Любить луну

Арания распахивает глаза с тщетной надеждой встретить приветливый отблеск рассвета, но колючий снег больно бьёт в лицо, вынуждая отвернуться. Посреди этой стужи, которую даже белый медведь счёл бы чрезмерной, она идёт неспешно, но упорно: шаг в шаг за новой спутницей. Их поход, коему нет конца, стелется по заиндевелым окрестностям Белого Берега, где выдох замерзает на губах, не успев вылететь наружу. Две тени на безграничной заснеженной земле — бредут вперед, где ближайшего пристанища от непогоды может и не быть. Сквозь стынь и голод, сквозь пронизывающие вьюги, без устали, пешком. Союзничество меж ними возникло неожиданно: таинственная Шерита призвала её выйти из родной безвестности у статуи Азуры. Почему? По воле Богини? Или же из обыкновенной жалости? Может, данмерка увидела в дрожащей жрице тень чего-то личного? Арания не спрашивает. Дни бесконечно текут друг за другом, сродни завораживающему потоку картинок, что когда-то обжигал разум — Азура говорила с ней через осколки дрожащих видений. Ныне этот дар дремлет в груди. Арания не прекращает молитв и обращений — она вслушивается в ветер, в сип зимнего воздуха, надеясь уловить ласковое шепотное слово. Однако пока ей отвечают лишь метели и ворчание небес. Она смиренно, как верная дочь, день за днём продолжает просить — пусть молитвы и не столь пышные, как у подножия статуи, но преисполненные глубокого трепета. Ветер то стелется по насту вихрями, то внезапно вздымается, норовясь сбить с ног и человека, и зверя. Арания прикусывает губы, шепча великое имя принца даэдра — прося помочь. «Азура, яви мне милость…» — и тут же глохнет от собственной робости, боясь нарушить молчаливую гармонию снежных просторов. Довакин, целыми днями сохраняющая молчание, движется быстро, ступая легко, точно ничего не весит. Если где-то вдалеке завывает опасный зверь, данмерка сгибает колени и пригибается, припадая к снегу, вскидывает лук, готовясь к атаке. Она всегда быстро ест, жадно, будто боится, что пища может исчезнуть в любой момент, а спит чутко, просыпаясь от любого шума. Но Арания не вопрошает ни о прошлом спутницы, ни почему её ладони крепко сжимают лук, изготовленный из гибкого чужеземного дерева. Не спрашивает и о странных символах, проглядывающих на потёртом кулоне — хотя в них чудится какой-то намёк. Их ночлеги и днёвки отмечены неизречённым взаимопониманием молчаливых людей: им достаточно украдкой взглянуть друг на друга, чтобы договориться, пора ли двигаться дальше иль прятаться от внезапно налетевшего метельного шквала. Зимняя пустошь Данстара сменяется унылыми болотами Морфала. Кажется, здесь всё пропитано горечью гнили. Болота выглядят живыми, осмысленными: то чахлые деревца кажутся размахивающими руками, то ряска с шорохом колышется вблизи. В этих краях Арания старается быть чуточку ближе к Довакину, из опасения провалиться в топь или угодить в лапы тех страшных обитателей, о коих только шепчутся тени. Спутница предпочитает прокладывать путь вдоль берегов, где трясины нет, и внимательно следит, чтобы жрица не оступилась. Арания задерживает дыхание, чтоб не вдыхать зловонные миазмы, когда слышит рядом негромкое бормотание Довакина: что-то вроде песни, чуждой для уха непосвящённого, пусть и звучит она из уст данмерки. Может, это шёпот забытых молитв, обращённых к Азуре? Или набат древних драконьих преданий? Но Арания, воспитанная в преданности, молчит, не спрашивает. Сквозь треск камыша она различает, как спутница вздыхает — будто вздох неуместного сожаления, — и вновь замолкает под непроглядным мраком болот. Переход их длится долгие дни: болотная сырость забирается под одежду и в душу, вынуждая ещё пуще призывать Азуру, просить о капле благодати. Она бережно хранит свои свитки и писания — хоть они, кажется, теперь и вовсе бесполезны. Но всякий раз, прикасаясь к выбитому знаком Азуры корешку книги, она чувствует себя чуточку спокойнее. Она тенью следует за данмеркой, глядя, как та бесстрашно раздвигает травяные заросли, как ветер колышет её чёрные волосы, и на миг Арании чудится, будто сама Богиня кладёт ладонь на плечо девушки, даруя ей неведомые силы. Но Арания гонит эту мысль прочь — не смеет подменять истину, не смеет вплетать постороннее в сияние имени Азуры. И всё же они выживают в топях: Довакин раз за разом окидывает взглядом местность и подмечает всякую самую мелкую тварь, крадущуюся в камышах. В тугой тетиве она выпускает в них стрелы, и Арания взглядом говорит своей спутнице спасибо за охрану, пускай данмерка и не ничьих благодарностей. Арания никогда не говорит — слова теснятся в горле, и она боится выказать свою признательность. Но каждое утро, просыпаясь под бледным солнцем, она молится Азуре за неё, а в качестве дара берёт ломоть хлеба, немного сушёного мяса или горсть ягод — что найдётся в заплечном мешке. Не смеет трогать чужое. Придорожная таверна встречает их скрипящей на ветру вывеской «Верески», да многоголосым рёвом: внутри местные мужики горланят так, что уши закладывает. Арании непривычна такая шумиха. Едва они переступают порог, промозглый ветер отпускает из своих ледяных когтей, и жрица облегчённо выдыхает: внутри действительно тепло, а запах жареного мяса звучит, как настоящий праздника для замёрзших путниц. Орк-бард и трое нордов звенят кружками у очага, разливая захмелевшую весёлость по всей таверне, и один из них — бородатый, краснолицый — завидев Довакина, восклицает: «Эй, девка! Присоединяйся, споём, что-ли, про родные края!». Арания не ждёт от неё никакого участия в этой пьянке, но едва успевает оглядеться, как та вдруг роняет на грубую доску пару монет, заказывает эля и, пригубив горьковатую пену, неожиданно присоединяется к мужицким песнопениям. Голос у неё хрипловат, напоен солью хладного моря и незримой внутренней тоской, но она поёт — громко, широко, не стесняясь своих чувств. Поёт что-то о дальних огнях, о скитаниях и земле, где нет больше рабства (или, может, нет больше памяти о рабстве?), и мужики, хотя ещё минуту назад горланили, молча слушают, вылупив глаза, как темнокожая данмерка выводит старинный напев на странном, чуть режущем слух наречии. Арания сидит поодаль, прижимая к себе плошку горячей похлёбки, и чувствует, как внутри неё странным образом зарождается нечто похожее на сердечное сочувствие — к этой тихой, но безусловно сильной душе, сумевшей, несмотря на холод и боль, найти момент, чтобы отпустить все горести в простом вопле песни. В пламени огня