В её глазах

      Ночь стояла светлая, каких давно не бывало, волшебная в своей красоте. Полная луна выплыла из густых облаков и вольно царствовала на небесном своде, окутывая своим светом маленькую хижину в лесу, окруженную пышными кустами диких роз. Лада ступала чутко, будто боясь земли касаться, чтобы неосторожным шорохом не осквернить полуночную тишину. Всё замерло вокруг, точно время позабыло о своём беспрерывном беге.       Лунный свет, искрясь, заливал реку, отражая в спокойной водной глади отблески далёких звёзд, разливался по густому лесу, цепляя верхушки елей, и по лугам, приятно серебря мокрую от росы траву. Тонкая дымка тумана сливалась с горизонтом, крадучись, устилала белым покрывалом некоторые участки земли, заявляя свои права на эти края и придавая пейзажу ещё большей загадочности.       Лада не робела перед белой пеленой, неизведанность тайн, хранимых этими местами никогда её не пугала. Напротив, глядя на вечный туман, она поддавалась внутреннему влечению, призрачному зову, но отнюдь не страху и отчуждённости. Нечто потустороннее манило её к мороку, притягивало ко тьме с такой непостижимой силой, как если бы тьма эта была неотъемлемой частью её сути.       Дверь открылась с лёгким скрипом, впуская в обитель ведьмы крохотный лучик серебряного света. Тихие шаги нарушили мёртвую лесную тишину.       Сирин замерла на пороге, залюбовавшись не дивным полнолунием, а своей ночной гостьей. Почти не изменилась в лице, лишь развела уголки губ в короткой улыбке, в то время, как внутри всё застыло, и кульбитом перевернулось в волнении:       — Сегодня красивая ночь…       И Лада, остановившаяся в полушаге, казалась живым воплощением колдовской ночи, вступившей в свои права — такой же прекрасной, как и она сама — струящаяся, светлая, мягкая, наполненная сиянием, исходящим изнутри и трепещущим на кончиках пальцев. Лёгкое платье скрывало тело, но плотно облегало каждый его волнующий изгиб, тёмные волосы тяжёлым водопадом ниспадали до поясницы, зелёные глаза бликовали в лунном свете. Она улыбалась и что-то без устали лепетала:       — Полнолуние поистине прекрасно, и луна так ярко светит, что даже темнота леса больше не выглядит жутко…       Взгляд чёрных глаз, прикованный к девичьему лицу, вдруг сместился к пухлым губам и зачарованно замер.       — Мы могли бы прогуляться к реке, там сейчас невероятно красиво…       Выражение ведьмовских глаз стремительно менялось. В них появлялись голод и жажда, долгое время сдерживаемые Сирин.       Но эта девчонка, невинная зеленоглазая девчонка, повелевала желаниями её тела. Сирин окутал её запах, и сердце ухнуло и лихорадочно заколотилось в груди с такой силой, словно оно, без её согласия, изнывало от тоски по Ладе.       Хотелось бы ответить, что глупо тратить драгоценное время на прогулки, и что сердце не трогает никакая иная красота, кроме той, что стоит напротив, но ведьма не находила правильных слов, или не знала их, ибо никому прежде не доводилось говорить подобного.       — Лебеди вновь вернулись к заливу, говорят, днём их было так много, что почти не видно водной глади...       Сирин не проронила ни слова в ответ, лишь приблизилась решительно, не оставив между ними воздуха и привлекая к себе девичье тело, с жадным вдохом зарываясь в волосы — соскучилась невыносимо. В глаза заглянула с осторожной просьбой:       — Пойдём лучше в дом. Я чай заварила, твой любимый…       И Лада коротко кивнула, согласно, но смущённо. Румянцем вся залилась от близости её губ, но за поцелуем первой тянуться не посмела. Лишь приникла к щеке, пробегая кончиками пальцев по бархатности кожи. По ладони пронеслось тепло, прошило иглами всё тело и сердце окутало в согревающий кокон.       