Ожог, тепло и скорбь.

Два тепла соприкоснулись. Пальцы сплелись вместе, одна ладонь с силой прижалась к другой. И если бы Лада могла, если бы ей только позволили, если бы Тата ей улыбнулась... Она бы вжалась в чужое тело и прислонилась к хрупким рёбрам. Туда, где билось сердце. Живое, одинокое и до ужаса ранимое сердце. Тата смотрит не на Ладу, но всё равно выглядит так загнанно. Ночное небо украшено звёздами, но оно совсем не согревает. Холодная красота пробирала до костей, а от чужого отчаянья становилось неприятно в душе. Тата нервно облизывает губы и поднимает их уголки вверх. В вежливой, мерзкой для Лады, ненастоящей улыбке. — Холодно становится, мне пора возвращаться. Осторожный намёк. И две серые пары глаз встречаются друг с другом так резко, что почти разбиваются друг о друга на осколки разных чувств. Лада улыбается теплее. Ласково, приблизительно к настоящей, человеческой любви. — Если мы обнимемся, станет теплее. В памяти Лады, она всегда согревалась. Её руки, как капкан, схватили хрупкую Тату в через чур крепкой ласке, по давно забытому желанию провела ладонью по волосам, скользя пальцами по позвоночнику. И Тата замерла. Стала такой ровной, натянулась, как стрела, будто готова выстрельнуть и рвануть от девушки подальше в свой пустой, одинокий домик и спрятаться там, как испуганная дичь. Лада лишь сдавленно смеётся. Жмётся к слабому теплу, но хочет получить лишь ожог. Всё перебирает в руках рыжие локоны, с жадным чувством желая их поцеловать. Как целовала до этого, давно, до ужаса с Вереей, до неприятностей с туманом, до того, как всё пошло кувырком. Лада хочет появится там, где вставал рассвет. Туда, где такие же рыжие кудри приходили к ней домой и хватали за плечи горячими руками. Лада закрывает глаза и забывается, представляя на месте испуганной Таты другое. Она представляет холодный вечер, старый, знакомый, но увядший двор. Представляет, как хохочущие губы шепчут её имя и прижимают к себе, гладят по светлым волосам. И Лада тает. Варвара не умела быть тихой. Её голосом говорили будто сами боги, раз даже в самой громкой толпе Лада слышала лишь её. Варвара толкалась, язвила и казалось, не была никем довольна. По её мнению, у всех были неприятные морды, мерзкие голоса и скользкие мотивы. И Лада любила это. Любила, как колкий язык пронзал всех насквозь, но обходил стороной одну единственную, что мирно пасла овец. Варвара её обжигала. Шёпотом проникала в уши и поджигала собой всё внутри, вводя в транс тёмными, почти чёрными, прищуренными глазами. И Ладу это пленяло. С Варей всё оживало. С ней тьма была светлее, а люди опускались до людей. С ней Лада была равной. Равной, как Верея со всеми. Где Варя есть, там обязательно есть и Лада. Лада и Варя. Лада и Варя. Лада целовала её непослушные, кудрявые волосы, водила пальцами по веснушкам и запоминала каждую родинку на теле. Любила ладони, объятые жаром, что обнимали и прижимали к груди, как нечто драгоценное. Из-за тумана жар пропал. Лада до сих пор не может вразумить, зачем Варя обрекла себя на это. В последний вечер их встречи Варя поцеловала Ладу в первый раз. В первый и последний. Горячо и в торопях. — Ты как бедствие природы. Рушишь меня, но сопротивляться не могу. Лишь и сказала ей Варвара. И Лада поняла. Они точно влюблены. Её счастье поднялось в небо ночью, но было сломлено утром, упав на землю. На следующее утро рыжие кудри навсегда пропали в тумане. Смех забылся в памяти и никогда больше не звучал в ушах. Лада ничьего смеха больше слышать и не хотела. Её лучшими друзьями как были, так и остались, по сей день были животные. Но Тата... Тата пробуждала что-то похожее. Она смотрела на рыжие волосы и понимала, что в ней сново что-то загорается. Что-то, что Варя оставила в тумане. Что-то, что влекло её по сей день. Не шёпот ли имени, что звучал из тумана и отражался на губах Таты? Лада... И Лада обернулась. Отстранилась, как ошпаренная, от пригревшейся Таты. Туман где-то далеко, где-то в лесу, смотрел на неё и подзывал. Влёк всем своим естеством и теми, кто в нём был. — Лада? Осторожно зовёт Тата. В голове Лады повторяется. Лада... И Лада срывается с места. Вдалеке отзываются крики её имени, но мысли слишком громкие, чтобы она услышала хоть что-то. Зов из тумана ни с чем не сравнится. Зов из тумана был похож на что-то забытое. На родное. То не была Верея. От зова неясным голосом её тело обдавало жаром, а на глаза выступали погребённые внутри разума тоскливые слёзы. Лада бежала по лесу, не разбирая дороги. Пустота внутри пропадала, вызывая что-то яростное, звериное, что-то, что ей точно нужно ощутить. Холод лесной чащи сковывал тело, но только не ноги. Она кричала раз за разом, взывала к огню, что разжигал в ней жизнь. Криком отзывалось чужое имя, а эхо ему вторило. Туман к себе взывал. Или, всё-таки, то был испорченный разум? Мысли девушки спутались, когда она остановилась, окружённая лишь мокрой травой и деревьями. Страх забрался под рёбра, выгоняя оттуда тепло, когда туман остался вдалеке. Лада оборачивалась, вздрагивала, метала туда-сюда испуганные глаза. Казалось, что кто-то скачет за спиной, прыгает от места к месту, открывает зубастую пасть и через секунду набросится. Но Лада была одна. Зов стих также, как и появился, резко и неожиданно. Потрясённая и уставшая, она садится на колени. Лишь звук тяжёлого дыхания остался с ней. Лишь звук тяжёлого дыхания и топот босых ног, скользящий по траве. Танцующих, игривых, озорных, но совершенно невидимых. Лада опускает голову и обнимает себя руками. Она не просила оставить её. Не просила кого-то о помощи, не хотела спасаться. Лада не молилась богам и не надеялась уйти. Она лишь слушала. Слушала, как что-то бестелесное плясало перед ней, не показываясь на глаза. Металось от дерева к дереву, пока не остановилось за спиной. И Лада замирает тоже. — Лада? Лада! Встревоженный голос Таты. И девушка, впредь пронизанная горем, не отвечает. Замолкла, будто за тот момент ей перерезали горло. Топот стих, как его здесь и не было. Будто бы то было лишь для Лады. Теперь слышна лишь Тата и ощущаться будут лишь её руки. От горя хочется выть. Лада ведь не просит ничего, за что можно покарать, за что можно водить за нос и дурманить голову. Искренне, с трепетом скучающей разлуки, желает лишь ощутить побольше горячих рук на теле и шёпота её собственного имени в ушах. Желает, чтобы её сново позвали. Лишь побольше того мгновения, когда Лада была настолько счастлива, что как свечка, была готова расплавиться. Тата дышит тяжело. Одышка от бега сковывала грудь. Она протягивает руку к столь жалкой, совсем маленькой, такой несчастной Ладе, но резким вскриком ощущает лишь ожог. Боль заставляет отшатнуться. Нежная кожа Лады обожгла, как обжёг бы огонь, кипяток, раскалённый металл. На ладони ясным, красным следом остался жар, от которого навернулись слёзы. Лада горячая, почти раскалённая, тоскливо скучающая и защищаемая желаемым теперь общим огнём.