ей видится лик Азуры, уносящий её прочь из этого низменного, грубого мира пьяных песен и дешёвой выпивки. Но не может она и отвести взгляда от Шериты: как органично та смотрится в ночи у костра, в круге мотыльков, кружащих у свечи, в хоре грубых мужских глоток. Словно и нет в ней этой отчуждённости. Словно двойственность её натуры сейчас обнажена. Когда песня замирает, среди присутствующих взрывается одобрительный рёв, кружка эля протягивается Довакину, и она, не проронив ни слова, опрокидывает её в себя так стремительно, будто выпивку сейчас отберут обратно. Арания думает: «Азура, каково это — жить чужой песней, не имея свой голос?» И ведь и она сама… разве не таким путником является под взглядом статуи и волей богини? С трудом она выдавливает из себя улыбку, когда данмерка кидает взгляд в её сторону. Следующие дни они проводят на дикой дороге: когда редкие путники встречаются им на тропе, Довакин напряжённо сжимает оружие, но, видя, что это безобидные крестьяне или охотники, снова отступает в свою молчаливую броню. Откуда у неё такая настороженная манера подозревать каждого? Или, к примеру, вскакивать среди ночи? Почему она ест, будто у неё нет завтра, и пьёт воду с такой сосредоточенностью, словно та отравлена? Арания догадывается, что за этим кроется какая-то давняя история, но не решается расспросить. В коротких ночлегах Арания чувствует: тяготы одиночества понемногу отступают. Жрица давно разучилась ощущать себя частью мира, ведь служение Азуре — это жертвование собой, сознательное отрешение от сиюминутной суеты. Остальные жрецы, поверженные бременем пророчеств, сошли с пути, а она, одна-единственная оставшаяся, так и не порвала нить, связывающую её с милостью Богини. Но сейчас рядом есть та, кто готова подать руку и поделиться последним куском хлеба. Женская фигура, укутанная в плащ, дышит рядом, сторожит её сон. И оттого мысли о даэдрической покровительнице кажутся странно пустыми. В свете костра спутница точит свои кинжалы, и треньканье точильного камня по металлу гипнотизирует Аранию. Звук отзывается в сердце вопросом: «Мой путь — следовать за ней, дабы найти ответ или спасение?». Никто прежде не предлагал ей сопровождение, никто не заботился: подножий великих статуй не посещают сострадательные путники. А Шерита просто сказала: «Пойдем?». И Арания пошла. Разве это не проявление милости? Может ли солнце рассыпать такой луч где-нибудь ещё, кроме как самого чистого нутра души? Пусть Азура молчит, но почему-то кажется, что её собственная дорога сейчас именно здесь — рядом с этой девушкой, способной одним движением руки сбить стрелой с неба птицу. В пути проходит ещё несколько недель. Мрак болот сменяется дождливыми облаками. Дороги превращаются в русла слякоти. Шерита, как и прежде, говорит мало; Арания привыкла к этому молчанию. Жрица часто задумывается, отчего та сторонится разговоров. Быть может, Довакину нравится тишь природы, а может, ей просто незнакома тёплая болтовня. Саму же Аранию, при всей её уединённой жизни, подтачивает желание поделиться мыслями, рассказать о своей вере, попросить совета о том, что делать, когда Богиня не отвечает. Но она молчит — не желая показаться глупой или лишний раз вызывать раздражение в спутнице. К тому часу, как солнце опускается к краю небосклона, обе укрываются под ветхими досками крыши сарайчика при каком-то местном постоялом дворе, потому что тот набит до отказа пьяными рудокопами. Данмерка старается соорудить более или менее приемлемую лежанку, раскладывая сено. Арания видит, как она недолго колеблется, прежде чем бросить ей свой тёплый плащ, ведь её вымок под дождём. Для неё этот жест равносилен великому жертвоприношению. Она не ждала от неё такой заботы. Девушка порой глядит на Аранию печально, точно вспоминая нечто утерянное — может, кого-то из прошлого, с кем она делилась теплом. Зрачки данмерки тлеют красным, губы сжаты. В такие моменты кажется, что их души соприкасаются на грани невысказанной близости. Но проходит минута, и Довакин ни слова не произнося, садится, обхватив колени, и по обыкновению ест торопливо. Арания, стараясь не потревожить молчания, подбирает некоторые заклинания из школы Восстановления, чтобы унять ломоту в ногах. Она перекатывает на пальцах формулы, шепотом произносит целительные слова — да, у неё ещё остаётся этот дар. Возможно, не такой могучий, как у храмовых целителей, но достаточный, чтобы снять боль от непрерывной ходьбы. Когда поутру они останавливаются у следующей развилки, Арания всё-таки благодарит вслух: «Спасибо, что позволяешь мне идти рядом, что делишь со мной пищу и кров. Это многое для меня значит». Голос дрожит, ещё не привыкший к подобным признаниям. Шерита опускает взгляд, явно смутившись. Затем кивает и дарит ей крохотную, скромную улыбку. Больше никаких слов. Но этого достаточно, чтобы на сердце у жрицы сделалось чуть теплее. «Азура, — шепчет она, — взгляни, я не одна». И в эту секунду кажется, будто откуда-то из самого центра солнечного диска её касается хрупкий отголосок благословения. Арания очень старается быть полезной. Она не обладает отменной меткостью лучницы, как Довакин, не владеет холодным оружием, но может постоять за себя боевой магией или залечить рану. Когда данмерка, раненная в схватке с бандитами, едва держась на ногах, добирается до заросшего кустарником пригорка, где расположен их лагерь, Арания тут же бросается к ней. Она расслабляет шнурки её кожаного нагрудника, и в глаза бросается испачканный кровью медальон — гравировка на нём ей знакома: две переплетённые вокруг латной перчатки змеи, пожирающие друг друга. Она одёргивает руку, как от огня, возвращаясь к ремешкам на животе, но спутница вздрагивает, отстраняясь. Походная жизнь, полная тягот, постепенно сближает их: теперь Арания не стесняется попросить у спутницы кусок мяса или шерстяные носки. А та, в свою очередь, произнесёт «Отдохни немного», как будто невзначай, когда заметит, что у Арании нет сил разжечь костёр. И Арания закрывает глаза, зная, что проспит до победного, а проснувшись, обнаружит себя заботливо укрытой тёплой шкурой. Внутри крепнет уверенность: наконец рядом есть кто-то, кому она небезразлична. Грязь сменяется жухлой травой, выжженной осенним солнцем, а вокруг — простор, нескончаемое видение полей. Деревья поредели, уходя на юг, и лишь ветхие заборы тянутся вдоль троп, отделяя крестьянские поля. Дни проходят в бесконечном движении по равнинным пейзажам. Шерита, натренированная, идёт