давай поговорим?

      Дверь с щелчком открывается и окутывает входящего Джисона привычным теплом. Дом, милый дом. Когда-то, наверное, он действительно таким был, и туда всегда хотелось возвращаться, но сейчас это место стало скорее чем-то, где можно просто переночевать и снова уйти.       С кухни доносится уже знакомый за несколько лет звук льющейся из крана воды и шкворчания сковороды. Пахнет мясом и луком, а это значит, что Сынмин вернулся раньше с работы и встал за готовку.       Пальто остается на вешалке проветриваться от улицы и пропитываться родными ароматами квартиры. Хан разувается у порога, находит на полке свои мягкие тапочки и, захватив с пола только что поставленный пакет с продуктами, проходит на кухню.       Он совсем не удивляется тому, что свет горит только от гарнитура — от большого у Сынмина болят глаза. И раз он пришел домой первым, а сейчас вообще во всю хозяйничает, значит, право управлять освещением достается ему. Да и Джисон совсем привык по вечерам жить в полумраке. — Ты рано, — он останавливается у стола, ставя сумку на табуретку, и поправляет кудрявые волосы.       Джисон устало смотрит на Сынмина, который стоит у раковины, вооружившись губкой, и натирает очередную вилку. Ким даже со спины, в растянутой футболке и семейниках выглядит красиво. Руки сами собой тянутся обнять и спросить, как прошел день, и Хан делает пару шагов вперед, но осекается. — Я просил тебя помыть посуду еще вчера.       Сынмин отвечает ему сухо, не поднимая головы. А Джисон так и останавливается на месте. Руки падают вниз машинально, и мягкая улыбка плавно сползает с его губ. — Я еще вчера тебе сказал, что помою ее сегодня после работы, — Джисон только вздыхает.       Он любит Сынмина. Но их совместная жизнь стала невыносимой. Наверное, меньше всего ему сейчас хотелось бы начинать скандал из-за немытой посуды, но, кажется, беды не миновать.       Кран со скрипом перекрывается, и кухня заполняется гнетущей тишиной, разбавляясь лишь потрескивающим от жарки шкворчанием мяса. Сынмин медленно поворачивается, опираясь руками о столешницу. Его взгляд, обычно такой теплый, сейчас так же полон усталости и, кажется, раздражения. Джисон готов поклясться, что замечает в нем отблеск ненависти, но тут же списывает это на игру теней из-за освещения. — В чем была проблема ее помыть вчера вечером? Я прихожу домой, а тут гора грязной посуды. Я должен и работать, и убирать за тобой? — Сынмин выплёвывает слова, будто яд.       Джисон чувствует, как внутри все сжимается. Он прекрасно понимает, что Ким уставший, что ему тяжело. Но эти постоянные претензии, эти недовольства каждым его действием, постепенно убивают все хорошее, что между ними есть. Если еще есть. — Я тоже прихожу с работы и тоже устаю. Я не знал, что ты приедешь раньше меня. Сейчас помою, Сынмин. Сейчас помою, — тихо говорит он, сдерживая дрожь в голосе. Слова кажутся пустыми, и хочется одного – отдохнуть.       Когда это началось? Месяц назад? Два? Полгода? Кажется, время потеряло свой смысл, расплылось в тягучей, липкой рутине. Сначала слова ощущались как легкие покалывания, и появляющиеся скандалы можно было списать на усталость. Но потом, когда ссоры стали происходить все чаще, появились навязчивые мысли, упорно засевшие в головах, заставляющие быть двух любящих людей все дальше друг от друга.       Сынмин молчит, прожигая Джисона взглядом. А сам он чувствует, как нарастает ком в горле. Он отворачивается и, так же не говоря ни слова, подходит к раковине. Он не смотрит никуда, стараясь заглушить злость и обиду, и только тянется за губкой. — Я уже помыл, — Ким демонстративно берет чистые тарелки из сушилки для посуды и ставит их на столешницу. — Переоденься и садись есть.       