Дом Сирин был знакомо уставлен свечами. Пахло воском и ладаном, пахло свежими травами и дикими ягодами.       Спокойно, тихо и уютно. Привычно. Уже привычно. Сколько раз Лада приходила в этот дом? Сколько раз оставалась с Сирин наедине? С первой встречи между ними заалела невидимая нить, образовавшая тайную, судьбоносную связь, будто души их потянулись навстречу друг другу, видя в другой своё спасение.       И Сирин, привыкшая быть сухой и холодной, упустила тот момент, когда в сердце пробилось тепло, так искренне излучаемое Ладой, что прятаться от него оказалось некуда.       Эта сторона жизни долгое время оставалась табу для той, что обречена на вечное одиночество. Поддаваться сердечным притязаниям слишком опрометчиво, когда ожидаешь плевок в душу. Сирин не умела быть кроткой, не прятала глаза, головы не склоняла под чужими проклятиями, не стыдилась того, кем удостоилась родиться. Ведьма... Почему-то это слово внушало людям страх. Её сторонились, шептали гадости вослед, бранили и боялись. Ей довелось прочувствовать каково это — быть непонятой, отвергнутой и нелюбимой; пришлось казаться плохой, дабы избежать привязанностей и близких отношений.       Но Лада… С ней всё пошло не так с самого первого взгляда. Не испугалась, очей не отвела… Сирин узрела в ней нечто родственное, сперва неуловимое, но веющее теплом и дарующее надежду на принятие. Надежду, которую она долгие годы стремилась искоренить из сердца.       Сирин боялась, что чувство, пустившее меж рёбер первые нежные ростки, пробьется на свет, и ядовитым плющом оплетёт сердце, обрекая то на верную погибель. Но сколько бы не отталкивала, не опаляла холодом, лучи живого тепла прорывались сквозь ледяные оковы, заставляя те обезоружено таять.       «Я всё равно приду к тебе ещё раз»... И она пришла. И приходила много-много раз. Пока встречи их обрели иной окрас, пропитались трепетным волнением, мягкостью объятий и нежностью первых соприкосновений губ.       — Сирин… — Лада выдыхает тихо, согрета ароматом душистого чая и теплом ведьмовских рук, и нужные слова отыскать не может.       Набрав в грудь воздуха и вдруг осмелев, подается вперед. Глаза прикрывает и касается губами губ, не встречая сопротивления, но и едва ли получая ответ. Мягкость уст распаляет, хмельным дурманом ударяет в голову, а внизу живота растекается вязкое тепло. Поцелуй спускается по щеке к шее, ладонь ложится на спину, прислоняя желанное тело ближе, и Лада утопает в тихом вздохе, издаваемом ведьмой. Её любимой ведьмой.       Сирин пахнет теплом летней ночи, зажигающей в небе мириады звёзд. В её глазах бескрайняя темнота лесных далей, таинство колдовства и пляшущие искры зарождающегося желания. Распалённая проявленной инициативой, она ловит губы Лады смелым поцелуем, притягивает за талию, насыщает нежностью тонких пальцев кожу, пуская мурашки трепета и страсти. И Лада чувствует себя околдованной, но противиться не смеет, лишь дышит часто и рвано, млея от ласк и рассыпаясь в звёздную пыль.       По венам вспыхивающими искрами разливается восторг, они сплетаются губами, утопая в тесных объятиях, делятся дыханием через поцелуй, и в темноте ночной пьют тихие стоны друг друга. Взгляд Сирин горит, но это не пугает — Лада знает, что её глаза точно так же лучатся сейчас золотым светом, в котором читается лишь одно желание: быть ближе. Но обе медлят, едва чувствовавшимися касаниями, кончиками пальцев обводя плечи, спускаясь до талии и робко останавливаясь на бёдрах. Дыхание тяжелеет, и это длящееся ожидание, накаляющееся напряжение ощущается чем-то прекрасным.       