Звёздная пыль

Собственное тело больше не ощущалось физически. Оно словно стало невесомым — поднять руку означало просто отдать команду руке подняться, а не сделать это. И Джейс отдавал команды своему телу. Рука лежала в ладони, она казалась обжигающе горячей, вся рука вплоть до локтя горела огнём, но остальное тело казалось холодным, будто он пробыл в воде долгие часы и получил обморожение. Или… Джейс не знал, как описать ощущения физические, они все казалось невероятно нечёткими, неуместными. Нет, если руки не ощущались, как что-то реальное, это не значит, что они ощущались как обмороженные конечности. Нет, если руна будто обволакивала ладонь целиком, вызывая покалывание в пальцах и на запястье, это не значит, что она была горячей. Виктор… Только Виктор казался реальным. И Джейс цеплялся за него. Они начали это вместе, теперь Джейс это знал. Аркейн, из-за которого всё это начиналось, всё помешательство Джейса и всё желание Виктора избавиться от своих недостатков и сделать мир лучше. Руна начинает пульсировать, расширятся, будто подтверждая Теорию большего взрыва. Плечо у Виктора странное, Джейс чувствует, что если притянет его к себе с грубостью, то собственная ладонь просто пройдёт сквозь него. Остаётся надеяться на мягкость. Это срабатывает. Мягко держать Виктора за плечо, притягивая к себе, так отчаянно боясь, что если он ускользнет, то всё будет напрасно. В мыслях пролетает что-то фатальное, но сейчас и происходит вся фатальность. Виктор держится за ладонь Джейса, сжимает руну вместе с ним. Они смотрят друг другу в глаза — честно, с неожиданным спокойствием. С принятием и прощением. В этом ли не интимность? Джейс не может не сделать этого, не может не переместить руку на затылок Виктора. Его волосы не кажутся мягкими, пряди проходят сквозь пальцы так же, как мог бы пройти песок. Нет, не песок. Песок сейчас не уместен. Как звёздная пыль. Они соприкасаются лбами. В этот момент Джейс вдруг понимает, что его пронзают все чувства Виктора. Всё сожаление за то, что он сделал, всё непонимание, как это произошло, все уклончивые переменные, которые он не учел, вся нежность момента, Джейс-Джейс-Джейс… Джейс знает, что Виктор тоже его чувствует. Джейс не может сказать, как он это узнал, но он уверен на сто процентов — Виктор знает всё то, что знает Джейс. И чувствует тоже. И ощущает. Они закрывают глаза одновременно, они сливаются разумами, но не так, как этого желало хекс-ядро, манипулируя Виктором и связывая его единым разумом с «исцеленными», которые в итоге стали марионетками. Они сливаются разумами, потому что хотят этого, потому что доверяют не смотря ни на что. Потому что понимают так глубоко, что, боги, это кажется невозможным. Но сейчас возможно. Сейчас, когда есть только они, когда неизбежность так очевидна, но не пугает, когда они — звёздная пыль. Да, возможно. Они не дышат, ведь дыхание — механизм физический и земной. Их сердца не бьются по той же причине. Руна расширяется, и Джейс чувствует, как она обволакивает не только руку, но и всё тело. Джейс вдруг чувствует удивление и понимание чего-то ещё на уровне инстинктов, а так же неожиданный прилив самопожертвования, который не может принадлежать ему. Такое уже было тогда, в зале Совета, когда они все чуть не погибли. Именно это исходило от Мэл, хотя Джейс и не понимал ничего, и она не понимала тоже. Он открывает глаза в момент, когда Виктор вдруг резко отталкивается от него, он толкает его в плечо, сбрасывает руку со своей шеи. — Виктор! — любой звук разносится с невероятной скоростью, и он доносится отовсюду. Не смотря на то, что кричит Джейс, ему кажется, что кто-то другой кричит ему прямо на ухо. Виктор склоняет голову чуть в сторону, его губы приподняты в слабой улыбке, во взгляде стоит такое же выражение ребячества и вызова, как тогда, когда Виктор держал в руке браслет с руной, протягивая её Джейсу. «Если хочешь изменить мир, не спрашивай разрешения». Джейс больше не чувствует его мыслей и чувств, он больше не рядом… Джейс опускает взгляд на свою ладонь. Виктор забрал руну. Виктора поглощает свет, когда Джейс слышит шёпот, который, в свою очередь, поглощает его самого. — Я буду рядом. А потом случается взрыв. **** Тело становится тяжёлым, руки и ноги наливаются свинцом. Раскрыть глаза кажется непосильной задачей, будто попытаться голыми руками рассоединить слитые металлические пластины. Нет, ничего не выйдет, именно так кажется. Пошевелиться вообще не выходит. Мыслей в голове нет, а те, что и появляются, медленно проходят мимо, не задерживаясь. Даже думать тяжко. Как после целой кучи обезболивающих, когда мышцы расслабляются настолько, что вернуть их в обратное состояние сложно. Джейс мог бы остаться вот так на пару часов. Он чувствует, что лежит, чувствует, что не на чём-то мягком. Но какая разница? Всего пара часов отдыха, и он продолжит делать то, что делал всегда. Даже не пара часов, а пару минут — ему больше и не надо. Так было и при учёбе в академии. Звенел будильник рано утром, и Джейс позволял себе ещё немного полежать. Вот и сейчас. Это ведь не катастрофа? Да и тем более, что ему делать, когда он встанет? Что… Как вдруг Джейс понимает, что только что произошло. Хекстек, Виктор, руна, взрыв. Через Джейса словно проходит разряд тока. Он распахивает глаза, резко втягивая воздух ртом, беспрерывно хватая его, как загнанный в клетку напуганный зверь. Расфокусированный взгляд бегает по… По полю битвы. — Виктор… — собственный голос кажется чужим, он дрожит и ломается. Слишком звонкий или, может, наоборот, слишком низкий. Джейс не может понять. Он словно никогда не говорил, и теперь это кажется впервые. Взгляд цепляется за десятки марионеток, которые безжизненно лежат, застыв в неестественном положении. На этот раз Джейс кричит: — Виктор! Джейс садится на колени, едва ли удерживая вес своего тела. Это кажется невыносимым. Боги, почему так трудно даже повернуть голову? Но Джейс это делает. Оглядывается, пусть и медленно, чувствуя, как каждый шейный позвонок стонет и кряхтит, как нехотя подчиняется Джейсу. Дышать непривычно. Каждый вздох или глубже, чем нужно, или слишком короткий и вынуждает Джейса делать ещё один. По ощущениям, только один из трёх вздохов доходит до лёгких. Сердце словно пытается сломать Джейсу рёбра, сердцебиение почти что причиняет боль. Оно слишком быстрое. Джейс не выдержит, он в