маримба

ангел чувствуется периодическими звуками маримбы. непонятно, экзотически, ново – и страшно, конечно. в этом аспекте, правда, аналогия не подходит. маримбы-то бояться нечего – она ничего тебе не сделает, ударит по ушам разве что, как захочешь на ней сыграть в плохом расположении духа. перепонки барабанные разорвёт там, сделай ее громче пресловутых ста децибел да задержи на подольше. просто музыкальный инструмент. тело ангела – тоже инструмент. смертельный. смерть несущий, обещающий, дарующий, объявляющий и ещё кипа слов на все буквы алфавита начинающихся. аки смотрит и зубами скрипит себе тихо, желваки вздувает на манер воздушных шаров и смотрит дальше. скрипя зубами того пуще, конечно. слушает больше тоже. тихие вздохи в районе плеча, чавканье, когда очередной пончик оказывается жестоко сожрат, сёрбанье последних капель молочного коктейля в трубочке. и голос безэмоциональный, просящий купить новую порцию. бесяще тихий. не только голос, сам ангел. но аки только и может, что дальше стирать эмаль в мелкую крошку да мину строить, углубляя морщины на своём молодом личике всё сильнее. и вот не знает, чего это – никто не жалуется же больше. никто не замечает, не слышит и не видит будто этого существа, которое и в своём вечном летаргическом сне громче всех живых. аки себе когда-то этот вопрос серьезно поставил, а ответ почему-то сейчас не помнит, хоть и точно его нашёл. ну, а зачем же помнить информацию, если она тебя идиотом в своих же глазах выставляет? вот и аки убедительной причины не нашёл. так и остался с ангельскими звуками наедине. вот странно, конечно – разошлись два часа и сорок три минуты назад, а аки и сейчас раздражается в своей квартире. заперся в толчке и аж сам со своего положения смеётся. ну абсурд же, а. смеётся неискренне, конечно. какая искренность, право слово, если взгляд застилают слёзки, штаны на ногах не спущены, как положено каждому законопослушному посетителю уборной, и сидит он на холодном полу, сопли и слюни по лицу размазывает. он бы сам посмеялся, вот уж точно идиот. ангел над ним не смеётся вот, что ни делай. аки даже стрёмно становится, когда тот ни на шутки, ни на, прости господи, мемы новомодные не реагирует никак. поднимает взгляд только и смотрит по-оленьи. чувство юмора у него атрофировано настолько же, насколько нефункциональны глазные мышцы. а то что он взгляд не отводит. щёки горячеют, аки хочет этому амёбообразному голову прострелить, а потом долго-долго сидеть и баюкать его в руках, умерев по прошествии семи с половиной минут. ангел всё равно выживет, конечно, он уверен, и его придавит трупом аки, и он опять тяжело вздохнёт, как делает всегда рядом с ним. ангел выберется из-под горы остывающих человеческих суставов и начавших разлагаться мышечных волокон и пойдет за очередным ванильным пончиком. на этом моменте своей подчёркнуто извращённой фантазии мысли аки обычно возвращаются к громкости ангельских звуков и к губам, обхватывающим трубочку милк-шейка. аки хватает пары секунд, чтобы вспомнить ещё и легко сворачиваемую шейку, худощавые ключицы и хрустящие плечи, и ещё пары минут, чтобы вытащить член из брюк. шею хочется поцеловать испытать на прочность, ключицы с плечами нежно огладить разломать со всей людям присущей жестокостью, а тонкую кожу на бедрах разорвать зубами, чтобы та обнажила тазовые кости. о, аки уверен, они у худого ангела выступают сильно. в желании ласкать ангела трогательно, нежно и со словами всякими амурными, проговариваемыми между поцелуями и подходами минета его миниатюрному партнеру он признаётся себе только на миг. в следующую секунду он неизящно изливается себе в руку. ангел бы скривился и попросил купить фисташковое мороженое в качестве моральной компенсации, имей он неудачу это созерцать. отвратная же картина, в самом деле. аки обматывается туалеткой и искренне ржёт со своей абсурдной жизни, мечтая задохнуться.