Лада сглатывает, проводя ладонями по рёбрам и поднимаясь к округлостям груди, тут же чувствуя, как окутывавшее её марево желания взметнулось волной, которая прокатилась и ушла куда-то вниз. И теперь жаркие, вызывающие томление волны проходят от макушки до кончиков пальцев на ногах одна за другой, усиливая свою мощь.       Перемешиваются движения, касания обретают смелость, а шаги, огибающие предметы мебели и устремлённые вглубь комнаты, верно приближают их к кровати.       Сирин прихватывает губами кожу у тонких ключиц, ощущает, как громко бьётся сердце в груди напротив — Лада повторяет незамысловатые ласки и сердце ведьмы ответно громыхает, сбивается с ритма, взволнованное прикосновением нежных, желанных губ.       Водопад длинных и гладких тёмных волос пропускается меж пальцев и собирается в ладони мягким шёлком, когда Сирин открывает себе доступ к тонкой шее и приникает губами, сходя с ума от нежности и чувствительности её кожи.       — Девочка моя… нежная… прекрасная… — Слова слетают с губ как в лихорадочном бреду, руки скользят по изящному изгибу спины, направляют и бережно укладывают юное тело на льняную постель.       Лада никогда не считала себя чувствительной, да и возможностей проверить это у неё было не так уж много до этого момента. Никто не касался её в запретных местах и тем более так. С восторженным вниманием и сокрушительной нежностью. С желанием, которое становилось особенно очевидным в моменты, когда пальцы Сирин сжимались на гладкой коже.       — Только скажи мне, и я остановлюсь… — полушёпот рваный, перемеженный с шальными поцелуями.       — Нет… Нет, пожалуйста, не останавливайся… Я так долго этого ждала… — тихий голос перетекает в оголтелый стон от ласк откровенных, от жара ненасытных губ и властных рук, подчиняющих, плавящих нагретое желанием тело.       Сирин пахнет душистыми травами, хвойным миртом и свежестью мяты. Она нависает сверху, и запах её тонким шлейфом прохлады проникает в лёгкие, стекает по стенкам горла вместе с упоительным воздыханием и оседает глубоко внутри. Сирин пахнет свежим воском свитых свечей, и Лада тает в теплоте ведьмовских рук, умелых и так восхитительно ласкающих.       — Давно хотела стать моей?.. — чёрные глаза довольно блестят, бросая длинный взгляд на разомлевшее, желанное тело.       — Да… о боги… да… — томный выдох оборачивается почти вскриком, когда язык ведьмы плашмя скользит меж грудей, облизывая сладкую впадину.       Молодость, красота, стать — всё это у Лады в избытке. И запах её раскалённого тела изысканный, обволакивающий, разливается по комнате манящей усладой. Терпкая сладость лесных ягод и тонкие ноты луговых цветов, собранных ими вместе на рассвете дня, с каждым вдохом проникают в нутро Сирин всё глубже, окольцовывают сердце цепкой змеей.       Ведьме бы ненавидеть себя за собственные желания, но в кой-то веки она чувствует себя безвольной. Эта девчонка сотворила с ней что-то немыслимое, заставила вожделеть до опасного безумия…       Сирин пахнет магией и мороком тайн, теперь делимых на двоих. Доверием, принятием, тихим уютом… И Лада покоряется любовным чарам, позволяя себе сбросить из сердца оковы вместе с мешающей одеждой. Так давно ей этого хотелось — почувствовать что значит быть по-настоящему любимой, вкусить ещё непознанную плотскую усладу.       Руки подрагивают, путаются в ткани чужой одежды, и Сирин перехватывает изящные пальцы, оставляет поцелуй на запястье и тихо шепчет, что справится сама.       Ей так хочется заполучить Ладу всецело. Пометить собой, присвоить, привязать… Запомнить каждый контур, впитать в себя её прекрасный образ, запечатлеть в памяти каждую полюбившуюся черту: трепет кончиков угольных ресниц, приоткрытые земляничные уста, вздымающуюся под частыми вдохами грудь... Вся лишняя ткань соскальзывает на пол, оставляя их друг перед другом без какой-либо препоны.       