этом уверен. Джейс чувствует себя не на своём месте. Господи, нет, он не должен быть здесь! Он был там, с Виктором. Он держал его за шею, он прижимался к нему лбом, Джейс вместе с Виктором сдерживали руну, позволяя ей унести их двоих. Они знали цену своей бесконечности. Они не дышали, потому что им это было не нужно, их сердца не бились, потому что это не было необходимо. Тела больше не имели чёткой физической формы, они не ощущались так, как сейчас. Был только разум. Оказывается, только разум в человеке имеет смысл. Джейс пробыл там… Сколько? Слишком мало, чтобы забыть такие простые человеческие умения, как дышать или подняться с земли. Но ноги не держат. Джейс не видит молота рядом, только горсть пепла. Почему-то Джейс решает, что это к лучшему. Точнее, не совсем решает, просто первым порывом в его голове проносится смутное одобрение. Но это неважно. Важно то, что он не видит Виктора. Джейс чувствует, как дрожат его колени, перед глазами всё плывёт, когда он всё-таки становится прямо. Позвоночник ноет и тянет, когда Джейс распрямляет спину. Глаза останавливаются на каждом новом неподвижном роботе, который попадает в его поле зрения. Он чувствует, как кто-то кладёт руку ему на плечо. Этот вес чужой руки можно оценить в несколько тонн и в триста градусов по цельсию, и Джейс тут же дёргается, смотрит бешеным взглядом. Это Экко. Тот новый ученик профессора Хеймердингера. Он стоит увереннее Джейса, его взгляд слегка непонимающий, беспокойный, но… Радостный? Это… Это кажется абсолютно неуместным. — Талис, — его губы разъезжаются в неверящей улыбке. — У нас вышло. На негнущихся ногах Джейс подходит к краю круглой крыши Хекс-врат. Под ними открывается вид на весь Пилтовер и Заун. Под ногами все кажутся мурашками. Но даже так можно отличить тех мурашек, которые лежат бездыханно, и большинство из них белые, лишь отливают золотом, и остальных, двигающихся друг к другу, кричащих что-то изо всех сил, поднимающих руки к небу. Это и есть «вышло»? Джейс не подходит вот это «вышло». Он не подходит под этот финал. Нет, как же как. Это какая-то ошибка! Джейс смотрит на бескрайний горизонт. Он кажется алым, он ослепляет. Руна тоже ослепляла, когда поглотила Виктора. Что-то в горле не даёт Джейсу дышать. Что-то в глазах не даёт Джейсу видеть как следует. Это всё слишком тяжело. Тяжело дышать, тяжело чувствовать сердцебиение, тяжело стоять на ногах, тяжело контролировать частоту морганий. Джейс не хочет этого. У них ничего не вышло, если он не смог вернуть Виктора, но и не остался с ним. Колени Джейса подгибаются, ударяются с силой, из-за чего по ногам идёт рябь боли. Плечи бессильно опускаются. Джейс оседает, позволяет глазам закрыться. Позволяет себе пару минут отдыха. Ведь у них ничего не вышло. **** Научиться тому, что ты уже делал раньше, намного проще, чем научиться с самого начала. Ему потребовалось меньше часа в трезвом сознании, когда он очнулся во второй раз, чтобы в конце концов рефлексы и мышечная память взяли своё. А второй раз он очнулся уже не чёрт знает где, в конце битвы, поняв, что выиграли все, кроме него, а на больничной койке. Это была не просто койка рядом с десятками таких же, нет, Джейсу выделили отдельную палату, хотя никаких ран или травм выявить врачи не смогли. Палата была захламлена цветами и открытками, которые Джейс считал такими же бессмысленными, как и своё нахождение здесь. Как он смел занимать место, которое должен был занять кто-то из действительно пострадавших? А их было немало. Госпиталь был переполнен, медсёстры и медбратья бегали по всему корпусу, то тут, то там, прямо в коридорах лежали или сидели больные и раненные с разной степенью тяжести. В госпитале на него все пялились. Джейс чувствовал это так явно, что затылок начинал чесаться. Никто даже не скрывал этого, просто смотрели на него без какого-либо стыда или такта. Джейс смотрел в ответ, в надежде отыскать одно конкретное знакомое лицо. Виктора он не нашёл. В оживлённом коридоре разговоры затихали, стоило ему появится. Это было неуместно и неправильно. На стойке регистрации, мимо которой проходил Джейс, стояла молодая девушка, на которую кричало сразу четверо людей в очереди за то, что она не может одновременно распределить всех. Джейс должен был выписаться перед тем, как уйти. Но ему не было стыдно, что он этого так и не сделал. Хотя, кажется, та девушка на регистрации всё-таки заметила его. Джейс понял это по тому, что она резко замерла на мгновение, не обращая больше никакого внимания на толпу перед собой. Всё это казалось ненастоящим. Все эти крики, все эти стоны боли, все эти запахи бинтов и медикаментов. — О. Это «о» было слишком знакомым голосом. Джейс повернул голову влево. Боги, он сделал всего один шаг за порог госпиталя. Хотя он не отрицал, что сейчас где-то там могут лежать его знакомые. Сейчас это не казалось важным от слова совсем. — А я буквально только что твою мать проводила, — Вай поморщилась, будто расстроенная тем, что зря выполнила ненужную работу. Джейс посмотрел на неё с ног до головы. На её лице было куча синяков, нос сломан, возможно она ещё прятала и пыталась скрыть пару десятков травм. А из госпиталя выходит Джейс — здоровый, без единой царапины или ссадины. Лишь с белыми волосами на голове, не седыми и не выцветшими, а белыми, как снег во Фрельйорде. Такого чисто белого цвета были Марионетки, были волосы Виктора в зале Совета, где они нещадно дрались, ведь один не мог всего объяснить, а второй пытался рассказать то, чего не понимал сам. Такого белого цвета: чистого, яркого и сияющего была руна в ладони Виктора, когда… — Что с Кейт? Вай не осуждает то, как Джейс выпадает из реальности. Она не смотрит на него тем долгим и странным взглядом, которым его одаривают остальные. Вай понимает больше, чем сама готова осознать. Она и сама отвечает с паузами, её взгляд тоже то и дело мутнеет в воспоминаниях. — Лишилась глаза, — твердо говорит Вай, выдавая своё волнение. — Рана в боку. Большая. Но в целом она в порядке. Джейс кивает. Он чувствует, что должен будет зайти к Кейт. — Сколько прошло с момента.? Вай вздыхает. — Три дня. Ты был в коме всё это время, хотя никто и не понимал причины. — Вай усмехается, хотя смешным это не считает. Её взгляд становится серьезным. — С тобой уже кто-то разговаривал? — Можно считать, что я сбежал из палаты, — качает головой Джейс. Наверное, слово «сбежал» было слишком громким высказыванием. Они ведь стояли прямо под дверью госпиталя, мимо них проходили люди. Люди то и дело смотрели на Джейса взглядом, от которого ему было не по себе. Вай это замечает. — Тебя считают героем, — она морщится. По мнению Джейса, героем она считает себя. — За это время тебя сделали мучеником. Ну конечно. Возможно, где-то в другой жизни Джейс бы рассмеялся. Но смеха не осталось. Но это объясняет всё происходящее, все взгляды и почти невидимые жесты. С Вай они не прощаются, просто расходятся в разном направлении. Виктор когда-то сказал это, смотря на Джейса серьезным взглядом, не считая всё это шуткой, в отличии от самого Талиса. «Не дай сделать из себя Золотого мальчика». Джейс на это закатил глаза, шутливо похлопал Виктора по плечу. Золотым мальчиком он стал через пару лет, когда проект Хекс-врат перестал быть просто проектом, а на всех итоговых работах значилось только одно имя — лишь для удобства, как было сказано финансисткой Кирамман, потому что людям будет сложно воспринимать того изобретателя, ну, второго, у которого нет принадлежности ни к одному из Домов. А теперь из Джейса сделали героя. А Виктор… Джейс останавливается прямо по среди улицы, зажмурив глаза со всей силой, чтобы увидеть разноцветные блики и почувствовать головную боль на пару мгновений. Блики похожи на те звёзды, которые окружали их. Блики похожи на них самих, когда… Когда… Джейс сглатывает ком из сожаления и идёт дальше. Материнский дом изменился. С кухни не идёт запах еды, но воздух затхлый. В доме темно — Джейс не видит ни одного источника света. Химена волнуется. Ей стало плевать на дом, на готовку, на всё то, чем она занималась обычно. Джейс не находит её в гостиной, поэтому тихо ступая идёт в спальню. Не в мамину. В свою. Мама не заметила даже то, что входная дверь открывалась. А может заметила, но даже не решила проверить. Не начала опасаться, как это обычно бывало у суетливой и немного нервной женщины. Джейс чувствует, как желудок скручивает спазмом боли. Он делает два стука в свою же детскую комнату, стучит даже не в дверь, а в стену возле, и толкает. Дверь не закрыта. Мама безутешна. Химена сидит на маленькой для теперешнего Джейса кровати, в её руках какая-то детская игрушка, которую Джейс смутно помнит. Её взгляд опущен на неё, но она не моргает. Не реагирует. — Мам, — Джейс боится, что испугает её. Боится, что она уже напугана достаточно для ещё хоть одной мелочи. Будто громкий звук может повлечь за собой её нервный срыв. Поэтому Джейс говорит тихо, шепотом: — Я дома. Химена поворачивает голову, смотрит на Джейса широко распахнутыми глазами две секунды. Она открывает рот, будто намереваясь что-то сказать, и тут же закрывает его ладонью. Всхлипывает. Она подрывается с кровати, игрушка в её руке выпадает и падает на пол. Это был самодельный дирижабль. Он ломается на две части. Джейс делает быстрый шаг к ней навстречу, и она влетает в его объятия. Химена кажется невероятно маленькой. Она похудела. Она кажется хрупкой, но её руки с неожиданной силой прижимают Джейса к себе. Мама плачет. Навзрыд, скуля раненным зверем, то и дело отстраняя голову от плеча Джейса, чтобы взглянуть ему в глаза или чтобы оставить мягкие поцелуи на его щеках. На её голове седины больше, чем Джейс помнил. — Я здесь, — говорит Джейс как мантру. — Я здесь, мама. И Химена правда пытается успокоиться, но не может. Она слишком рада. Она слишком натерпелась. — Мама, всё хорошо. У Джейса разрывается сердце, когда он видит маму такой. Химена всегда была сильной женщиной. Но ей пришлось настрадаться. В частности, из-за Джейса. — Извини, мама. Джейс чувствует жгучий стыд. Он не думал о маме, будучи с Виктором. Он не думал о ней, когда искал бесконечность — это решение и желание, и знание, что это необходимость, были настолько просты для Джейса, что он был готов на всё. — Я никуда не уйду, честно, мама. Боже, как же Джейсу совестно. Он не видел маму с того самого момента, как его перенесло в ту, другую реальность. Он не виделся с мамой, когда вернулся обратно — был слишком занят войной, битвой, собиранием сил, объединением и попыткой вернуть Виктора. — Теперь всё будет хорошо. Химена отстраняется. Её глаза и всё лицо раскраснелось, заплаканные глаза сверкают бременем облегчения и обидой, которую она уже готова простить и забыть. Она зарывает руку Джейсу в его волосах, рассматривает их с интересом, а потом хмыкает. Наконец её губы совсем немного приподнимаются в улыбке. Она встаёт на носочки и прижимается своим лбом ко лбу Джейса. Джейс как пронзает. Он отшатывается, выпутывается из объятий матери, делает беглый шаг назад. Он быстро моргает. Химена смотрит на него грустным, но понимающим взглядом. Она пытается улыбнуться так, чтобы Джейс понял — она готова его поддержать. — Ты изменился — осевшим голосом говорит она тем же тоном, которым говорил Джейс пару секунд назад. Беспокойный, но утешающим. — Я… Я приготовлю что-нибудь. Она движется к двери, осторожно обходит Джейса, прикасаясь к его руке, чтобы привлечь внимание. Джейс смотрит куда угодно, но не ей в глаза. Ему слишком стыдно. За то, что отшатнулся, за то, что не думал о ней. — Ты останешься, — в голосе Химера проскальзывает твердость, намекая на то, что Джейс не уйдёт в свою квартиру. Джейс, честно говоря, не уверен, что его квартира всё ещё есть. Проходя мимо того района, Джейс не увидел ничего, кроме руин. — Хотя бы ненадолго, — тут же смягчается мама, словно боясь отпугнуть своей настойчивостью. И спешит выйти из комнаты. **** Еда по вкусу вся одинаковая. И овощи, не первой свежести, и кусок какого-то мяса. Отличается только плотностью, а вот вкусом — нет. Вся она сносная, Джейс не жалуется на качество, но привкус на языке остаётся не из приятных. Будто он съел горсть пепла. От этого сравнения к горлу тут же подкатывает тошнота. Джейс запивает водой. Он знает, что вода фильтрованная, чистая. Но она отдает чем-то маслянистым, как если бы Химена зачерпнула в графин сточные воды из Зауна. Джейс ничего не спрашивает по этому поводу, потому что Химена ведёт себя как и всегда. Точнее, пытается себя так вести. Она спокойно ест, хоть и сжимает приборы сильнее положенного, она молчалива, хотя Джейс и замечает её постоянные взгляды на себе. В её глазах появляются слёзы, когда она смотрит на Джейса слишком долго, и робкая, но