескольких месяцев, и, можете мне поверить, ласковых слов в заготовленной мною тираде было немного. А учитывая, что обычно он отсылал меня прежде, чем я успевал сказать ему два слова, сейчас была моя возможность припереть его к стенке. На худой конец я мог бы хотя бы немного помотать ему нервы в отместку за его неприемлемое со мной обращение. Ну и отчасти мне было слегка любопытно, по какому случаю волшебник решил прогуляться по осеннему морозу пешком на ночь глядя. Какое-то время мы шли одни по витиеватым улочкам. Пасмурное небо тяжелой крышей нависало над нами. Хозяин шел, не оборачиваясь. Первое время он передвигался в своей типичной важной манере, меряя улицу широкими шагами и задрав кверху подбородок. Но чем дальше он заходил, тем неувереннее и мельче становились его шажки, а тощая фигура в длинном черном пальто сжималась так, словно сам воздух давил на нее со всех сторон. Он все еще меня не заметил, и пока что я счел этот факт весьма благоприятным. Стараясь держать с Мэндрейком приличную дистанцию, я следовал за ним по пятам, равнодушно окидывая взглядом окрестности. Из-за множества поручений, по которым мне (в основном благодаря Мэндрейку) приходилось летать по Лондону, я знал этот город почти также, как пять пальцев на каждой из ладоней Птолемея. Среднего богатства райончик, где в основном обитали такого же среднего могущества волшебники, да с горсть зажиточных простолюдинов. Улочки здесь выглядели приличными ровно настолько, чтобы не считаться трущобами, что, впрочем, никак не спасало их от общей атмосферы уныния урбанистического Лондона. От покрытых городокской пылью балкончиков с горшками завясших цветов и до столбов со старыми театральными афишами, все здесь выглядело аккуратно, сдержанно и до боли одинаково. Шныряющие вокруг торопливые муравьиные фигурки в серых куртках и с черными зонтиками в руках являлись отличным декором сей картины маслом. Мэндрейк завернул за угол, на узкую улочку, где, точно толпа на савойском базаре, жались друг к другу припаркованные автомобили. Здания из красного и серого кирпича стояли так близко, словно уставшие гиганты, желающие прислониться к плечам друг друга. Я оценивающе склонил голову. Ну, в десятку лучших мест для убийства не войдет, но если все сделать быстро и без шума тоже вполне ничего. Правда, Мэндрейк на подобное был абсолютно не способен. Не поймите неправильно, я не питал надежд по отношению к моральным ценностям моего хозяина, этот корабль уплыл уже примерно два года назад. Я о том, что у пацана в жизни не хватило бы ни умения, ни ловкости провернуть убийство самостоятельно. А насколько мне было известно, на данный момент помимо меня, при нем не было больше никаких рабов, которых он мог бы с легкостью призвать, чтобы сделать всю грязную работу за него. Погрузившись в раздумья на тему того, кого и как хотел убить Мэндрейк, чтобы даже я об этом не прознал, я упустил тот момент, когда потерял волшебника из виду. Повертев головой из стороны в сторону, я наконец нашел его, стоящим около высоких двустворчатых ворот с узором, напоминающим переплетенные голые ветви деревьев. Он тупо пялился на них, в нерешительности переминаясь с ноги на ногу. Постояв так с минуту, Мэндрейк наконец резким движением, сопровождаемым жалобным скрипом, отворил незапертые ворота, и вошел внутрь огражденного черным покосившимся забором участка. Я незаметной тенью юркнул вслед за ним. Кладбища, знаете ли, не славятся репутацией оживленных местечек для тусовок с друзьями, но это было особенно запустелым. Ни тебе торжественных проводов, ни плачущих родственников ни даже какой-нибудь разголосившейся вороны. Тишина. Надгробия и статуи плачущих ангелов мрачно выглядывали из-под земли, пока мы, хрустя пожухлой листвой, проходили мимо по тонущим в голодной до плоти земле каменным плитам. Эти плиты образовывали собой витиеватые дорожки, лабиринтом