Лада податливо выгибается под настойчивыми ладонями, доверяя во владение ведьмы плавные изгибы пышных бедер, мягкий живот, утончённую талию и налитую грудь с тёмными сосками, сжатыми в напряжённые бутоны. Алчные поцелуи оставляют метки, расцветают на изгибе шее щедрой россыпью алых роз, но Лада слишком неопытная, чтобы это понять, а Сирин уже потеряла контроль.       Их глаза встречаются, будто соединённые цепью. Помутневшие изумруды затягивают в пучину грёз, и ведьма замирает на миг, склонившись над дрожащим под ней телом. Коленом аккуратно раздвигает ноги.       — Не бойся, я не причиню тебе боли.       Невесомо касается щеки, кончиками пальцев скользит по шее, цепляет затвердевший сосок, и спускается по мягкости плоского живота до самого лона. Следит за неприкрытой реакцией, и натурально дуреет, когда Лада судорожно вздыхает, прикрывая веки, и стыдливо покусывает губы, ощущая как ушлые пальчики раздвигают тёплые и уже влажные складки. У Лады это в первый раз, но она с легкостью отдается тому инстинкту, которому так же отчаянно долгое время противилась Сирин.       Слияние их тел подобно таинству, одвечной истине и первородной магии, свидетели которым лишь лунная ночь и тусклое мерцание свечей. Так правильно, желанно и сладостно. Так искренне, чувственно и неутомимо страстно.       Ведьма предельно нежна и осторожна, она долго целует клокочущее в своих руках не то от волнения, не то от трепета тело, скользит губами по нежной коже. Пару тактов по напряжённому животу — и она вдыхает густой аромат возбуждения, пошире разводя стройные ноги в стороны. И, хищно облизнувшись, касается языком сладкой влаги, не позволяя ни свести ноги вместе, ни отстраниться. Губы, что блуждают по внутренней стороне бёдер, тревожат самое чувствительное, утягивают Ладу за собой в вязкую, тягучую топь.       Запах холодной мяты, ставший родным, проникает в ноздри, заполоняет все тело, ощущаясь наркотическим дурманом, понукающим покорно прогибаться в пояснице. И, протяжно заскулив, Лада обмякает на простынях, окончательно теряя всякую волю, всё, что остается в её воспалённом теле — желание ощущать кожей кожу и вдыхать прохладный, будоражащий ноздри аромат Сирин. Может, она околдовала её, подлила какого зелья в чай — неважно, всё утратило значимость, кроме всецелого желания распылиться в её руках, позволить обжигающей волне пройти по телу с головы до пят, и взорваться на грани, отделяющей бытие от небытия.       Замутнённое сознание словно снимает — или наоборот, надевает? — все маски, и Лада бесстыдно подаётся бёдрами вперёд, вплетается пальцами в волосы цвета тёмной ночи, желая быть ещё ближе к восхитительно-горячему рту.       — Ты моя… — с губ срывается почти беззвучный шёпот, а сердце немеет от осознания неоспоримой истины.       — Твоя… только твоя… — Лада отвечает сладким стоном, стыдливо зажмуривает веки, чувствуя, как её бёдра прошибает дрожь.       И ведьма не выдерживает. Мягкость и нежность сменяются жадностью, голодом, требовательностью и почти яростным желанием. Губы заменяются пальцами, плашмя скользящими по текущему лону.       А дальше Лада почти ничего не помнила. Всё смешалось. Алчные губы Сирин были везде, собирали по телу её запах, как драгоценный эликсир, впитывая в себя, не пропуская ни капли.       