Dieu

Ne parle pas, combien tu as vecu, dis pour quoi.

Не говори, сколько прожил, - скажи, для чего жил.

Уж не ради веры ли? 

***

Месиво красное расходится вдоль, поперек. Фигуры, безглавые трупы, конечности - все они тут кровью залиты. Невиданные позы приняли, распластавшись по таковому мрамору, белому и твердому — свершился суд от бога? Тогда судью преисподнего с ними казнить необходимо. Суд Божий грешников помиловал. Тех, кто служил , тех, кто верил, он покарал. Говорят, все концы возвращаются к истокам. Круговорот жизни - то ли, что ищет каждый верующий в своей жизни? И это суть? И это бытие? Начать жизнь, плача в руках у бездумной матери, что в мыслях слишком громко шепчет «отврат!» на маленькое дитя. Что отдает его крестить, желая хоть так свой грех искупить, родив такое существо? О, сколько силы в тех словах! О, бог, О, Суд Божий! И жизнь закончить также с Богом. Ведь правда с богом. Валясь в метре от него, под фреской, начертанной под куполом— но нет уже головы на плечах, или ноги, или, может даже, веры?  Кожаные туфли издают чуть слышный цокот. По всем сторонам играют чуть мелькающие огоньки свечей: одна падает вниз со своего подсвечника, распаляя воск другой; та плавится, падает следом. Замкнутый круг, очевидно. Иронично, ведь для всех умерших здесь жизнь пробежала также циклично, как и для этих светил. Хван Хенджин вышагивает в центр зала, перед ним высится алтарь. Увешанный золотом, он пестрит своей яркостью. Красный бархат, устеленный на поверхности, драгоценные камни, навсегда впечатанные во все тот же мрамор. Сжимается на нем ребенок маленький – глаза искрятся неподдельным ужасом, неисчерпаемым страхом. Трясется дитя, ноги поджимает ближе. Руки детские в алой крови измазаны, на щеках пепел, в белоснежных вьющихся волосах въедливый и затвердевший ладан. Мальчик пугливо смотрит на подошедшего мужчину: он приметно выделяется из всепоглощающего церковь хаоса. Говорят, с хаосом невозможно иначе – только сдаться. Невозможно сквозь него пройти, невозможно после него жить дальше, ведь настоящий хаос – необузданное дело.  Но все в этом мире на свою силу имеет и бóльшую силу. И что с пеленок твердят одному, как строго-настрого запрещенное, колыбельной, граничащей с молитвой, воспевают другому, с младенчества приучая к тому же, от чего других берегут, но показывая это как нечто сокровенное и идолопоклонное.  Потому не стоит даже такому молодому созданию гадать, почему так спокоен этот человек. Ему не стать испуганной жертвой, и в жизни не почувствует он того животного страха; он никогда не будет частью хаоса, не вникнет, ведь он его породил. Породил, беспрекословно подчинил, подстроив под свою службу, а после, все также, самостоятельно, укротил. И те, кто струсили, кто выбрал слепое подчинение, а не контроль, сейчас валялись перед тем, кто, все-таки, и не особо давал им выбора. Предводитель всегда один. И в его игре ему нет равных. – Ты напуган, – проводит грубой, крупной ладонью по детской щеке, смазывая кровь, словно пытаясь стереть этот ужас с невинного лица, ненароком лишь сильнее клеймя мальчика. — Но во мне искать угрозу смысла нет. – голос мужчины отдается гулким эхом по всей церкви. Берет начало в устах, затем оседает в ушах ребенка, уплывает далеко к разноцветным витражам, (на жаль, те больше не играют красками), и возвращается к губам Мсье Хвана. И снова цикл, уж не слишком ли все предсказуемо?  — Qu'as-tu fait de papa? — маленький Феликс шепчет на выдохе, его голос надломлен, он тихий, словно звон колокола из местной провинции, который слышно, когда гуляешь в лесу по утрам. Хенджин усмехается, проводя большим пальцем по нижней губе мальчишки. На ранее белоснежной рубашке, что теперь вымазана грязью людских плотей и смердит запахом церкви и крови, тонкими, выцветшими нитками выведено старательно «Féliz»: — Разве не Божьего присутствия вымаливал он каждый день у этого же алтаря? — голос Мсье резок, тверд и горьковат. Мужчина наклоняется к мальчику ближе, не убирая своей руки с щеки ребенка. — Теперь он с ним.  Ребенок содрогается, поскорее подбирая ноги под себя и отползая на другой край алтаря. – Mais il n’est pas là, mon père n’est pas là! , – маленький француз испытывает агонию. Он, вероятно, даже не знает, что это такое, потому и описать свою боль он не в силах. Словарного запаса в силу возраста не хватило бы. — Как и Бога. Нет. – мафиози низко усмехается, уверенным движением, как, впрочем, и все остальные в его жизни, он лезет в карман дорогого черного пиджака; достает подобие кулона. То сердце, проткнутое ножом: яркий агат пылает на свету, что льется с высоких потолков, прыгая по стенам, сливаясь с оттенком крови на лице маленького мальчика; железный клинок протыкает камень сверху, а после выходит острым концом вниз, до неприличия заточен он. Конструкция покачивается на тонкой серебряной цепочке, которая с трудом выдерживает тяжесть камня, окованного и декорированного металлом. Хван, не особо церемонясь, ставит мальчика на ноги, проведя ладонью по худой, узкой спине, придерживая крупными руками за детскую талию, обе руки смыкаются на худощавом ребенке, — просовывает кулон мальчику в карман нагрудный. — Не плачь, mon chér. Ты юн, тебе не слезами нужно упиваться, а дар молодости вкусить следует.  С этими словами, в последний раз проведя ладонью по молодому телу, заглянув в карие, стеклянные глаза мальчика, не видя ничего нового, кроме террора, в попытках спрятать ликование за утешением, в котором любое бы дитя нуждалось, тот час родителя лишившись, мужчина выпрямляется. — Le mieux est I'ennemi du bien. Все из того, что делал я, что руки творили мои, не являлось хорошим. А я хочу писать законы, хочу властвовать. – процитировав Вольтера, диктатор прикрывает глаза, его холодное лицо трогает слабая, триумфальная улыбка. — Но мир таков, он так устроен, и даже я не в силах это изменить. С этими словами, взмахнув плащом, туша этим все свечи, намеренно заканчивая и их цикл, (теперь уже неясно, кто на кого равнялся, трупы на свечи, или, все-таки, свечи на трупов), глава мафии уходит. Последующие секунды эхо ходит ходуном, давя своим басом не меньше, чем и самое присутствие мужчины. Перекрывает кислород, душит своим присутствием, словно Хенджин еще здесь. Но церковь пустует, лишь уничтоженный ребенок (но и ведь нет ни одной травмы у него), содрогаясь в немых рыданиях сидит на краю алтаря. Теперь-то его точно никто не услышит.

C'est la vie.

— Такова жизнь.