быстрым темпом, высматривая звериные следы и выбирая менее опасные маршруты. Арания замечает, как данмерка всё чаще оглядывается, чтобы удостовериться: не отстала ли жрица, не зацепилась ли за какую корягу. И хотя их взгляды мимолетны, в них есть что-то новое, ещё не сформированное. Когда они наконец достигают Вайтрана, время близится к ночи. По каменным улочкам ещё бродят поздние прохожие: горожане, стражники с факелами. Арания украдкой рассматривает чужую жизнь, наблюдает, как дети играют, топоча по дорожкам, не замечая сумерек. Ей это кажется чуждым — так непривычно наблюдать мир, полный обычных радостей. У статуи Азуры её окружал лишь аскетизм службы. Невольно пробуждается давнее чувство: что жизнь проста и радостна, если нет на плечах величайших ожиданий богов. Шерита договаривается с кузнецом о починке лука и покупает новый кинжал. Посох Арании, — дар за службу Азуре, — крепок и чист, потому накопленные монеты она тратит на травы и коренья. Довакин снимает Арании отдельную комнатку в "Горцующей Кобыле", хоть ей не привыкать спать на полу, да и вообще она не избалована роскошью. Но спутница, кажется, по-своему выражает внимание — она быстро сводит к минимуму все невзгоды, хотя ни разу не проронила ни слова о мотивах. Они спят день в таверне, и к следующему утру продолжают путь. На горизонте зарождается яркая полоса рассвета, Шерита останавливается, и жрица не понимает, что встревожило её. Тихо снимает посох со спины. Но та лишь кивает головой ввысь — розовое небо уходит в оранжевый оттенок, и Арания понимает. Казалось бы, это миг, когда Азура должна быть ближе всего. Но нет — полная пустота в сердце, никакой искры прозрения. Арания чувствует, что голос её не отзывается во вселенской гармонии, а ровный ветерок сдувает слова, не давая им подняться к Богине. В отчаянии она вспоминает: «Азура сказала: „Жрица, исполнено твоё служение…“» И слёзы капают на засохшую глину земли. Она шепчет: «Азура, не оставь меня в моих сомнениях», но где-то глубоко ворочается другая мысль: зачем просить о поддержке ту, что уже отказала? «Может, дело во мне?» — мелькает внезапная догадка. — «Может, я осквернила свою клятву, позволив сердцу трепетать от земных чувств?». Она гонит прочь мысль, как и дрожь, сотрясающую руки, и спешно догоняет спутницу, незаметно покинувшую её для уединения с Богиней. И хотя Шерита ничего не знает о тоске Арании и о том, что Богиня не отвечает на молитвы, она всё-таки здесь, с ней — вскидывает бровь: «Что случилось?». Но слова не облекают ответ. Арания только отрицательно мотает головой. Шерита поджимает губы, не настаивая, а затем указывает на цветы вдоль дороги: «Гляди, пушица. Если столочь её цветки вместе с виноградом и лепестками красного горноцвета, получится полезный для твоих способностей отвар». И Аранию трогает, ведь насколько это по-своему утешительно — что есть человек, который просто готов дать ей кров, накормить, отвлечь разговором, не допытываясь. Никто прежде не делал для жрицы такой маленькой, но важной милости: её собратья в храме были, конечно, добры, но всецело отрешены и даже одержимы своими видениями; они не вникали в человеческую сущность. Шерита же видит её одиночество, хотя и не называет вещей вслух. Сквозь эти странствия, стужу, запах болот и таверн, ночи в тесных пещерах и краткие передышки на дорогах, Арания ловит себя на том, что чувствует радость, засыпая, пока Шерита подолгу стругает стрелы у костра, убаюкивая звуком. Чувствует особое облегчение, когда, проснувшись, видит, что данмерка вернулась с разведки целой и невредимой. Обнаруживает в себе странное волнение, когда их взгляды пересекаются. Это радость от того, что у неё есть живая спутница, день за днём принимающая её присутствие без жалоб. Не нужно обнимать холодные камни святилища, не нужно ежечасно поддерживать молитвы — она свободна в том, чтобы просто жить. И тот крупный осколок горечи, который ей оставила Азура, начинает крошиться: ведь тут, рядом, реальный человек, который сказал ей «Да, будь со мной». Каждый раз, когда Арания ловит себя на этих мыслях, она чувствует укол совести: «Я давала обет служить Богине. Разве позволено мне испытывать эти чувства — привязанность, благодарность, но к другому? К смертному?» Но напоминания о былом обете тускнеют, когда она видит, как измождённая данмерка снимает кожаные наручи, сжимая пальцы на багровых полосах, оставленных ремнями на запястьях, и, будто забыв о своей отчуждённости, позволяет Арании наложить заклинание Восстановления. Тёплый поток магии вырывается из пальцев, сплетаясь с её внутренними, сомневающимися чувствами, и она замечает, что Шерита не отдёргивает руку, а лишь внимательней смотрит на жрицу — глубоким, немым взглядом. Азура не давала ясных ответов; может, и не даёт вовсе. Но Арания всё равно шепчет ей благодарность: ведь она свела её с тропой Довакина. Раз уж их путь встал сейчас в стабильную колею, Арания думает о том, как бы ещё выразить Шерите свою признательность. То приготовит из купленного у травника скромное зелье, укрепляющее резервы сил; то подтянет практику школы Изменения, чтобы укрепить кожаную броню напарницы перед боем. И замечает, как спутница, всегда быстрая и жадная до новых умений, с удовольствием использует подаренное ей магическое усиление. Медленно шаги её и Шериты смягчаются опавшей листвой: под ногами стелется шелестящий ковёр, сухой, звонкий на слух. В прошлых путешествиях по Белому Берегу и топям Морфала Арания привыкла к холодной монотонности, к белизне, постоянно давящей на веки. А теперь всё вокруг кажется переполненным рыже-золотым сиянием, от которого рябит в глазах и в душе шевелится прежний, почти забытый восторг исследования. Осень в этих краях переменчивая. То одарит нежданной жарой, то осыплет красными листьями, то зарядит ливнем. Наступает пасмурный период, и Арания скрывается под капюшоном от мороси. Шерита же, кажется, равнодушна к перепадам погоды. Спутница никогда не жалуется, не подаёт виду, что устала; Арания знает — она привыкла к суровому быту, ей не впервой стирать грязь с ботинок и брести по дождю сутками. Но Арания — нет. Всё чаще Шерита замедляет шаг, когда Арания запыхалась и отстаёт. Всё чаще коротко бросает через плечо: «Костёр скоро разведём». Морось просачивается в ткань и делает плащ тяжёлым. Ветер шуршит в верхушках деревьев. Шаг за шагом — и тут лес начинает ощутимо сгущаться, дерево за деревом обступают тропу, а вокруг всё