исполосовавшие небольшой пятачок, окруженный бетонными и кирпичными постройками. Они вели к нескольким десяткам покосившихся надгробий и деревянных крестов, тонущих в останках старых венков и цветов. Я лениво окинул кладбище взглядом. Новых подарков почти не наблюдалось. Оно и неудивительно. В Лондоне осталось очень мало таких вот городских кладбищ. Сотни новых погибших закапывают где-то в пригородах, чтобы лишний раз не привлекать внимание люда к колоссальным потерям в войне с Америкой. А подобные этим сносят, перекапывают и превращают в небольшие скверики. Через год-два здесь уже будут гулять парочки с собаками, нашептывая друг другу слащавые комплименты, не подозревая о костях под своими ногами. Наконец Мэндрейк остановился. Когда я подошел ближе, он даже не обернулся, не велел мне убираться вон и не грозился сжечь меня в Испепеляющем Пламени. Он просто смотрел на одну-единственную каменную плиту, и в его глазах читалась больше горечи, чем я когда-либо видел на его бледном, напыщенном лице. Надпись на плите была отчасти скрыта обвившим камень мхом и высокой травой, но тем не менее на холодной поверхности было несложно разобрать: «Марта К. Андервуд». Это объясняло сегодняшнее ужасное настроение Мэндрейка. Должно быть, сегодня годовщина смерти миссис Андервуд, той женщины, которую мальчишка так рвался спасти из учиненного Джабором пожара, в то время как я пытался выполнить свой приказ и напрасно не помереть вместе с ним. Я украдкой взглянул на него. Парнишке почти семнадцать. Прошло уже пять лет с нашей первой встречи. Пять лет с тех пор, как я вынес его из горящего дома и спас от преследовавших нас слуг Саймона Лавлейса. Я отвернулся. Я не привык считать дни, которые проводил с каким-то из своих хозяев. Никогда не придавал значения годам, которые иногда казались мне не длиннее мгновения. Но все-таки тот факт, что из этих пяти лет два с лишним года я потратил на этого неблагодарного щенка, вызывал во мне волну негодования с небольшим вагоном других, более сложных ощущений. С неба посыпались первые капли осеннего дождя. Мэндрейк достал из кармана пальто складной зонтик и раскрыл его над собой. По удобному совпадению, он оказался достаточно большим, чтобы места хватило и мне. Затем он бережно вытянул из внутреннего кармана все того же пальто небольшой лавандовый букетик и, наклонившись, аккуратно положил его под могильным камнем. Так мы и стояли с ним молча. Я, откровенно говоря, уже пожалел, что увязался следом и теперь просто ждал, когда Мэндрейк отошлет меня. Но мальчишка, похоже, глубоко погрузился в свои мысли, а у меня даже больше не было настроения придумывать издевки. Лицезреть чужое горе всегда было раздрадающе и в ещё большей степени неловко, так что я просто предпочел изучать узоры на заборе, не издавая ни звука. Наконец, спустя несколько до уныния безмолвных минут, Мэндрейк хрипло заговорил: — Бартимеус, который час? Я собирался поинтересоваться, почему бы ему самому это не выяснить, но, взглянув на его левое запястье, понял, что часы там отсутствуют. Очередной плод его сегодняшней рассеянности. Решив оставить данную аномалию без комментариев, я наколдовал себе собственные часы и взглянул на них. — Без пятнадцати шесть, — ответил я. — Если хорошенько поторопимся, на твое совещание еще можем успеть. Мэндрейк еще немного помолчал, продолжая смотреть на могилу миссис Андервуд, а затем моргнул, словно бы очнувшись от сна. — Ладно. Пойдем. С этими словами он быстро развернулся и пошел обратно, небрежным движением руки смахнув что-то со своей щеки. Я покорно последовал за ним. Пройдя через ворота кладбища, его шаг на секунду замедлился. Парень что-то тихо прошептал, и я почувствовал, как крючки, притягивающие меня к земле, стремительно ослабевают. А ведь он, кажется, говорил, что у него на меня сегодня большие планы, думал я, растворяясь в воздухе.