грустная улыбка, когда он ловит её взгляд. Джейс лежит на маленькой, узкой кровати в своей детской комнате. Свет везде выключен. Химена у себя. Именно сейчас, в темноту и холод из-за выбитого окна на кухне (которое Химена попыталась заделать какими-то деревянными досками, но вышло криво), лёжа в постели, в доме, где он не был уже очень долго, на Джейса находит всё осознание. Он садится на кровати, смотрит в окно. На ночном небе появляются звёзды. Джейс не вернул Виктора. Он обещал Виктору, что спасёт его. Обещал, что всё исправит. Виктор, тот, другом которого ему было суждено стать, прожил десятки сотен жизней, дабы изменить свою судьбу — он видел крах в любых условиях, он видел смерть всех, кого знал, по многу раз. Он открыл для себя то одиночество, о котором не знает никто. Не одиночество поэтичное, не одиночество, о котором пишут музыканты, чтобы их песни были ближе к людям, не одиночество, которое ощущает каждый человек хотя бы на долю секунды за всю свою жизнь. Виктор, тот, другой, просил у Джейса одного. И Джейс ему поклялся, что хотя бы один Виктор из всех возможных вариантов будущего не будет одинок. Потому что Джейс понял. Джейс опирается локтями на свои колени, прячет лицо в ладонях. Воздух тяжелеет в несколько сотен раз. Он пропускает пряди отросших белых волос сквозь пальцы, и с силой оттягивает их. Кожа головы пульсирует болью, отзывается неприятным ощущением. Джейс не спас Виктора, он его обрёк на всё тот же вариант, где во всеобщей борьбе не остаётся никого, кроме него самого. А Джейс помнит, как это было. Помнит, какими призрачными казались Виктор и он сам, помнит, что все прикосновения были фантомными, а не буквальными. Виктора было невозможно удержать, если он сам этого не хотел. То ощущение, что сжать руки чуть сильнее в крепких, но все же шатких объятиях — и они оба развеются, как мираж, было реальным, а не отчаянно паническим. Виктор понял, а может, знал всегда, что руна унесёт их с того восприятия реальности, привычного всем. Зачем он это сделал? Зачем оттолкнул руки Джейса от себя, зачем улыбнулся ему слабой, но доброй улыбкой, зачем пообещал, что будет рядом, если Джейс очнулся один? Зачем он выбрал то, от чего тот, другой Виктор, так желал спастись? Джейс был готов отдать всё. Всё остальное даже не стояло в приоритете. Он не думал о своей матери, о друзьях и знакомых, об имени Талис, которое забудется. Он не думал о Мэл и о Совете, об академии и наследии хекстек. Джейс думал о Викторе. О своём напарнике, друге, о человеке, которого он познал так, что Джейса бы никто не понял — уж слишком сложной была их связь. Почему Виктор взял руну сам, в момент, когда Джейс предлагал ему свою бессмертную душу? Джейс смотрит на звёзды, повернув голову в сторону и застыв в таком положении, кажется, на века. Его шея начинает ныть, мышцы каменеют, голова болит от бессилия и мыслей. Джейсу больно. Он предал. Его предали. Неважно. Слёзы жгут глаза, но они так и не обжигают щёки. А ведь там, прижавшись друг к другу, слёз быть не могло. Как и дыхания, сердцебиения или тяжести тела. Или такого первобытного желания есть или инстинктивной жажды. Ничего из этого не было. Они связали себя узами одних мыслей, сплели узел из сознаний, приняли то подобие, которое люди всегда ищут, но никогда не находят. А они нашли. Нашёл Джейс и показал это Виктору, а Виктор повторил за ним. Принять и прощать. — Зачем ты это сделал? — шепчет Джейс в пустоту от отчаяния. Он больше не смотрит на звёзды. Не может. — Зачем сказал, что будешь рядом? Бессилие охватывает Джейса. И Джейс не борется с этим, он не пытается себя утешить или пожалеть, не пытается найти Виктору оправдания, не пытается взять себя в руки всеми другими способами. Джейс даёт возможность себе прочувствовать всю эту боль от потери, всю эту боль, которая всегда присуща выжившему. Когда безысходность душит его, Джейс даже не пытается выбраться из этой хватки. Проходит много часов фрустрации, когда Джейс заходится беспокойным сном. Ему снятся нечёткие силуэты, смазанные лица, непонятные образы. Его пульс выравнивается, дыхание становится глубоким и спокойным, только когда приходит неясное чувство, будто чьи-то пальцы зарываются в его волосы и чей-то до боли знакомый голос шепчет ему прямо в душу всего лишь два слова: Я рядом. **** Джейс чувствует себя неправильно, когда стучит в широкую и деревянную дверь поместья Кирамман. Поместье, к удивлению, едва ли пострадало. Всего три окна заколочены, да парадная дверь слегка поцарапана то тут, то там. От сада, который всегда встречал, стоило зайти на территорию, мало что осталось. Цветы завяли, посреди сада можно было увидеть осколки и рыхлую землю, которая свидетельствовала о битве в городе. Но эти признаки были настолько ничтожны, настолько отдалены от реальных последствий, что они вызывали в Джейса острое чувство несправедливости, будто все его знакомые отделались малой кровью, в отличии от… И уже от этой мысли стало совестно. У Кейтлин умерла мать, Кейтлин была ранена, и по словам Вай, лишилась глаза. Не Джейсу судить о «малой крови». Уж точно не ему. Дверь открыла горничная. Она выглядела запуганной и дерганной, она вглядывалась в лицо Джейса несколько секунд широко распахнутыми глазами, будто не веря. А потом, моргнув, резко опустила голову вниз и отошла в сторону, отведя дверь так, чтобы Джейс смог войти. Мисс Маргарет была на службе семейства Кирамман ещё тогда, когда Джейс был самоуверенным мальчишкой с грандиозными планами и мечтами, как у героя детского рассказа — на благо общества, ради светлого будущего. С тех пор мисс Маргарет изменилась. Глаза её обрели что-то тяжёлое и невероятно печальное. В уголках глаз женщины можно было заметить маленькие щелочки, будто ямки в самым краях век. Непрекращающиеся слёзы начали разъедать ей кожу, понял Джейс, ничего не говоря, ведь этого и не требовалось. — Кейтлин в своей спальне, — голос у Маргарет был таким же хрупким, каким Джейс и мог себе представить. Широкие коридоры поместья казались холоднее, чем когда-либо. Джейс чувствовал саму температуру, но не испытывал холода как такового. Это наблюдение было странным, когда он только обратил на это внимание. Но сейчас он уже даже не думал об этом. Джейса одолевало дежавю, когда он приоткрывал дверь спальни своей лучшей подруги, перед этим учтиво постучавшись. Когда-то