чаще встречаются разбитые телеги, остатки каких-то грузов. Почва под ногами становится более мягкой, нога порой проскальзывает в грязи. В воздухе раздаётся крик птицы — то ли ястреба, то ли ворона; Шерита останавливается, подняв ладонь — знак, чтобы Арания тоже застыла. В тишине слышатся какие-то звуки — шорохи, треск сучьев, нечёткие шлепки шагов. Арания быстро ощупывает взглядом кусты, деревья, ищет силуэты. Сердце колотится: «Где?»; она не может определить, сколько людей, откуда именно ждать опасность. Старается сосредоточиться, держа в уме готовое заклинание огненного шара. Поначалу всё выглядит, будто сквозняк шевелит ветви, только вот воздух налит тревогой. Спутница касается колчана со стрелами, и откуда-то сбоку, затем и из-за большого каменного выступа, выныривают фигуры — пятеро, шестеро, — все с оружием наголо. Кто-то смеётся развязным, неприятным смехом. Шерита, действуя без размышлений, пускает стрелу в самого наглого, с перьями на шлеме. Стрела находит цель, бьёт в горло, и противник с хрипом падает. Арания тоже ударяет, даёт себе короткий миг, чтобы ощутить колебание магической энергии. Когда завязывается бой, она чувствует, как её захлёстывает волна ужаса вперемешку с адреналином — давненько ей не приходилось биться, ещё и одновременно с несколькими противниками без возможности отступить. Раскатистый звук молнии — заклинание летит поразительно точно, ударяется в плечо мужчины, заставляя его взвыть и рухнуть. Не медля, она высекает из посоха вспышку огня, которая ослепляет двоих врагов, пытающихся подкрасться с тыла. «Беги, — бросает Шерита Арании, — не жди меня!» Сердце сжимается, когда она слышит эти слова. Ещё недавно она бы, возможно, повиновалась, стремясь выжить, но бежать сейчас значило бы оставить данмерку в руках беспощадных громил. Столь чудовищная мысль не укладывается в сознании. С надрывом Арания взывает к запасам своего мастерства: собирает силы в усиленную вспышку магии Разрушения. Молния, рождённая на кончиках её пальцев, вырывается в самого агрессивного противника, накрывая его фиолетовыми путами. Он орёт, падает, поражённый, сбивая с ног своего напарника, и данмерка получает возможность выстрелить. Но бандиты опытны: один из них перекатывается по земле, уклоняясь от магии Арании, второй же внезапно решает напасть на Шериту, вынуждая её отступить от рухнувшей цели. Время бежит быстро и медленно одновременно: Арания краем глаза видит, как спутница ловко кувыркается в сторону, лук уже закинут за плечо, а клинки в её руках мелькают искрами стали. Двое мужчин устремляются к ней, размахивая топорами. Третья фигура скользит к Арании, и она успевает выстрелить ещё раз залпом огня, задевая врага по касательной. Тот яростно рычит, взмахивает кривой саблей. Посох встречает стальной удар, раскалывается, и жрица отшатывается, чувствуя, как отдача вибрирует в её руках. Посох... Азура.. Ей приходится отпрыгнуть, увязая сапогом в глине. Слева раздаётся жалобный вскрик — она не видит, кто именно ранен, но сердце бьётся сильнее. Воздух наполнен рычаниями, стуком оружия, воплями. Ещё один выстрел — Шерита, судя по звуку, откуда-то с фланга стреляет, но тут же слышится визг металла по металлу. Собственный магический дар не сразу отзывчив в панике: страх сковывает мысли, а разум, приученный к прежней жреческой отрешённости, обрушивается в бурление эмоций, что мешает концентрации. Раньше она взывала к Азуре: «Защити меня, моя Владычица!», и магия лилась легко. Жрица старается сосредоточиться, очистив разум, но страх за Шериту сильнее — искры, искры пробегают по её пальцам, вместо огня, и с треском вырывается грозовой заряд, бьёт мимо бандита, бегущего к ней. Он ловко подныривает к ней, и она не успевает отреагировать — чувствует резкий удар. Острое касание оружия пронзает ткань робы, боль вскрикивает в боку. Она отшатывается к стволу дерева, силясь устоять на ногах. — Азура! — невольно срывается с губ. Но разум затмевает только боль, смешанная с паникой. Она падает на мокрые корни, отступая. Рана на боку кровоточит, и одежда липко пристаёт к коже. В глазах мелькает ужас: неужели всё закончится именно здесь — в оранжевом лесу, далёком от святилища Богини? «Азура… Азура!» — вопит она внутри, но там нет привычного отклика. Есть лишь страх смерти. Бандит уже заносит оружие над головой — но в последний миг Шерита вонзает клинок ему в грудь. — Довакин, — шипит бандит сквозь сжатые зубы. — За твою голову, говорят, в городе полагается неплохая награда… Данмерка не отвечает; в её алых глазах читается звериная ярость. Его оружие обрушивается на неё. Арания в диком ужасе зовёт её по имени, но та, ловко увернувшись, поднимается и скользит ему за спину. В бликах молнии, высекаемой очередным заклятием жрицы, она рывком смещается и вонзает кинжал ему в горло. Мгновение — и всё вокруг сливается в одно кровавое пятно. Арания, тяжело дыша, чувствует, как мир меркнет перед глазами: боль, нарастающая слабость от потери крови, паника. Но она пытается — как может — удержаться в сознании, помочь, разглядеть, что происходит. Шерита кричит, и бандиты отступают, испугавшись. Двое оставшихся, истекая кровью, скоро исчезают в пелене ливня, бросив своих раненых товарищей. Спутница тяжело дышит, пошатываясь. В ней ещё бурлит ярость, но ноги уже слабеют. Её лицо изрезано каплями чужой крови, взгляд пылает. Не колеблясь, она кидается к жрице: — Не смей отключаться! — И голос её — хриплый, сбитый, в нём прорезается злость и испуг, который Арания никогда раньше не слышала. Она пытается выговорить хоть слово, но звук оседает в гортани. Ранение ужасно жжёт, голова кружится, и всё вокруг размывается. — Держись! — Требует данмерка, дыша порывисто. Она давит рану ладонью, чтобы остановить кровотечение, стягивает куском ткани. Руки её трясутся, но плотно завязывают повязку, пусть и не слишком крепко, но горячо и старательно. Арания слышит, как данмерка бормочет, может быть, ругательства, а может, и молитвы — не ясно, к кому обращённые. Может, там звучит и чуждое Арании имя даэдра, но разум её уже не различает истины. Она приходит в себя медленно. Воздух колеблется вокруг серовато-голубым маревом. Она ненадолго приоткрывает глаза — достаточно, чтобы различить тёплый оранжевый отблеск костра на влажных каменных стенах. Где-то на краю слышен мерный шум дождя. Жрица осторожно шевелит пальцами левой руки. Сон? Наваждение? Нет, она вполне отчётливо ощущает колючий ельник под собой, а ещё — тупую, раскалённую боль в правом боку, точно там застрял осколок двемерского металла. Общая слабость и тяжесть в веках говорят о том, что она потеряла слишком много крови. Она слышит тихий шорох рядом и чувствует, как чьи-то холодные пальцы поправляют повязку на её боку. Арания вздрагивает, издавая сдавленный стон: боль отзывается волной в теле, и хочется скулить, как раненое животное. — Тише… — раздаётся знакомый голос. — Сейчас будет полегче. Это она. Где-то в подсознании загорается уверенность в том, что Шерита, вопреки всем вероятностям, не бросила её умирать в крови и на листовой подстилке. Арания вновь распахивает газа и скользит взглядом к ней — в пляшущем свете костра различает смутный профиль: она выглядит измождённой, но по-прежнему держится настороже — лук лежит на коленях, а тело повёрнуто в сторону баррикады на двери. Арания хочет что-то сказать, но горло сначала не подчиняется. Приходится дважды сглотнуть вязкую слюну, прежде чем издать хотя бы подобие речи: — Где… мы? Шерита шумно выдыхает. Она оборачивается к ней, и в её красном взгляде сквозит облегчение. — Не знаю, что за развалины, — коротко отвечает она, убирая прилипшие пряди с лица жрицы. — Но тут относительно сухо и никто не тревожит. Я тащила тебя полтора дня. Думала, не выживешь. Полтора дня… Арании тяжело осилить эту мысль в сознании. — Ты… — срывающимся шёпотом начинает она, и голос звучит ломко, как веточка, брошенная Шеритой в костёр. — …почему? Вопрос оборван, звучит негромко, но пронизан интимной настойчивостью. По склепистым сводам этой полуразрушенной залы, где они укрылись, бродит эхо треска костра и стука дождевых струй, просачивающихся сквозь прорехи в стенах. Шерита опускает глаза. Её пальцы, твёрдые и грязные, дёргаются, прежде чем продолжить поправлять бинты, смоченные каким-то отваром трав, отдающим горьковатым запахом. — Потом поговорим, — негромко произносит она. — нам нужно беречь силы. «Нам». И этот ответ, точнее уклонение от него, странно ударяет в самое сердце: жрица хочет возразить, но смиренно смолкает, принимая этот дар наивысшей важности. Дар того, что кто-то выбрал именно её. Она находит пальцами её руку, берёт в свою, и несколько ударов сердца они сидят так, пока голова сама собой не опускается на разорванный плащ, который Шерита постелила ей вместо подушки. — Наверное, — чуть слышно добавляет Арания, чувствуя, как сон одолевает её. — Наверное, я никогда не смогу отблагодарить тебя должным образом. — Не нужно, — как-то болезненно звучит ответ. — Просто будь… будь здесь, не умирай. Шерита молча опускает взгляд, и Арания видит, как лёгкая тень проходит по её лицу, скользит по скулам. Девушка, возможно, хочет ответить, но в последний миг сдерживается, оставляя свою внутреннюю смуту при себе. Всё, что она делает, — коротко вздыхает и проверяет, хорошо ли укрыта Арания одеялом. Они выходят из руин ранним утром, покидая это тоскливое, но ставшее почти домашним укрытие — место, где жрица прошла грань меж жизнью и смертью, где она увидела, как человеческая рука может заменить ей божественную ладонь. Утро дышит свежестью, а колеблющийся туман, словно густая кисея, щекочет щиколотки. Шерита поддерживает Аранию под руку, помогая спускаться с кручёных каменных обломков. Затем, убедившись, что тропинка чиста, они двигаются вдоль заросших бурьяном мест. Страх наткнуться на бандитов всё ещё жив, но за несколько часов пути они не встречают никого — лишь шум птиц и косые лучи, пробивающиеся сквозь листву. У Арании дрожат колени, и после каждого получаса ходьбы они с Шеритой останавливаются, чтобы отдохнуть. Данмерка достаёт флягу с водой, подносит Арании к губам, и не говоря ни слова, кивает ей, мол, «пей, не стесняйся». Жрица чувствует, как сердце её бурно стучит, и с каждым ударом там растёт понимание: никто никогда прежде не рисковал жизнью ради неё. «Почему?» — этот вопрос гложет изнутри, и чувство вины накладывается на ещё более глубокую благодарность. — «Почему человек, почти мне незнакомый, готов пожертвовать своим телом и кровью? И в те секунды, когда я тщетно зову Азуру, — не Богиня, а Шерита оборачивается ко мне?» И нарастающий внутренний голос говорит: «Вера моя подвергается испытанию, в котором я не могу продолжать слепо звать ту, что не слышит». Шаг за шагом мысли скользят по острым краям самоанализа. И чем дольше Арания размышляет, тем сильнее она осознаёт: вверяя себя и свои чувства живому существу, которое ради неё пролило кровь, она не ощущает ложного предательства. Наоборот, ощущает небывалое тепло — ту самую искру, которую никогда не испытывала ни к чему и никому, кроме как к самой Богине. Туман и сырость окружают их, пробираясь под одежду. Арания изредка морщится от боли, но старается не стонать — не хочет выглядеть слабой в глазах Шериты, хотя та и так всё понимает. Сквозь кусты и корни, под хлюпающую грязь сапог, они довольно быстро выходят на основную дорогу. Указатели, на которых вырезано «Виндхельм →», чуть покосились, но указывают путь довольно прямо. — Нам нужно добраться до Рощи Кин, — говорит Шерита, почти извиняясь за жёсткую прямоту. — Там есть хороший целитель. В Рифтен лучше не соваться. По пути наймём повозку. И точно, на закате вдалеке замечают телегу, гружённую бочками и тканями. Шерита велит Арании приостановиться, а сама идёт вперёд — узнать, кто они такие, опасны ли. Оказывается, скотовод и его работник, направляющиеся в город, но готовые за скромную плату подвезти путниц хоть немного. Арания с облегчением устраивается в телеге, ощущая, как усталость и голод берут своё: тело всё ещё ломит, но мысль, что теперь не придётся шагать самой, радует. Спутница хоть и держится, заметно вымотана. Она сжимает лук в руках, смотрит в оранжевое небо, где клочья облаков пробиваются багровым отсветом заката. Дорога петляет, под копытами лошади тянется полоса дороги, кое-где разбитая широкими трещинами. Ветер обжигает лица. Арания кутается в свой потёртый плащ, стараясь согреться, а главное, удержать сознание в ровном состоянии: тряска повозки отзывается болезненными толчками в её рёбрах. — Ты не молишься сегодня? — вдруг спрашивает данмерка, будто невзначай, заметив, что Арания не смотрит на закатное зарево. — Я… нет. Наверное, устала, — отвечает она почти на выдохе. Шерита кивает. И Арания догадывается, что спутница понимает куда больше, чем показывает, но бережёт её чувства, не выкладывая лишних вопросов. Пейзаж постепенно меняется: на обочине попадаются