Джисон вздрагивает. Спустя секунду губка сильно сжимается в руке, а затем снова оказывается на краю раковины. Он молча кивает и уходит из кухни, стараясь не поднимать глаз.       В комнате он садится на кровать, чувствуя, как в раз подкашиваются ноги. Злость отступает, сменяясь отчаянием.       Это и есть любовь? Готовность проглотить обиду ради сохранения отношений? Мысли смешиваются и путаются. В голове мелькают воспоминания об их первых свиданиях, полных смеха и влюбленности. Тогда им было по восемнадцать, они могли часами говорить обо всем на свете, нежиться в кровати и просто быть счастливыми. Где все это? Неужели любовь действительно может умирать вот так, медленно и мучительно, от бытовых мелочей и взаимного раздражения?       Джисон поднимается, быстро скидывая с себя рабочую одежду и надевая домашнюю, и возвращается на кухню. Там на столе его уже ждет тарелка с ужином. Он любит домашнюю еду Сынмина. И Сынмина тоже.       Джисон садится за стол, стараясь смотреть только в тарелку. Ким, который копается в телефоне, уже сидит напротив. Вокруг них слишком тихо.       Джисон ковыряется вилкой в еде — аппетита нет, а каждый кусок, всё-таки попавший в рот, дается с трудом — ком в горле мешает проглотить пищу. В голове теперь крутятся обрывки фраз, обвинений, невысказанных обид. — Ты не хочешь обсудить вчерашний скандал? — Сынмин, как всегда, резко задаёт вопрос. — После душа. — Нет, давай поговорим сейчас. — Дай мне сходить помыться. — Тебе совсем плевать на наши отношения? — А тебе совсем плевать на мою просьбу подождать?       Джисон поднимает голову, пытаясь поймать хоть каплю сочувствия во взгляде напротив, но видит только холод. Он тяжело вздыхает, откладывая вилку на стол. Ему не хочется этого разговора. Он боится, что слова, которые будут сказаны, снова оставят шрамы, что и без того постоянно кровоточат. — Хорошо, — произносит он тихо. — О чем ты хочешь поговорить?       Сынмин откладывает телефон: — Я устал, Джисон.       Сердце бьется о ребра где-то, отдаваясь болью по всех груди. Хан знал, что этот момент наступит, но надеялся, что еще есть время. Время на то, чтобы что-то исправить. Но, кажется, оно плавно утекло. — Я тоже устал, Сынмин, — отвечает Джисон, стараясь, чтобы голос звучал ровно, без надрыва. — Устал от постоянных ссор, от вечного недовольства. И… знаешь. Сколько бы мы не говорили — ничего не меняется. Ты меня не слышишь. А от тебя постоянно летят упрёки. Вообще за все, — но голос все равно срывается, и теперь он заметно повышает тон. — У нас начался скандал вчера из-за ерунды, понимаешь? Ты же о нем хотел поговорить? Так вот, слушай! — Это была не ерунда, Джисон! — Сынмин встает и упирается руками на столешницу, наклонясь. — Мы обсуждали совместные выходные! — Да я же тебе еще неделю назад сказал, что мне надо к родителям! Почему ты просто проигнорировал это? — Потому что я надеялся, что ты передумаешь! — выпаливает Сынмин, отступая назад. В глазах проступают слезы, но он отчаянно пытается их сдержать. — Я хотел провести время с тобой. Просто отдохнуть вместе. Мы так давно никуда не выбирались. — Почему тебе нужно было именно в субботу? Объясни мне! Я не понимаю! И зачем вообще нам это обсуждать уже? Я отменил планы, согласился поехать! Что ты вообще от меня хочешь услышать?! — Мы договаривались об этой поездке давно! Ты просто ничего не помнишь! Ты игнорируешь абсолютно все! Ты все забываешь! И кормишь обещаниями!       