давно, возможно, в прошлой реальности, Джейс приходил вот так вот к раненной Кейт с букетом белых лилий. Она тогда откинула их в сторону и принялась объяснять Джейсу свою теорию по поводу преступного мира в Зауне. Наивная, опьяненная своей догадкой, Кейт была готова сунуться в ад и вернуться обратно, просто чтобы подтвердить свои слова. И Джейс, уверенный в своей непобедимости, поверивший в успех и своё нерушимое «Всё будет хорошо», конечно же помог ей в этом. Кажется, это был его первый день в Совете. На этот раз, из белого у Джейса только волосы, что контрастировали с черной щетиной. — Я думала, ты не придёшь, — Кейтлин остаётся прежней. Конечно она в чем-то поменялась, огрубела, научилась терпению и разучилась доверять так просто. Но её первичные инстинкты, которые всегда её описывали, не изменились. Раненая, с повязкой на глазу, со скованными движениями из-за швов в районе живота, она даже не думает лежать в постели. Вместо этого она стоит над своим столом, заполненным бумагами. — Вот какого ты обо мне мнения? — Джейс не звучит шутливо, хотя его слова — это очевидный сарказм. — На самом деле, мы думали, что ты погибнешь. Кейтлин зачем-то отвечает серьёзно. И Джейс, хочет того или нет, вспоминает день перед битвой. Вспоминает как никто не собирался прощаться, чтобы не ввести себя в отчаяние ещё больше и не устраивать драму. Просто все, кто остался в Пилтовере, не эвакуировавшись, понимали, что такой исход, как собственная смерть, очень даже возможен. Но никто не прощался. Джейс только сжал плечо Кейт, как если бы им снова было не больше двадцати, а ситуация не была бы критичной. И Кейтлин только кивнула, пусть её движения и стали чуть более нервными и резкими. — «Мы»? — переспрашивает он. — Я думала, что ты бы мог это сделать, — Кейтлин наконец-то поворачивается к Джейсу всем телом, а не только редко поворачивает голову к нему. — Ты ведь и так намеревался. Но потом… Джейс перебивает: — Я бы не умер, — Джейс знает, что это звучит, как оправдание. Что это звучит, как добрая история для расстроенной матери, которая могла бы её утешить, или для разочарованной подруги, которая могла бы её подбодрить. — Если бы я не вернулся, это бы не означало, что я погиб. Джейсу важно, чтобы об этом знали. Чтобы Кейт не считала Джейса настолько безрассудным или эгоистичным, чтобы мать не думала, что вся та суицидальная дурость всё ещё осталась в её сыне, чтобы другие люди, смотрящие на Джейса на улицах, теперь узнавая его не по изобретениям, не видели в нём праведного «мученика». — Но ты вернулся, — напоминает Кейтлин. Она скрещивает руки на груди, и её мускул на лице дёргается от короткого разряда боли, который её прошиб из-за даже такого короткого движения. — И когда это произошло, то, что осталось от Совета, и другие приближенные люди начали думать, что ты или погибнешь от какой-нибудь неочевидной хекстековской дряни или изменишься настолько, что прошлого тебя будет легче назвать мёртвым, нежели теперешнего — тобой. Джейс хмурится. Он не чувствует себя так, будто когда-то мог назвать эту комнату родной. Будто когда-то слышал такой тон от Кейтлин. Весь этот пафос, который от неё исходит. От Кейтлин разит превосходством над другими, даже если она это не контролирует. — «Приближенные люди», — Джейс горько хмыкает. — Я думал, они называются друзьями. Кейтлин пересмотрела приоритеты, теперь понял Джейс. Кейтлин больше не ищет друзей в каждом знакомом лице. Только скрытую угрозу, личную интригу. Джейс не может это объяснить, но он будто физически ощущает, как ей самой от этого некомфортно, будто она пытается натянуть на свою кожу — чужую. Но даже так, неся на себе несколько масок одновременно, скрывая усталость за твердостью намерений, Кейтлин кажется абсолютно открытой. Джейс может читать её так, как не мог никогда. А ведь сейчас она, вероятно, самая сложная из всех своих версий, которые Джейс познал за долгие годы дружбы с ней. — Я тебя не предавал, — Джейс говорит то, что так очевидно висит в воздухе. — Чтобы ты себе там не придумала. — А ты мысли читать научился?! — Кейтлин шипит, резко дёргается, подходит ближе. Да, понимает Джейс, он попал в точку. — А как это выглядело со стороны?! У нас был план! План, в котором Его нужно было нейтрализовать, а не надеяться, что разговоры помогут! План, в котором ты брал непосредственное участие — ты должен был отключить врата, ты должен был убить Его, а не надеяться на волю случая! Джейс, мы все чуть не погибли из-за тебя! Потому что в последний момент ты просто встал на колени перед молотом и позволил Ему взять всех под контроль! Голос Кейтлин срывается на крик, но ломается на середине каждого предложения. Каждое слово ей даётся с боем, с болью и кровью. У неё болит сердце за Джейса, за то, что он должен был сделал, и за то, что то сделал. — Те марионетки… вы были соединены с Виктором, — Джейс напротив, кажется слишком спокойным, когда говорит это. Когда осознание этого простого по своему существу фактора, вдруг наваливается на него. — Как много вы видели? Кейтлин ведёт плечом. Теперь её злость понятна. Она злится не на то, что Джейс мог погибнуть, а за то, что он мог погибнуть за Виктора, а не за Пилтовер, не за план, не за неё саму. — Мало. Но этого было достаточно, чтобы я могла понять твою ложь. — Я не лгал тебе. — Ты мог отключить врата! — снова кричит Кейтлин. Её единственный глаз сверкает слезами гнева и несправедливости. — Ты мог его нейтрализовать! Но нет же, ты решил рискнуть всеми нами, и ради чего?! Такие подробности о состоянии Кейт Вай не сообщила ему. Кейтлин выглядела так, будто ходила по тонкому льду нервного срыва, вынашивая в себе обиду и подозрения, а ещё злобу и жуткую, кошмарную боль. — Ради него самого. Кейтлин резко выдыхает, убирает выбившуюся прядь волос за ухо в нервном жесте. — Да, я не сказал о всех своих мотивах. Но я знал, что у меня получится. Знал, что Виктор меня выслушает. — Джейса выматывает то, что он должен об этом говорить снова и снова, при том, что Кейтлин его не слушает. Приходится переходить на грубость, на метание стрелок: — У тебя тоже была масса возможностей сделать то, что помогло бы остальным. Амбесса считала тебя своей приемницей, ты знала о ней всё, но встала против неё, только когда ситуация стала критичной. Да и то, сподвигла тебя на это Вай. А Джинкс? В конечном итоге она сыграла хорошую роль, но