серые валуны, кое-где лежит грязноватый снег. Чем ближе к Истмарку, тем резче становится холод, и воспоминания о ледяных буднях в ногах статуи Богини шевелятся в подкорке. Жрица гонит их прочь. Шерита молчит, лишь изредка проверяет, хорошо ли укрыта Арания. К концу следующего дня над ними нависают свинцовые тучи, и возница отмечает, что на подъезде к Виндхельму поднялась резкая метель. — Может, свернём к источникам? — внезапно предлагает он. — Ночи станут суровыми, а у горячих ключей теплее, там можно переждать, пока стихнет буря. Шерита, посоветовавшись взглядом с Аранией, быстро соглашается: термальные воды могут помочь залечить раны жрицы. Они сворачивают с основного тракта и покидают повозку у небольшого ответвления дороги. Желтоватые клубы пара туманят воздух над трескучими каменными желобами; оттуда вырывается тепло, непривычно контрастное для этих уныло-холодных земель. Здесь же растут странного вида деревца с узловатыми корнями, кое-где мелькают оранжевые цветы, привыкшие к сырости и теплу почвы. Убедившись, что вокруг нет чужаков, девушки решают разбить лагерь. Всё выглядит безопасно: только небольшие серные испарения да трескучий ручей. Данмерка снимает дорожный рюкзак и вбивает колышки для палатки, затем разжигает костёр и помогает Арании устроиться у огня. Затем осматривает горячий ключ: шумящая вода образует натуральную «ванну» с каменными бортиками, откуда поднимается клубящийся пар. — Можно окунуться здесь, — говорит она, опуская ладонь в воду, — Температура комфортная. Арания тоже чувствует, что купание необходимо: больные мышцы, засаленные бинты — всё это нужно промыть. Но смущает мысль, что придётся обнажиться, а она сама до сих пор не знает, как отнесётся к столь близкой наготе. Однако данмерка, как всегда, действует, не теряя времени: снимает доспех, отстёгивает ремни, выводит кинжалы из-за пояса, укладывая оружие на ближайший камень. Под нагрудником — рубаха из грубой ткани, медальон, которые тоже тут же стаскиваются. Жрица успевает заметить, как по спине девушки проходят тонкие нити узорных шрамов — может, от меча? Шерита не даёт вглядеться дольше, быстро скидывает нижнюю одежду, и скрывшись за пологом пара, опускается по пояс в воду. — О… Тепло… — блаженно выдыхает она. И добавляет едва слышно, устремляя красный взор на Аранию: — Не бойся. Клубы скрывают часть её фигуры, но то, что видимо, обжигает сознание — крепкие, но женственные черты. Шерита высока, стройна и подтянута. Ключицы, будто намеченные резцом скульптора, чуть выпирают над небольшой грудью с чёрными сосками, и на каждом скользком изгибе кожи играют золотые отсветы. Данмерка аккуратно подцепляет волосы узлом, но несколько прядей всё равно упрямо выбиваются и спадают на обнажённую шею. Арания сглатывает: ведь она столько лет считала себя телесно невозмутимой, целиком отдавшейся вере, а сейчас у неё внутри всё сжимается при виде обнажённой спутницы. Она неловко стаскивает с себя одеяние, стараясь избежать резких движений, чтобы не тревожить ещё не до конца зажившую рану. Прохладный вечерний воздух касается её нагой кожи. Бинты, которыми перемотан бок, частично прикрывают тело, но их тоже следует снять, чтобы промыть. В голове мелькает: «Разве не грех это? Я ведь жрица…» И словно в ответ на эти колебания, спутница привстаёт из воды; она протягивает ей руку, с которой срываются вниз капельки и мягко произносит: — Пойдём? И Арания идёт. — Осторожно, — говорит Шерита, когда она спускается по скользким каменным уступам. Девушка поддерживает её под локоть, помогая не оступиться. Вода обнимает больное тело, мягко касается раны. Сначала жжёт, но потом приятное расслабление окутывает поясницу и уставшие ноги. Арания невольно вздыхает, прижавшись спиной к влажному камню. Она опускается по шею в воду и прикрывает глаза. Поток тепла расходится по мышцам волнами. — У меня есть немного вина, — говорит спутница за её спиной, — Я настаиваю. Держа пыльную бутыль в руке, Шерита затем садится напротив, откидываясь на камни. Делает это с неторопливой уверенностью человека, который не помнит о стыде и смущении. В отблесках тлеющего костра её кожа отливает дымчатой бронзой. Они пьют по очереди. Сначала вино кажется кислым, но потом горьковато-сладкий вкус раскрывается на языке, пробуждающая воспоминания о том, чего у неё, по сути, никогда не было: дружеских застолий, тёплого дома. — Как тебе? — шёпотом спрашивает Шерита, опуская взгляд на воду, где струится пар под лунным светом. — Хорошо, да? — Да, — отзывается Арания, делая очередной глоток. Вино ударяет в голову, усталость, согревающая вода, да и сама новизна ситуации сильно пьянит. Арания чувствует лёгкое головокружение, но приятное, как если бы она приникла к чему-то желанному. — Я больше не слышу Азуру, — говорит она сама себе, но вслух. — И… сильно ли ты этого хочешь? — осторожно переспрашивает данмерка. Арания молчит. Смотрит на своё отражение в колышущейся воде: лицо её кажется чужим, более бледным и более острым. Рыжие волосы спутанными прядями ниспадают на плечи. Она замечает в себе черты, которых не видела прежде — может, это следы боли, перемешанной с усталостью, а может, проблеск чего-то нового, более человечного. — Не знаю, — признаётся наконец жрица. — Мне сложно… отказаться от того, во что я верила всю жизнь. Но в последние дни… то, что происходило со мной… — она косится на Шериту, чьи красные глаза внимательны и мрачны, ищет слова, но вырывается наконец лишь это признание: — Это дороже для меня. В зрачках спутницы вспыхивает отблеск костра. Она делает глубокий вдох и отвечает, почти шёпотом: — Тогда не нужно ни от чего отказываться прямо сейчас. Просто позволь себе быть со мной. Эти слова вибрируют в воздухе, и Арания ощущает, как в груди что-то ломается — оставшаяся преграда меж верой и желаниями. «Просто позволь себе…» — так просто и вместе с тем так решительно. Она не отвечает словами, но глаза закрываются от накативших чувств. И тут у её плеча возникает лёгкое прикосновение — влажная ладонь скользит вдоль руки вверх. Жрица вздрагивает: касание ласково, бережно, но пугает глубиной своей интимности. Она чувствует, как под поверхностью воды бёдра Шериты прикасаются к её, как она подсаживается вплотную. Влажной тканью спутница несмело трёт её плечо, едва надавливая, отмывая дорожную грязь и запёкшуюся кровь. Натирает её мылом, потом проводит чуть ниже вдоль позвоночника. Арании кажется, будто каждая капля воды, стекающая