Поцелуй меня, Шико

Лувр погружен в сон, лишь ветер отличал явь от картины, затихли слуги, придворные. Казалось, сама жизнь покинула дворец, лишь там вдали можно было углядеть свет лампад. В эту ночь король не спал, конечно же, не просто так, он развлекал шута. Лунная ночь была долгой, благословенное время для признаний очевидного. Первое очевидное действо — Шико и сам был рад скоротать таким образом время. Второе, очевидно всем, кто видел короля эти недели: он был хмур и задумчив, что заставляло всех вокруг присматриваться и прислушиваться ко всем сплетникам Парижа, когда же Валуа был рядом, все неустанно хотели понять, чей же заговор раскрыли. Третий будет раскрыт королем. Аромат свечей с травами придавал особенное настроение собеседникам. — Когда ты принимаешь решения, я всегда вспоминаю, что даже самый красивый цветок может быть ядовитым! Зачем ты пугаешь своих котят, они только окрепли, Генрике? — Очарование Шико было всегда неоспоримым, но что-то исключительное было в его взгляде, так казалось королю, а что ему кажется, то является истиной для поданных. — Ну, ну, Шико… о моих приоритетах знают все, я король. Король-миротворец. — С особой спесью и будто бы ядом обрушилась последняя фраза. — Генрих, ты ведь не только король, но и мастер маневров. Как бы ты ни старался, я все равно вижу, как ты уворачиваешься от своих собственных решений! — Сударь, напомните мне, что такое политика, и почему мы исполняем этот долг. — Боже, Вас еще и много. Помилуй нас, Генрих, давай закажем молебен в честь твоего царствования. Может, так нам будет посужена удача. — Опять ты унижаешь, дерзишь своему королю. — «Зачем ты так? Я и так лгу тебе чаще, чем хотел бы». — Как же привести тебя в чувства… сплетни о твоем здравии, о том, что Варфоломеевская ночь у нашего порога, опять, все из-за Вашего недовольного личика, к слову… — Поцелуй меня, Шико… — «Что я делаю, что я прошу? Нет… я король, он не примет это всерьез, зачем я прошу его об этом? Пусть бы моя гримаса оставалась бы загадкой, не думая, дал ему ответ на вопрос, сколько часов я избегал этой темы, всего, что ему хотя бы могло намекнуть о том, что его король не только думает о нем, но и возжелал его». — Ваше Величество, если бы я знал, что Вы так любите поцелуи, я бы уже давно пригласил сюда тысячу шутов! Позови Де Келюса для своих забав, а мне оставьте веселить и спасать от тоски душу. — «Брось, ты не в серьез, ты хочешь поиграть, подшутить. Конечно, я слышал о забавах короля из первых уст, но человек, который принял мое правление, сам часто говорил о моей коронации на должность «король короля», вдруг решился так извиваться?» Генрих одарил своего слугу снисходительной улыбкой, какой и всегда, но в этот раз его губы дрогнули и не один раз. Конечно же, без внимания это не осталось. — Ты не шутишь, Генрике, у его высочества видно жар, — это был тот самый трепет, с которым Шико всегда беспокоился о своем короле в самые тягостные минуты. — Могу предположить, что Вами правит бред, что навещает всех перед сном, Ваше величество, мне хватит уже одной сомнамбулы. — Много говоришь, шутишь сам с собой, в ту же минуту так нежно смотришь, но не видишь очевидного. — «С тобой все хорошо, ты не бредишь, что же, теперь вопрос один: моя голова или слово короля?» — Ваше Величество, я... я не знаю, как это сделать. Но если это то, что Вы хотите… — Шут медленно приближался к Генрих со свойственной ему мужской неловкостью. Да, они часто сокращали дистанцию, но никогда это не приводило бы к чему-то большему. Шико медлил, обжигая дыханием жаждущего, сам того не ведая, дразнил и дрессировал своего короля. Даже луна стыдливо спряталась под навес облаков. Шут коснулся губ господина, задержавшись на пару секунд. После оставил на прощание робкое движение губ и отстранился. — "Как же я могу быть таким безумцем?Его губы, касаясь моих, словно разбудили во мне давно забытые желания, которые я прятал под тягостнымкоролевским долгом». —Генрих терзал себя, сжимая кулаки. — «Как я могу желать его, когда вокруг столько врагов, столько интриг? Но в тот момент, когда я закрываю глаза, я вновь ощущаю его губы на своих. Это было, как искра, разжигающая огонь в моем сердце. Я знаю, что это чувство не может быть простым. Оно было как меч, острием направленным в мою душу, и я не знаю, как с этим жить. Он шут, хоть и аристократ, невыносимо… Но в то же время, я не могу отвести от него взгляд, не могу избавиться от желания быть рядом, даже если это означало играть, со двором, как в театре, где каждый акт — это маска еще большего двуличия». — Ваше…Генрих, Генрих… мне стоит откланяться, доброй ночи, сударь. — Доброй, метр Шико.— Его имя было произнесено так нежно и вкардчиво, что казалось разливалось эхом в след.