ты могла «нейтрализовать её» такое количество раз… Ты могла убить её до взрыва зала Совета, не так ли? Почему ты этого не сделала, Кейтлин? Потому что Вай была рядом? Кейтлин замирает на месте. Её дыхание выравнивается, а взгляд панически бегает по лицу Джейса. Она бледнеет. Никто не говорил ей об этом так прямо. Даже она сама. — Ты не можешь этого знать, — выпаливает она пораженным голосом. Да, Джейс не может этого знать. Его там не было. Ни в одном из этих моментов Джейс не присутствовал. Но в голове появляются воспоминания, появляются нужные слова и образы так стремительно быстро, будто он видел всё это своими глазами. Вот Кейтлин на мосту, держит в руках винтовку и смотрит на лежащее тело побеждённой в бою Джинкс — один контрольный выстрел будет милосердием, как в охоте на дичь, но Кейтлин тут же отводит взгляд, когда руки Вай прижимают её к себе и они просто уходят, зажимая раны. Вот Кейтлин, когда Амбесса сделала её боевой офицеркой. Вот Кейтлин, когда замечает, что Амбесса захватывает власть, что она распускает свое влияние по всему Пилтоверу, отравляя его, но ничего не делает. Вот Кейтлин, только когда заручившись поддержкой Вай, становится против Амбессы. — Я не хочу тебя унизить, не хочу угрожать тем, что я знаю, или пытаться тебя пристыдить. — Джейс искреннен. Ему всё это не нужно. — Я просто хочу напомнить, что не тебе меня осуждать. И не тебе делать мне упрёки. Кейтлин подходит ещё ближе. Она выглядит так, будто могла бы сейчас ударить Джейса звонкой пощечиной по лицу или выбить дух ударом в живот. Но её сведённые вместе брови чуть расслабляются, как и всё лицо Кейтлин. Как и она сама. Она проверяла, не лжёт ли Джейс, будто он мог бы это сделать, особенно в такой момент. Её наблюдения её не разочаровали. — Я так рада, что ты в порядке. — она говорит это так, будто хотела сказать эти слова ещё в тот момент, когда Джейс вошёл в комнату. Она не улыбается, только потому что сжимает свои искусанные губы в тонкую линию. Она кладёт свою ладонь на плечо Джейса и… Тут же отдергивает руку, отшатывается в сторону и встряхивает ладонь. — Господи, Джейс, ты электричеством питаешься?! — Кейтлин фыркает и потирает свою ладонь. Джейс слабо улыбается, закатывает глаза. — Ну конечно, у меня в рационе только электрика и машинное масло. — он это говорит, только чтобы снять напряжение в атмосфере. Кейт тоже это знает, но хмыкает. — Ладно, мне… нужно уходить. Кейтлин кивает. Джейс специально проходит мимо неё, чтобы самому буквально на мгновение дотронуться до её плеча. Чтобы понять, что она реальна. Он задерживается всего на мгновение, чтобы сказать то, что обычно говорят из вежливости. — Я был очень рад тебя увидеть, — говорит Джейс по-настоящему, по-живому. Он убирает ладонь с её плеча и уже движется к двери, когда Кейтлин его останавливает. — Ты уже был в Совете? Он качает головой. У Кейтлин… Странный голос, будто она хочет сказать что-то важное, но не знает, как подступиться. Джейс оборачивается. — Что-то важное? — Значит, ты не говорил с Медардой, да? Кейтлин не нужно договаривать до конца. Возможно, Джейс и впрямь научился читать мысли, потому что он чётко понимает всё то, что она невербально пытается ему донести. Если он хочет поговорить с Мэл, ему нужно поторопиться. **** — Ноксус, значит. Этого следовало ожидать. Это правда было настолько очевидно, что Джейс даже не удивился. Кабинет Мэл всегда был светлым за счёт большого окна на солнечной стороне, но теперь, когда половина стены отсутствовала, здесь могло бы быть светлее, чем где-либо во всём Пилтовере. Если бы солнце конечно выглянуло. Но этого не случилось. Стол Советницы Медарды был захламлен во все те разы, когда Джейс переступал порог этой кабинета. Но теперь кабинет был пуст. На столе не было ни единой бумажки, шкаф с какими-то мелкими сувенирами отсутствовал, а Мэл была… Не такая, будто её можно было бы когда-то здесь увидеть. Будто случайный посторонний, который заглянул ради интереса, но совсем скоро уйдет. Неуютно. — Хочу заняться семейными делами, — Мэл не хочет объяснять или вдаваться в подробности. От неё разит желанием наконец уйти, чтобы взять свои вещи и сесть на отбывающий корабль. «Нет, — хмурится Джейс своим мыслям, — Она ничего с собой не возьмёт». — Для Совета это станет трагедией, — озвучивает Джейс то, что Мэл уже успела услышать минимум по сотни раз от каждого встречного. — Поверь, вот за кого Совет и будет цепляться, так это за тебя. — Мэл скованная, зажатая. Но она коротко улыбается Джейсу, и даже от этой короткой, мгновенной улыбки становится чуть легче. Наверное, именно за это Джейс когда-то думал её полюбить. — Ты же не огорчишь их? Джейс слабо качает головой. — Боюсь, что придётся. Мэл смотрит на Джейса немного загнанно, будто не желает лишний раз видеть его и предпочитает смотреть куда-то в сторону. Ему за спину или же за его левое плечо. Почему левое? Разве это имеет смысл? — Ничего, — запоздало реагирует Мэл на слова Джейса. — Совет переживет и не такие времена. Любые прогнозы о будущем теперь не кажутся Джейсу такими забавными или неоправданными, как раньше. Хочется переспросить, что Мэл имеет в виду, и что она об этом знает. Джейс себя сдерживает, понимая, что просто поведёт себя неоправданно враждебно. Мэл уезжает и вряд ли вернётся. Вряд ли свяжется с Джейсом или с кем-либо ещё из Пилтовера. А ведь они были друзьями, были любовниками и политиками, что выступают единым фронтом, и когда-то, давно-давно, вместе с Мэл Джейс чувствовал себя так, будто у их ног находится целый мир. Целый мир, на несколько мгновений, был у Джейса с Виктором, тогда, когда всё было неважно, тогда, когда их мысли и чувства сливались воедино и расцепить их уже было невозможно… В общем, Джейс не имел права на грубость. Больше никогда и ни с кем. — Выпьем? Мэл усмехается, смотрит Джейсу в глаза, и опять смотрит в левую сторону от него. И неожиданно кивает. **** — …в наследство только ненависть и врагов, — Мэл смотрит на янтарную жидкость в стакане, лениво покачивая её. — Хотя я знала, что так будет. В общем, мне больше нет здесь места. Джейс согласен с Мэл. Мэл не сказала ничего нового про свои планы, лишь то, к чему можно было бы прийти и самому. Да, она и впрямь стала менее скованной, немного выдохнула, но не расслабилась. — В Пилтовере не осталось покоя и для меня, — на полушутливый манер говорит