Вопрос возраста

Фотография Гето — настоящий физический отрезок бумаги в рамке. Мегуми не обратил бы внимания — в конце концов, люди сентиментальны. Но Годжо чуть больше, чем человек. И фотография эта стоит прямо напротив его кровати. — Мегуми, что ты на это хочешь услышать? Мегуми не знает. Ему шестнадцать, и он задаёт вопросы быстрее, чем находит ответы. Почему ты хранишь его фотографию? Почему не хранишь мою? — Это называется поддерживать беседу. — Тогда тем более, не хочется превращать её в допрос. Сатору улыбается. Всегда он, чёрт побери, улыбается. Это происходит так часто, что потеряло смысл. Картинка заглаженная, идеальная: у Сатору нет морщинок, а сухие трещины на губах если и были, то замазаны гелем. От них должно нести едкими ягодами, но они лишь блестят, а пахнут ничем. Это раздражает. Мегуми может видеть его лицо, но не знать, что он чувствует. Он может войти в его квартиру, но едва ли удостоится чести заиметь в ней фотографию. Это бесконечная гонка — и только Годжо задаёт правила. — Я не знаю, о чём ещё говорить. — Со мной в принципе? — Здесь. Матрас бесшумно прогибается. Мегуми плевать, что сидеть на чужой постели не вежливо. Не вежливо приводить только признавшегося тебе в любви подростка в место, в котором уже кто-то есть. Годжо вздыхает. Как и улыбка, этот звук бессмысленный. — Думал, тебе польстит увидеть жилище твоего любимого учителя. Абы кого сюда не пускают. — А толку. Тут ничего нет. У Мегуми глаза режет от белизны стен, от стерильности поверхностей. Спальня несуразно огромная для одной кровати и прикроватной тумбы, даже мотель бы выглядел уютнее. Функциональнее? Мегуми смотрит под потолок и чувствует, что воздух давит. Годжо под бесконечностью, не замечает. А Мегуми жмурится, чтоб не видеть, и ждёт, когда же его задавит. Матрас прогибается снова. Мегуми дышит через раз, ощущая — с бока, где была пустота, теперь фонит присутствием. К чёрту. — Зачем хранить фотографию? Ткань шуршит. Сатору снимает маску. — Важный урок из прошлого. Ничего большего у нас не было. — Я не о том спросил. — Я знаю, о чём. Энергия вспыхивает — Мегуми считывает на автомате, подскакивает. Рамка истаивает, не оставляя даже сиреневых искр. А Годжо смотрит прямо на Мегуми, и глаза у него странно мерцают. Того и гляди расплавят воздух и напряжение. Не дадут Мегуми погибнуть. Но Мегуми уже не уверен в нём. Боится надеяться. — По поводу твоих чувств ко мне: я всё ещё думаю, что это пройдёт с возрастом. — Мегуми готов возразить, но Сатору наклоняется к нему и зачёсывает прядку волос со лба. Вкрадчиво, но уверенно; измазав теплом, как принятием. И Мегуми проглатывает невысказанное, покрывается розоватым. Замирает. Главное — не спугнуть его серьёзность, не упустить момент, когда с ним говорят, как с взрослым. — Но я знаю, Мегуми. Ты не играешь, они — настоящие. И если тебе хочется именно меня, я дам, что смогу. Вопрос в том, возьмёшь ли ты это? Так просто и одновременно сложно. Как комната, как сгоревшая безвозвратно фотография. Мегуми взвешивает и складывает: Годжо улыбался на его признание — минус, снял маску перед разговором — плюс. Отношения с ним не разложить на нолики и единички, приходится мараться в серое. Сатору доверяет ему взять желаемое, позволить себе это. И Мегуми не хочет предавать доверия. Ведь взрослые именно так поступают? Берут ответственность за свои желания, осуществляют их отчасти, в меру возможностей. Ему больше не двенадцать, чтобы хотеть себе Сатору Годжо в единоличное пользование. Но и недостаточно много, чтобы отказаться совсем. Он подползает ближе. Протягивает руку на пробу и там — теплота. — Тогда... Он приближается и чмокает его в губы. Быстро, испуганно. Не успев ничего толком почувствовать и от того — разозлившись до смелости, дерзости. — Хочу это.. Прикосновение целомудренное, Мегуми хочет, и не знает как нужно. Но Сатору послушно прикрывает глаза и наклоняет голову, чтобы им было удобней. Направляет — слегка, одним пальцем сдвинув подбородок. — Ничего больше, только... Мегуми гладит его лицо, все ещё не веря, что ему это дозволяют, а потом чувствует тёплый язык Сатору, который ластиться меж губ, раскрывает. Внутри вспыхивает. Горит и горит, парализуя. — Не стесняйся. Тут только мы, и только мы и останемся. Не передумал? Тогда открой рот. Мегуми открывает. С тихим вздохом подаётся навстречу, пропадает во влажном соединении кожи, слюны и дыхания. Он не может разобрать, какой Сатору на вкус; не может решить, куда уложить руки и какое движение сделать следующим. Мегуми напрочь забывает теорию, но пытается не торопиться и не сомневаться. Старается — взять. Скользит языком долго, запоминая изгибы. Прихватывает язык Годжо губами, чтобы всё же распробовать. Если с другими поцелуй всегда был отчасти грязным, то с Сатору это уютно и чисто. В том, как старший его обнимает, в том, как валит его на кровать, укладывая на себя сверху для новых и новых поцелуев… В этом нет похоти. Мегуми думал — это расстроит; был уверен, что вырос достаточно, чтобы желать его в таком качестве. В реальности именно так, сдержанно — ему нравится. Нежно целующего его Годжо достаточно, и Мегуми не понимает, почему от этого осознания так частит сердце. Мегуми сбивается с ритма, путается в руках. Проваливается мимо груди Годжо, и они сталкиваются носами — больно, но смех Годжо — лечит. — Осторожней, сокровище. Мегуми отстраняется, смущённый. Смотрит на Годжо, и тот смотрит на него. Теперь заметно, у Сатору и вправду нет морщинок. А вот губы все в трещинах: льдистых, но мягких от поцелуев. Мегуми ведёт по ним взглядом и сразу же следом — пальцем. Улыбка тает на подушечках влагой — особой, такой, какую Мегуми в свои шестнадцать не способен распробовать. Резко становится стыдно. Собственное возбуждение кажется недостойным, и Мегуми пытается слезть — безрезультатно. — Всё хорошо, всё нормально. Мегуми, правда. Мне так — нормально. — Мне — нет! — Ладно, я понял. Только не уходи, хорошо? Вот так, успокойся. Ты справишься с этим. Мы — справимся. Мегуми хочется возразить — он не справляется. Он желает отчаянно, он ревнует к прошлому, глупеет от чувств до того, что признаётся в Техникуме, где все только и ищут, что слабое место сильнейшего. Он — только вчера подросший ребёнок, а Годжо без своих масок оказывается таким взрослым. Он гладит Мегуми волосы. Смотри неотрывно, отчего-то — с гордостью. Мегуми воровато облизывает губы, но поцеловать вновь не решается. Ему тесно в ширинке, а у Годжо — всё мягко. И от чего-то это такая важная, такая правильная разница. — О чём думаешь? — О том же. Что могу помереть в любой момент, и так и не узнаю… Этого. — Мегуми, то, что сейчас между нами — уже круче некуда. Мегуми морщится. Мегуми смиряется. — Ты захочешь меня, когда я стану старше? — Кто знает. — Не ответ. — Мегуми, я не слепой. Мегуми знает — именно такие вопросы выдают в нём ребёнка. Но Годжо не закатывает глаза, не сгоняет прочь и не улыбается дежурно. Приобнимает крепче, чешет под челюстью — как котёнка, и продолжает отвечать, хоть от его ответов едва ли понятней. В отместку Мегуми треплет пальцем белоснежные ресницы, и Годжо моргает забавно, кривится рефлекторно. Мегуми не представлял, что так может быть. Не знал, что