Джисон подскакивает со стула, задетый обвинениями. Он чувствует, как внутри закипает злость, смешанная с обидой и разочарованием. Все слова Сынмина кажутся несправедливыми и слишком преувеличенными. — Да ничего я не забываю! — кидает он, скрещивая руки на груди. — У меня ведь тоже есть своя жизнь, свои планы! Я не могу всегда подстраиваться под тебя! Тебе всегда мало, Сынмин! Всегда недостаточно! Что бы я ни делал. — Мне мало, потому что тебя нет рядом! Когда мы вообще последний раз нормально проводили время вместе? — Да как его проводить вместе, если оно заканчивается скандалом, объясни мне?! Даже сейчас! Я пришел с работы, я хотел тебя просто обнять, блять! Но нет, мы скукурузили недовольное лицо, потому что я не помыл посуду! — А почему я не должен был ничего говорить?! — Может потому что я ехал домой и собирался это сделать! Но тебе же невтерпеж! — Да ты бы не сделал! Ты просто кормишь меня завтраками из раза в раз, это невозможно слушать, проще самому все делать! — Сынмин кричит громко, его голос дрожит, и проскальзывают хрипы. Концом его фразы становится то, что, из-за сильной жестикуляции, тарелка с ужином улетает прямо в ящик гарнитура. Звук разбитой керамики оглушает обоих, а все недоеденное содержимое оказывается на полу вперемешку с осколками. Тишина, повисшая в воздухе, становится практически осязаемой.       Ким молча садится на корточки перед получившимся месивом и в руку собирает крупные осколки, тыльной стороной ладони вытирая щеки и тихо всхлипывая. Он молчит, и молчание это давит. Джисон видит, как дрожат его плечи. По телу волной продвигает чувство вины. Хочется подойти и обнять его, сказать, что все будет хорошо, но уверенности в этом нет никакой, потому что они оба рассыпаются, как и их отношения. — Сынмин, — тихо зовет он, присаживаясь рядом, — дай я уберу… — Ким ему не отвечает, но отползает на шаг назад. Джисон, собирая мысли в кучу, а стекло в ладонь, продолжает: — Давай… Давай просто попробуем поговорить спокойно. Без криков и упрёков. Просто… попытаемся?       Сынмин поднимает голову медленно, от чего Джисон только нервно сглатывает. Его глаза красные, но в них уже нет слёз, только усталость и какое-то отстранённое отчаяние. Он смотрит на Хана так, словно видит перед собой незнакомца. И этот взгляд ранит сильнее любых слов. — Мы не слышим друг друга, Джисон, — он делает мучительную, но короткую паузу. — Давай расстанемся.              Слова выливаются на Джисона ледяной водой. В один момент сердце точно останавливается и падает куда-то в пятки. Он не ожидал услышать такого от Сынмина. Мысли бегают в голове быстро, но связного ответа он найти не может. Губы то открываются, то закрываются, запуская в рот воздух, но не давая ему туда поступать, потому что дыхание просто спирает.       Джисон выдыхает севшим голосом: — Ты серьезно?       Но Сынмин молчит, глотая подступающие снова слезы. Хан отчаянно ищет слова, которые смогли бы остановить этот разрыв. Он делает глубокий вдох, пытаясь успокоиться, и молча сжимает пальцами кусок керамики в ладони. Страшное понимание стоит перед глазами: никакие слова сейчас не изменят ситуацию к лучшему.       Они просто расстанутся.       Сынмин любит Джисона.       Сынмин уже принял решение за двоих.       Во взгляде у него пусто, даже если глаза полны слез. Внутри у Джисона теперь пусто тоже. — Хорошо. Давай расстанемся.       Он медленно встает с колен, бросает последний взгляд на сидящего на полу Кима и выходит из кухни.       Джисон любит Сынмина.       И поэтому соглашается.