Джейс, даже не пытаясь казаться смешным. Мэл поднимает свой стакан, и они чокаются, как если бы это был тост. Они выпивают уже по третьему стакану виски, говоря что-то отдалённое, но вместе с тем и волнующее. — А разве он тут вообще был? Для тебя, по крайней мере. — Покой, ты имеешь в виду? — переспрашивает Джейс. Он не чувствует себя пьяным, а ведь очень хотелось бы. Именно поэтому вопрос Мэл кажется слишком откровенным, чтобы переспросить на всякий случай. Она кивает. Джейс хмурится. — В какие-то отдельные моменты. Кажется, я всегда был между крахом и попыткой удержаться на плаву. Мэл улыбается каким-то своим воспоминаниям. — У тебя неплохо получалось. — Это звучит как комплимент, который Джейс не хочет принимать. Неплохо получалось? Нет же, всё пошло по пизде. — Я любила Пилтовер, — выдыхает разочарованно Мэл, как если бы речь шла о каком-то бывшем партнёре. — Всю эту суету, интриги, которые строились на слухах, все эти… Игры. Мэл была прекрасным политиком, умеющий манипулировать достаточно хорошо, чтобы все знали, что она манипулирует, но продолжали на это вестись. Она играла в большую игру, не размениваясь на мелочевку, и преуспевала в этом. Останься она, и Мэл стала бы самой значимой фигурой на игральном поле. Но игры закончились, когда оказалось, что война настоящая. — Я бы предложила тебе отправиться со мной, — врёт Мэл, — но ты же откажешься. Джейс добивает третий стакан, и бармен тут же наполняет его опять. — Нет, ты бы не предложила, — зачем-то указывает Джейс на её ложь. — Но да. Я бы не согласился. Мэл следует его примеру — опустошает стакан, и смотрит, как в него снова льется виски. Она тоже не пьяна. Джейс чувствует себя так, будто они два подростка, которые пьют чай таким образом, чтобы это походило на алкоголь, и чтобы их авторитетность возросла. — Если Джейс Талис делает что-то невероятное или не делает ничего, то только из-за Виктора. — Мэл говорит имя Виктора с неясной для Джейса тоской, как будто она о чем-то сильно сожалеет. А потом, поймав вопросительный взгляд, она объясняет: — Ты был со мной, потому что не мог быть с ним. Я не обвиняю, это просто наблюдение. Он не спорит. Тоска из голоса Мэл перетекает в вечную и безграничную печаль Джейса. Он мрачнеет. Хочется, чтобы алкоголь ударил в голову, чтобы пеленой заслонил мысли, чтобы убрал всю эту грусть и чувство вины, а так же чувство предательства с двух сторон (и предатель и преданный) хоть на миг. — Ты мечен Аркейном, Джейс. Джейс усмехается. Нет, он не мечен. Может, это просто последствия хекстека, может, из-за того момента слияния с Виктором. Мэл — да. Она одарена, она может делать немыслимое. Она эмпат. Она уберегла себя и Джейса во время взрыва в совете. Она спасла Кейтлин. Она убила свою мать. Мэл видит, что Джейс ей не верит. Она смотрит на его усмешку и сильно хмурит брови. А потом Мэл переводит взгляд на левое плечо Джейса и склоняет голову в бок, будто увидев что-то интересное. — Ты думаешь, что Виктора больше нет. — констатировала Мэл, как врач, который подтверждает худшие опасения. Джейс тут же смотрит на неё. Стакан с недовольным треском стекла ударяется о барный стол. Если Мэл говорит про это, значит она знает больше, чем сам Джейс. Немыслимо. — Что ты имеешь в виду? — Если он не вернулся так, как ты, не значит, что он погиб. По спине идут ледяные мурашки, а из горла рвётся надломленный вздох. Широко распахнутыми глазами Джейс пытается найти в Мэл доказательства её лжи. Не находит. Он сжимает челюсть, вдруг найдя в её словах свои же. Те, которые он сегодня сказал Кейтлин при встрече. Джейс не хочет знать, откуда Мэл взяла эту формулировку. Он не хочет слышать про «глаза и уши повсюду», и не хочет слышать что-то про её способности, которые пришли вместе с золотым отливом узоров на её коже. — Хочешь сказать, он здесь? Мэл теряет свою уверенность. Она жмёт плечами. — В какой-то мере да. Возможно, это часть его хекстековской силы или часть его сознания. Он бестелесный, он… Просто как Аркейн. Но он вьётся возле тебя, — она опускает взгляд, тускло улыбается лишь самыми кончиками губ. — Ни на шаг не отстаёт. Виктор отставал на шаг или на два. Особенно, когда болезнь прогрессировала до того состояния, когда Джейс, замедлившись до неспешного темпа, всё равно оказывался впереди него. На шаг или на два. Это было очевидно даже для Мэл. — Ты не сможешь ничего сделать, Джейс. — она вскидывает свою руку, когда Джейс уже собирается что-то сказать. Мэл предугадывает его слова. — И я тоже. Но… Как? Что Джейсу теперь делать с этим знанием? Виктор не погиб, он остался рядом, как и обещал. Как и клялся. Но что с того, если его присутствие Джейс даже не чувствует, а видеть его, «в какой-то мере», может только Мэл? Это сбивает с толку. Становится тошно от всего этого. — Я пойду. У меня корабль. — напоминает Мэл и встаёт с барного стула. Она оставляет стакан наполовину наполненным и кидает на Джейса серьезный взгляд. — Ты не имеешь права на глупости, Джейс. Не теперь. Может, со временем он найдёт силы на какое-то буквальное взаимодействие, но я правда ничего не знаю и не могу ничего обещать. Джейс тоже встаёт, поравнявшись с Мэл. В баре пусто и тихо, если не брать в счёт бармена, который старательно натирает бокалы, опустив голову и не отрываясь от своего занятия, будто боясь, что его заметят. — Джейс, — Мэл теряет свою строгость. На мгновение в ней мелькает та нежность, с которой они относились друг к другу много событий назад. — Пилтовер я любила и из-за тебя тоже. Она кажется такой же мягкой и трепетной, как когда-то. В этом «когда-то» Джейс бы с радостью подошёл ближе, крепко обнял бы и поцеловал на прощание. Сказал бы что-то такое же нежное или даже разразился обещаниями. Джейс чувствует желание оглянуться налево, куда Мэл так старательно кидала взгляды, и попытаться отыскать там подтверждение, что Виктор рядом. Чёрная дыра внутри него расширяется и сжирает всё доброе и хорошее, что может быть. Оставляет за собой звенящее ничего. — Прощай, — не имея права на такую сухость, говорит Джейс. И Мэл уходит. **** Оружие просили оставить у всех, кто хотел прийти сюда. Места для враждующих в общине не было, и приходящие это уважали — на входе лежала целая гора из пушек и больших ножей. А Джейса об этом не попросили. Ему не сказали, что Механический Вестник не одобряет оружие. Потому что люди Вестника были