по коже, преображается во вспышку тёплого тока, вызывая живой отклик в груди. Она приоткрывает губы, чувствуя, что это будит в ней что-то мучительно сладкое, то самое, что в святилище Азуры называли «тенью земной страсти», которую жрицы обязаны отвергать, дабы сохранять ясность видения. Но теперь она уже не может противиться — она и не желает. — Тебе не больно? — спрашивает Шерита, осторожно обходя рану. — Нет, — Арания на миг задерживает дыхание, когда пальцы скользят чуть выше, к основанию шеи, погружаясь в густые пряди волос. Тонкие пальцы свободной руки данмерки следуют за движениями тряпицы, и там, где мыло счищает пыль, пальцы проводят по пепельной коже. Продолжая неторопливое омовение, спутница порой скользит взглядом по телу Арании. Не сиюминутная страсть, а медленное, глубоко чувствующее пленение, которое рождает дрожь. — Расслабься, — успокаивает её Шерита. Пар поднимается от поверхности, оседая влажной дымкой на её ресницах. — Это всего лишь вода… Но Арания понимает, что дело не в воде. Пальцы осторожно скользят по ребру, и она прикусывает губу от вспышки боли, смешанной с неожиданным всплеском горячего ощущения внутри. Данмерка смывает остатки грязи, разглядывая рану, и бормочет, что всё хорошо заживает. По влажной коже Арании пробегает дрожь, когда ткань скользит по её ключицам, а затем по ложбинке между грудями. И в какой-то момент она решается ответить тем же: рука её касается боковой линии тела спутницы, ощущая твёрдость рёбер и изящную дугу талии. Кончиками пальцев она невольно повторяет рельеф старых шрамов. Где-то на уровне живота — косой шрам, на бедре — полуовальный рубец, а ближе к сердцу — колоссальная полоса, будто след когда-то смертельного удара. Вся эта карта Шеритиного прошлого, изрезанная чужими клинками, таит в себе нечто трагически прекрасное: Арания чувствует не страх, а почти священный трепет, прикасаясь к истории, запечатлённой в этом теле. «Что же ты пережила? Почему твоё тело хранит так много отметин?» — но не спрашивает. Тепло воды обнимает их. Шерита льнёт ближе, и её грудь трётся о груди жрицы: ещё одно новое, волнующее ощущение. Арания прикусывает губу, силясь сдержать громкий выдох. Линии тел соприкасаются под водой, и жар источника, смешавшись с жаром внутреннего порыва, поднимает в ней головокружительную волну. Она не понимает, откуда вдруг берётся столько желания. Никогда прежде она не ощущала такой полноты бытия. Легко и осторожно, исследуя друг друга ладонями. Запах мыла смешивается с запахом самой Шериты — терпким, с лёгкой пряной горчинкой. Рука данмерки некоторое время осторожно обводит контуры тела Арании, а затем накрывает грудь, легонько сжимая, не смея двинуться дальше, — словно говорит этим жестом: «Я чувствую тебя по-настоящему». Горячая вода убаюкивает, расплавляет границы. Дыхания становятся более глубокими, смыкаясь в одном ритме. Они не ведут бесед, ведь слова сейчас излишни. Вместо них — осторожные, неторопливые касания: сквозь капли, сквозь гулкий шорох собственных пульсов, через всю копившуюся тоску одиночества. В сумерках следующего дня они выходят к небольшому постоялому двору, в той самой Роще Кин. Владелица — строгая пожилая нордка — не очень рада посетителям-данмерам, но после пары сухих замечаний от Шериты соглашается сдать им кров за нормальную плату, раз денег не жалеют. Сумерки сгущаются, и в одной из тесных комнатушек, пропахшей старым деревом, девушки располагаются на ночлег. Простыни, хотя и чистые, пахнут сыростью, а в окнах свистит ветер с моря. По комнате стелется слабый свет догорающей свечи. Шерита достаёт свою дорожную сумку и уходит за ширму, чтобы переодеться; Арания слышит звяканье оружия и тихое бормотание девушки — возможно, она молится, возможно, просто ругается на тугие застёжки. Жрица бросает взгляд на свою небольшую статуэтку Азуры, которую всё это время носила при себе: серебристый силуэт богини с вытянутыми руками. Раньше она, не стесняясь, доставала её всюду и возносила молитвы. А теперь смотрит на этот предмет, не зная, куда его спрятать. С одной стороны, память, с другой — тяжесть. Она решает поместить статуэтку глубже в рюкзак, под свитки, и более её не доставать. Когда Шерита выходит из-за ширмы, то замечает оттенок сомнений на её лице. — Всё в порядке? — тихо спрашивает она. — Да… да, — отзывается Арания и чуть улыбается. Они садятся на скрипучую кровать. Шерита заботливо предлагает подушку под спину Арании, поправляет одеяло. В тишине слышны удары ветра о ставни, иногда доносятся отрывки грубоватых голосов из соседней комнаты: видимо, там выпивают или играют в кости. Сама атмосфера тесного постоялого дома будто подталкивает к откровениям — нет места, где скрыться, нет звенящей пустыни или поющих ветров, только близость. Ещё недавно Арания сомневалась, может ли она позволить себе эту близость, столь далёкую от служения Азуре, а сейчас она не может представить, чтобы всё было иначе. Лежа рядом под одним тёплым, хоть и пропахшим шкурой одеялом, Арания мысленно повторяет: «Прощай, Азура», — и не чувствует ни угрызений совести, ни священного ужаса, который представляла ранее. Скорее ощущает лёгкую грусть, будто расстаётся со старым наставником, когда время диктует им разойтись каждый по своим делам. А затем приходит ощущение свободы, ясное и вкусное, как глоток свежего воздуха после долгого погружения в воду. — Я… сегодня окончательно решила, что мне более не нужна прежняя вера, — вдруг произносит она, почти шёпотом. — Азура меня отторгла, а я… я больше не хочу терзаться иллюзиями. Я хочу жить спокойно, и не мучиться совестью. На это признание Шерита поворачивается к ней лицом, и в её взгляде не скользит ни шока, ни осуждения — лишь тихая, искренняя печаль. Может, она не до конца понимает эту дилемму, может, чувствует силу момента. Она протягивает руку и сжимает пальцы Арании в своей ладони: — Это трудный шаг. Никто не смеет отбирать у тебя желание жить. Арания кладёт голову на плечо Шериты, и их дыхание сливается в едином ритме. В этот миг ей вспоминаются те пророческие ночи, когда она ждала голоса Азуры, всякий раз опускаясь на колени. Вокруг сверкали свечи, а высота святилища казалась недосягаемой. Там было величие, но не было вот этого — не было сердечного присутствия, не было тепла, которое пронизывает тебя, как луч солнца на зябнущие руки. — Спасибо, ты была единственной, кто заступился за меня… кто принял, — еле слышно выговаривает она, сжимая руку Шериты. — Я