интимность — это не всегда про наготу тела. Новое знание уязвляет, хоть и не сильно. Он пихает Годжо в бок, провоцирует, надеясь, что Годжо сбросит его на постель и придавит сверху. У Годжо свои правила, и Мегуми ничего не остаётся кроме как удобней устроиться на его животе. Угол обзора прекрасный. Мегуми запоминает узор радужки, и ведёт по бровям и ресницам, по скулам и челюсти, подбородку. Волшебные.. — И всё же, зачем ты сжёг фотографию? Произносится само, не обдумано. Годжо вздыхает, но, вновь, не пытается выпутаться. — Как думаешь? — Мы не на уроке. — Но я хочу, чтоб ты думал своей головой. — Я думаю, ты уже и сам не знаешь ответа. Годжо приподнимается, и тоже ведёт Мегуми по ресницам. Подушечки нежные, щекочат веки. Мегуми жмурится, подставляется. И, едва прикрыв глаза, уже не может открыть их — Сатору запечатывает их поцелуями. Они тёплые, но не сжигающие. Чуть колючие, и Мегуми тянется к карманам Годжо, чтобы найти гель. Сам обильно смазывает им губы Сатору. Сам вытирает уголки губ, где промахнулся. Начинает привыкать к спокойствию, к этой ненавязчивой нежности. И даже больше не смущается собственного возбуждения — ведь и Годжо оно не беспокоит. — Хотел тебя порадовать, — бормочет Годжо невпопад спустя много времени, и заигравшийся с его пальцами Мегуми не сразу понимает, о чём идёт речь. Годжо смахивает чёлку с его лба, разглядывает с особенной трепетной вдумчивостью, и Мегуми не хочется думать, лишь чувствовать. — Ведь ты и впрямь моё сокровище. Именно с тобой я планирую войти в будущее. Пульс подскакивает. Притихшее пламя вспыхивает с искрами, и Мегуми затыкает Годжо поцелуем — услышать больше не выносимо. — Безвкусно, — отплёвывается от геля спустя секунду, а Годжо смеётся, не сдерживая голоса. — Твои губы вкуснее без этой дряни. — Что поделать. Выходит, и я человек. Местами. Мегуми снова мажет гель. Запихивая его обратно, натыкается на телефон. Возникшая идея отличная, а Сатору не протестует, когда Мегуми тянет мобильник из кармана. У Годжо куча пропущенных, но режим беззвучный, и Мегуми смахивает все уведомления, смело открывая камеру. Пристраивается к Сатору так, чтобы быть щека к щеке, глаза на одной линии. Снимает. Тепло. Нет, от его дыхания даже жарко. — Мегуми, улыбайся! — Заткнись. Твоего оскала хватает. Контраст сумасшедший. Чёрное — белое. Мегуми усаживается Годжо на живот, протягивает ему телефон. Сатору не торопится его брать, гладит чужие щиколотки, сжимающие его по бокам, даже глаза прикрывает в блаженстве, будто вес Мегуми на нём — всё, что когда-либо было нужно. В этом выражении больше нет фальши, но всё равно хочется его за него ударить. Если так нравится вид, говори! — Не нужно мне фото, ты вживую прекрасный. Мегуми лишь закатывает глаза. — Я хочу. Это меня порадует. Раз сломал нормальную рамку, то храни в телефоне. — Ладно. Поставь сам. Годжо вводит пароль. Передаёт телефон, да, вот так просто. Мегуми не успевает порадоваться этому факту. Больше — даже зайти в галерею. На фоне за иконками приложений уже сидит подросток в форме Техникума. Его чёрные волосы растрепало ветром, и глаза цвета глубокого изумруда почти спрятаны за густыми ресницами. Он в своих мыслях, совсем не замечает камеры. Сидит чуть сгорбившись, но улыбается легонько — и это делает его прекрасным. Мегуми опускает взгляд на Годжо. Сердце бьётся странно, и не понять, так тяжелее или легче. Вновь смотрит на фото: угол для сьёмки подобран так, чтобы все закатные лучи сходились на нём, озолочая. — Сокровище, — повторяет Сатору тише. Если любовь Сатору такова — Мегуми готов ждать столько, сколько потребуется.