* * *

Мы с Китти стояли перед очень дорогой на вид, но откровенно халтурно слепленной бронзовой статуей. Если быть точным, не статуей, а бюстом на высоком постаменте. Он изображал молодого, красивого юношу с цепким взглядом и уверенным выражением лица. Ничего общего с Натом. Тот олух, что стяпал сие героическое убожество, разумеется, никогда не видел, чтобы их обожаемый, бесконечно сдержанный и красноречивый волшебник Мэндрейк прямиком с картинок новеньких учебников истории, визжал девичьим голосом, краснея как зад мадрила и топал ножкой, когда кто-то (не будем называть имен) отпускал замечания в сторону его умственных способностей или выбора одежды. Вот если бы эту работу поручили мне, я бы создал настоящий шедевр, разумеется, отдав заслуженную дань уважения неповторимому оригиналу. Но поскольку это не так, приходится довольствоваться этим творением любителя. Бюст украшали венки и цветы. Их было много, но они были довольно старыми. Новых подарков под бюстом не наблюдалось. Еще бы, со дня восстания духов прошло уже около года и энтузиазм людей потихоньку стих. Пусть новый парламент и пытался сделать Натаниэля героем той ночи (разумеется, нагло умолчав о решающей роли некоего бравого джинна в этой истории), дабы хоть как-то удержать распадающийся на глазах авторитет волшебников (они даже наградили его посмертным титулом национального героя и быстренько напечатали вагон обновленных книжек по истории, куда включили весьма размытое и неточное описание всего события. Что-то я не припоминаю, чтобы Нат отгонял вражеских демонов британским флагом, стоя на верхушке Биг-Бена), но мало кто был воодушевлен этими попытками. Доверие людей к их правительству упало до нуля, и никакие подвиги не могли исправить этого после того, как народ видел тела их министров, неуклюже гоняющиеся за простыми гражданами, словно пьяные медведи за куском мяса, стреляя во все стороны Взрывами. Поэтому фигура Натаниэля после его грандиозной, однако быстротечной славы постепенно погрузилась в тень забытья. Однако были и те, кто помнил. Закончив распинаться о недостоверности бронзового бюста, я придирчиво стер с серьезного лица пыль и капли голубиного помета. Китти положила под бюст собственный букет из ромашек и незабудок. Его она собирала самостоятельно. Не совсем эстетично, но зато, как люди любят выражаться, «с душой». Он вполне неплохо смотрелся под пафосной позолоченной надписью «В память о Джоне Мэндрейке, герое людских сердец». Немного слащавенько на мой вкус, но, я думаю, Нат все равно был бы доволен. Китти молча смотрела на скульптуру юноши, а потом немного хриплым голосом произнесла: — Как думаешь, он был бы рад, что мы здесь? — В смысле, обрадовало бы Ната то, что задиристая девчонка, которая однажды спасла ему жизнь и вправила мозги, пришла навестить его? — Я ухмыльнулся. — Определенно, да. Губы девушки слегка дрогнули в улыбке. — Да брось, тебе он тоже был бы рад, — сказала она. — Ты думаешь? — хмыкнул я. — А по-моему, он стал бы грозиться, что запустит в меня гвоздями из своей коробки, если я продолжу осквернять место его упокоения своим демоническим присутствием. Китти снова слегка улыбнулась, но ничего не ответила. Мы постояли в тишине еще какое-то время, когда она опять заговорила. — Ничего не хочешь ему сказать? — мягко, почти шепотом, спросила она. — Отчего же, хочу, — ответил я и, смотря прямо в глаза статуи, продолжил: — Хочу сказать, что ты фееричный болван, Нат. Хозяин из тебя был никудышный, а герой — и того хуже. Ты был высокомерным, мелочным, истеричным выскочкой и я, надо сказать, очень ценю время, которое провожу не подметая твои полы или слушая твои визгливые причитания. Я сделал небольшую паузу, опустив взгляд на позолоченную табличку с приторно сентиментальной эпитафией. Нат, герой людских сердец? Умоляю. Обладатели единственных сердец, которые ему как-то удалось затронуть, стоят сейчас перед этой безвкусно слепленной статуей и мысленно ставят еще одну галочку в списке вещей, которые они потеряли. Ну, Натаниэль, засранец, этого ты хотел? Впрочем, я не мог слишком уж сильно его винить. Кому, как не мне, понимать, как важно уйти красиво. Со вспышкой, так сказать. Я вздохнул, продолжив: — Но знаешь, несмотря на то, каким бараном ты был, мне все же не хватает наших хлестких перепалок. Я стреляю, ты отбиваешь, вот это все… Но ты в курсе, что я и сам поболтать люблю, так что тебе уж придется потерпеть меня еще. И учти, что одним визитом ты не отвяжешься. Серьезное бронзовое лицо смотрело на меня и явно не выглядело воодушевленным подобной перспективой, что вряд ли бы сильно отличалось от реакции живого Натаниэля. — Отличная речь, — похвалила меня Китти. — Спасибо, — отозвался я. Мы еще немного постояли, каждый думая о своем. Подул ветер, побеспокоив немного листья лежащие на плитке и лепестки маленького букетика. Китти поплотнее запахнула свое пальто и повернулась ко мне. — Ну что, пойдем? — Да, пожалуй. Девушка направилась по вымощенной камнем дороге, ведущей к старым воротам. Я было пошел за ней, но вдруг остановился и, обернувшись к статуе, тихо сказал: — До встречи, Натаниэль.