обязательно отплачу. И… если ты пожелаешь, я… останусь с тобой, куда бы ты ни пошла. Я уже выбрала тебе принадлежать... И.. — она чуть сбивается, и ей хочется сказать больше, но в голове лишь горькие обрывки. При словах «принадлежать» сердце Арании трепещет: раньше она говорила подобные вещи лишь Богине, теперь же это слово переходит к смертной женщине. Но в этом нет ужаса, нет рабской слепоты — есть лишь ощущение лёгкости, есть желание греть и согреваться. В голове, конечно, шевелятся уколы: «А что будет дальше? Не придёт ли Азура взыскать обещанное?» Но ответ звучит молчаливой уверенностью: «Я больше не принадлежу той силе. Я сама сделала выбор». И этот выбор упоителен, как глоток сухого вина на горячих источниках, как прикосновение к обнажённой душе другого существа, по-настоящему заботящегося о тебе. Шерита слегка отстраняется, чтобы встретиться с её взглядом. Тусклый свет отражается в её глазах, и Арания видит в них волнующую тревогу. Та медленно прикасается к её щеке, большой палец легко скользит по скуле, оставляя дрожащий след тепла. — Не нужно таких слов, прошу. — Наконец произносит спутница, голос её чуть ломкий, будто она борется с эмоциями. — Просто... просто засыпай. Светильник потихоньку догорает; тени у потолка удлиняются. Где-то за окном с воем проносится порыв ветра. Шерита закрывает глаза, кажется, что она вся погружена в тихую дремоту, хотя пальцы её всё ещё переплетены с ладонью Арании. Рана уже почти не болит. И, как если бы отболевшее место ознаменовало отпущение прошлого, Арания впервые за многие годы чувствует себя сильной. Не всесильной, как при благосклонной магии Азуры, а именно обретшей уверенность в своих собственных решениях. Наутро они покидают постоялый двор. Шерита помогает жрице надеть тёплое одеяние, прилежно поправляет все повязки. Пальцы её дрожат и она не смотрит её в глаза, но ищет касания. Арания понимает, ведь её ночное признание могло и оттолкнуть, и напугать, а чувства и реакции Шериты ей еще не совсем ясны. Когда они садятся в пойманную повозку, Шерита со всей осторожностью укладывает багаж так, чтобы Арания могла удобно прислониться к тюкам. «Чтобы твои рёбра не саднило, — коротко поясняет она. — И чтобы тебе не пришлось терпеть каждую кочку». Все эти маленькие жесты оплетены тайной атмосферой: Арания отмечает, что спутница словно не позволяет себе окунуться в теплоту целиком, держа в уме некую сокровенную тень. Такое впечатление, что внутри неё борются два голоса: один велит быть нежнее, а другой стыдится своей заботы. Данмерка говорит, что им предстоит путь на восток — к горам, о которых она мельком упоминала раньше. Шерита видимо, намеренно ведёт их в обход Виндхельма: если им в город, то проще было бы взять дорогу чуть севернее, но риск очередного нападения с целью получить монеты за голову Довакина высок, а рана Арании, хоть и залечена целителем, всё равно нуждается в отдыхе. Арания не спрашивает о том, почему за спутницей идёт охота: ведь она уже привыкла доверять. Или, может, слишком вросла в это новое чувство, чтобы сомневаться в его справедливости. Так или иначе, жрица, тихо кутаясь в плащ, идёт рядом. Чем дальше они уходят от основных трактов, тем заметнее меняется погода. День стремительно меркнет, ветер усиливается, и снегопад начинается внезапно, тяжёлыми хлопьями ложась на плечи. Из боковых ущелий вырываются воющие завесы метели. Арания с трудом видит дорогу впереди, но Шерита ведёт её уверенно, не давая оступиться. Когда дорога начинает круто забирать вверх по склону, Арания бледнеет от усталости: рана ноет, и подниматься так высоко — испытание не из лёгких. Тропа петляет, мороз забирается под одежду, колет кожу. Снежная пыль хлещет в лица, и надо щуриться, чтобы разглядеть хоть что-то. Шерита помогает ей, крепко сжимая её руку: — Осталось совсем немного, — пытается перекричать вьюгу она, пока они проходят мимо покосившихся указателей, увитых инеем. — Видишь ту гору? Арания замечает: вдалеке виднеется скала — высокая, черная. На подходе к вершине дыхание замерзает, и снег летит параллельно земле, точно острые стрелы. Вскоре в поле зрения возникают факелы, разные шатры, загородки, колеи дыма от костров. Кажется, там обосновался целый лагерь. Стоит Арании сделать несколько шагов впёред, как в её сознании вырисовывается туманный силуэт, скрытый в его ночной тени. — Что это? — роняет она, чувствуя, как тяжело стало дышать. Статуя величественна, зловеща, высеченная из тёмного камня. Лицо скрыто под капюшоном, тело оплетено змеиными хвостами. Правая рука сжимает высоко поднятый над головой длинный клинок, и её фигура, в отличие от Азуры, кажется не столько демонической, сколько сугубо мучительной, изломанной и противопоставленной самой жизни. У подножия виднеются следы затёртой крови, железные оковы. У шатров снуют фигуры, и жрица различает обрывки разговоров — мрачные, полные агрессии. Шерита не останавливается, и Арания удивляется, что спутницу никто не останавливает, не задаёт вопросов. Напротив, некоторые кивком приветствуют её, как своего. И вдруг чувствует холодную догадку, пробегающую по спине, но не решается спросить напрямую, потому что верит, потому что уверена, потому что воспитана так, и может, потому что сама боится ответа. — Шерита, — лишь тихо говорит она, заикаясь от холода, — куда мы идём? Порыв ветра срывает капюшон данмерки, обнажая волосы цвета ночи, развевающиеся, словно траурные ленты. Ледяные иглы застревают в коже, а душу пронзает конечная обречённость. — Арания, — жрица видит, что взгляд Шериты пронзительно горяч, почти лихорадочно отчаян. — Всё будет хорошо. Внутри всё сжимается: она уже не может скрыть, что понимает. Но в ней нет прежней силы — она измучена ранами, усталостью, сомнениями, и, главное, она всё ещё чувствует эту непонятную, всепоглощающую привязанность к Шерите. Она не спрашивает. Она никогда не спрашивает. Смерть дышит в лицо, и странное чувство: она не находит в себе больше молитвы к своей Богине, ибо даже в этот миг не чувствует отклика Азуры. Всё опустело. Осталась только Шерита, сжимающая её ладонь так крепко, что костяшки ломит. — Арания, — неожиданно мягко говорит Шерита. И впервые за весь путь дарит ей такую тёплую, открытую, почти ликующую улыбку, что у жрицы стынет кровь. Никогда прежде Шерита не улыбалась так широко и призывно. — Арания. Идём. Ласково, будто гипнотизируя. И Арания идёт, проваливаясь во тьму с красными глазами, подчиняясь без остатка.