Лада пахла чистотой. Подлинной, неосквернённой. Так пахнут светлые души, которые только ведьма могла распознать. Удивительно только то, что душа эта тянулась ко мраку… И пусть от запаха этого выворачивало её нутро болью несбывшихся надежд, Сирин шумно вдыхала его вновь, заполняя до предела лёгкие, в такт несдержанных вдохов опускаясь всё ниже, припадая губами к нежной коже. Уповала на внутреннее чутьё — в этот раз всё по-другому, Лада другая, она не предаст, не откажется, не вонзит в спину нож... Чувство, разрастающееся в груди, не то пьянило, не то дурело, не то всё разом, и звучно простонав, Сирин развела девичьи бёдра шире и вновь впилась ртом во влажные складки.       Лада текла для неё. Эта сладкая, податливая девочка. Такая нежная и непорочная, что от одного взгляда на неё перед глазами мутнело, а бёдра сводило в сладкой неге.       Лада прикусывает палец и жмурится до белых мушек перед закрытыми веками, чтобы не выдать всхлипами-стонами того бесстыдства, что творится с ней. Юркий, проворный язык кружит возле клитора, дразняще проникает в горячее нутро, заставляя подаваться навстречу, задыхаться от нарастающего, простреливающего всё тело удовольствия.       Руки Сирин смыкаются на бёдрах уверенно, но с нежной силой. И Лада захлёбывается в экстазе, когда горячий, властный рот творит меж её ног какое-то колдовство. Выгибается навстречу проникающим внутрь пальцам, и стонет несдержанно и глубоко, когда чужая ладонь наощупь находит её, крепко сплетаясь пальцами. Счёт времени теряется, и Лада отмеряет его течение от одной волны до другой, которые становятся всё мощнее по мере того, как её тело приближается к разрядке. Пару покачиваний навстречу с нажимом скользящим пальцам — и бёдра её подрагивают нежной дрожью услады, впервые познав всю полноту плотского наслаждения. Накрывшая её финальная волна была самой высокой, едва не погасившей сознание — несущей острое, жгучее насыщение, не позволяющее дышать, взрывающее изнутри и оставляющее совершенное опустошение.       Веки не хотели подниматься, голова слегка кружилась, как будто она перебрала медовухи, пока её баюкали в тёплых объятьях, уносящих в неведомые дали.        Сирин чувствовала себя бесстыдно счастливой, когда Лада приходила в себя в её руках. Пальцы перебирали густые локоны, а губы оставляли созвездия поцелуев на лбу.       — Люблю тебя… — в признании не было надобности, ведь тело говорило громче слов, но почему-то хотелось повторять ей их до неустанности.       Вокруг потянулось горячее томное марево, не оставляющее места для иных мыслей, кроме шёпота на грани сознания:       — Люблю... Больше жизни тебя люблю...       В каждом взгляде, в каждом касании навек заложено фатальное «люблю», всколыхнувшее ведьмино отшельничество и замаячившее призрачным огоньком надежды во мгле почерневшей от боли души. И надежда эта окрепла, обрела крылья при виде ответных, нерушимых чувств в зелени колдовских глаз напротив.       Укатилась луна за горизонт, ночь утрачивала свои права. Серый рассвет уже давно затянул всё небо, но солнце всё ещё пряталось за поднявшимся белым туманом. Его длинные щупальцы стелились над луговыми травами, застывшими в безветрии.       Свечи догорали, скудные язычки пламени упрямо тянулись ввысь, а после, потрескивая, неизбежно гасли.       Сплетённые в объятиях тела грели друг друга своим теплом, не замечая ни смены ночи настигнувшим днём, ни проникшей сквозь распахнутое окно утренней прохлады. Они были неделимо едины, познавшие целостность в слиянии тел и душ. Единение двух любящих сердец — только оно может пылать так ярко и не сжигать, заставлять распадаться на атомы, но не разрушать. Единое целое, нерушимое единство, которое не разрушить никаким силам. Они познали любовь, истинную и взаимную, которую так редко доводится встретить, но которая побеждает всегда.