предупреждены об этом — Джейс был привилегированным. Джейсу тяжело давался каждый шаг. Молот весил больше, чем Джейс мог вспомнить. Он давил грузом, его хотелось оставить и пойти дальше без него. Нет. Джейс должен всё исправить. Он сделает то, что должен. Перед глазами двоится фиолетовыми исками, Джейс стонет от головной боли, которая пронзает его тысячами иголок. Он наталкивается на кого-то и тут же отталкивает его в сторону, едва ли не падая сам. Опирается на молот, прижимает грязные пальцы на веки, будто пытаясь вдавить глаза в череп. Где-то слышен малейший шорох. Оголённые за долгие месяцы в одиночестве и опасности инстинкты Джейса призывают его к действию. «Опасность!» — кричат его рефлексы оглушительно. Молот направлен, активирован, вот-вот, и поразит цель! Перед глазами появляется нечеткая из-за всё тех же разводов, картинка. Маленькая девочка стоит перед Джейсом, испуганно дышит, сжавшись от страха. На ней белая одежда, её волосы аккуратно собраны в незамысловатой причёске. На её лбу три белых отпечатка пальцев. Она не спешит расплакаться или убежать. Как у Сайло на мгновение её взгляд приобретает отблеск другого человека. Того, к которому Джейс и идёт. Отблеск пропадает, но девочка протягивает к нему руку так же, как протянула бы к безоружному и прокаженному. Джейс чувствует себя прокаженным — из-за руны, которая впилась в запястье, из-за хекстековской сетки, которая расползается на его руке, из-за слабости в ногах, голосах в голове и всплесках ослепляюще ярких картинок в глазах, а может, в воспоминаниях. Она ведёт Джейса по общине, где все дружны. Где все смотрят на него с благоговением, где каждый улыбается ему уж слишком трепетно. Девочка отступает, только когда подводит Джейса к самому большому из всех сооружений, что как один похожи на Хекс-Ядро. У девочки холодная рука, это отрезвляет. Девочка отпускает его ладонь, отходит в сторону. Джейс идёт дальше. Он должен это сделать. Он повторяет себе это так, чтобы ни на секунду не усомниться в своей уверенности и вере. Он всё исправит. Джейс не даёт себе возможности даже подумать о другом. Он останавливается, поднимает голову. Джейс замирает. Его губы приоткрыты во вздохе, который он так и не испустил. Глаза распахнуты. Теперь он видит так четко, как никогда раньше не видел. И он видит, как Виктор прекрасен. Как он непостижим. Виктор завис в воздухе и вокруг него вьются белоснежные нити. Джейс чувствует даже отсюда, какая мощь исходит от него. От Виктора. Нити впиваются Виктору в спину. Нити — человеческие силы, и Джейс знает это, хотя не может объяснить, откуда. Они дают Виктору импульс, чтобы он мог помочь остальным. Джейс не может вздохнуть, поглощённый восхищением. На глаза выступают слёзы, размывая только что вернувшийся взор. Колени грозят подогнуться. Джейс хочет отпустить молот, хочет опустить его, хочет отнести ко входу в общину, где лежит гора из оружия. Он хочет прийти сюда, прийти к Виктору, чтобы он ему помог. Чтобы Виктор всего одним касанием излечил его раны, чтобы Виктор убрал эту горечь, которая разъедает Джейса. Убрал его сожаление за то, что он обязан сделать. Убрал слёзы за сожаление. Джейс закрывает глаза, не в силах сделать это, если будет смотреть. В голове мутнеет, во рту пересыхает, в ушах звенит ускоренное сердцебиение и прерывистое дыхание. Джейс активирует молот, направляет прямо на Виктора. Джейс знает, что Виктор открывает глаза и смотрит на него неверящим взглядом. Джейс знает, как Виктор выглядит, когда испуган, знает, как он выглядит, когда поражён. Джейс бы не смог это вынести, если бы открыл сейчас глаза и посмотрел на Виктора, зная, что в том, как он выглядит, виноват он сам. Джейс стреляет. Джейс не слышит вообще ничего. Не разрушений, не падающих осколков. Пальцы разжимают рукоять молота, их берёт тремор. Джейс раскрывает глаза, только чтобы во второй раз увидеть умирающее тело своего лучшего друга. Виктор лежит в неестественном положении, где веки содрогаются перед тем, как закрыться. Рука ударяется о землю, когда падает. Все его мышцы расслабляются и Виктор оседает. Грудная клетка бездыханно замирает. Ржавая шестерёнка, выкатившись из рук Виктора, катится по полу. Секунда, две. Она останавливается, падает на бок. Единственная слеза, не удержавшись на ресницах, так и застывает на грязной от пыли щеке Джейса, теряясь где-то в щетине. На улице уже начинало светать, когда Джейс проснулся. Он больше и не пытался закрыть глаза дольше, чем на мгновение, да и то только при редком моргании. Что уж говорить про попытку заснуть опять. Сон ушёл, оставляя неприятное послевкусие где-то глубоко в глотке, холодный пот и разочарование в себе. Джейсу пришлось убить физическое тело Виктора, чтобы спасти его. И сейчас, на существование Виктора в этой реальности указывали лишь крупицы — размытые слова Мэл и какие-то утрированные чувства, которые Джейс развил в себе с помощью нервозности и воображения, которое разыгралось вместе с желанием ощутить Виктора рядом в буквальном смысле. Ничего. Всего лишь крупицы. Джейс вглядывается в темноту комнаты, которую вот-вот должно разогнать восход солнца. Он смотрит в угол комнаты пустым и уставшим взглядом. — Виктор, если бы ты только был здесь… Джейс ни на что не надеется. Сколько времени он провёл за тем, чтобы связаться с ним? Сколько часов он потратил в бесчисленных попытках как-то с ним пообщаться? Джейс чувствовал, как вгоняет себя в сумасшествие, как вот-вот начнет лезть на стенку от надежды, которая опять в нём утихала. И ведь Джейс не думал лишь про себя — ох нет, ему было стыдно перед матерью и перед Кейтлин, которую он так и не проведал во второй раз. — Виктор, — это напоминает молитву неверующего на горящем корабле, который взывает к богу и надеется. Но не верит. Джейс снова опускается на кровать всем корпусом, зажмуривая глаза. Он вздрагивает и резко садится от громкого звука, который разрушает тишину раннего утра. Смотрит в угол комнаты. Игрушечный дирижабль, который Джейс сам смастерил в детстве, расколот на две части. Джейс починил его пару дней назад от скуки. И оставил лежать на полу. Дыхание замирает. Сердцебиение замедляется. Джейс не уверен, но кажется, он чувствует, как его губ касается улыбка. Было ли это сумасшествие? Акт самовнушения? В конце концов, это всего лишь крупица, в конце концов, это просто… Просто звёздная пыль.