под ритм наших чувств

***

Микото с трудом открыл тяжёлую дверь, ведущую на крышу. Прохладный воздух улицы моментально зарылся в светлые волосы, взлохмачивая их и заставляя прищурить глаза. Со скрипом закрывшись, дверь заглушила музыку, доносившуюся снизу и громкие возгласы учеников. Танцевальный вечер академии Хьякки в честь окончания экзаменов был в самом разгаре. Жаль, что подобное быстро утомляло якубёгами, и поэтому, оставив Мамэ и пообещав скоро вернуться, он отправился сюда, на крышу. Благо Майдзука все понимал - и то, насколько для Сано важна была такая передышка. К тому же, танцевальный вечер перешёл в ту стадию, которую Микото ненавидел больше, пожалуй, всего остального - стадию медляков. Опять нужно будет как можно тактичнее отбиваться от толпы желающих пригласить якубёгами на танец, - плавали, знаем. Поэтому в этот раз, едва заслышав печально знакомые плавные мелодии, Микото предпочел просто капитулировать и незаметно выскользнуть из актового зала, служившего сегодня танцполом. Парень полной грудью вдохнул освежающий воздух и с упоением выдохнул. Туман в голове от громкой музыки постепенно рассеивался. Оглядев широкую площадку крыши, Сано вдруг заметил одинокую фигуру, стоящую у перил. И хотя этот кто-то стоял довольно далеко, почти у противоположного конца крыши, Микото сразу узнал Сеймея. Учитель стоял спиной к якубёгами, облокотившись на перила и положив голову на сложенные руки. Он задумался о чём-то настолько сильно, что не сразу заметил подошедшего к нему ученика. Харуаки смотрел куда-то вдаль, на огни острова внизу, и взгляд его был непривычно печальным. - Эй. - Якубёгами все же решил его окликнуть. Не то чтобы он за него переживал, вовсе нет. Ему просто... Не нравилось выражение лица Сеймея в тот момент. Вот и всё. - Почему здесь один стоишь? - А...! Сано-кун! - Сеймей как будто только что проснулся. Он быстро потёр лицо, стирая с него меланхоличное выражение - явно не хотел, чтобы Сано-кун видел его таким. - Ты чего здесь...? - Выкладывай давай. - перебил его Микото, понимая, что Харуаки вот-вот попытается сменить тему разговора. Якубёгами вздохнул и прислонился к перилам спиной. Ему слишком хорошо было знакомо это выражение лица Сеймея - было очевидно, что этого идиота снова что-то беспокоит, и опять он все держал в себе. Ну что за... Микото искоса посмотрел на Харуаки. Тот отвёл взгляд в сторону, поджав губы. - П-просто... - Учитель всё ещё мялся, пытаясь подобрать слова. - В школе я был довольно застенчивым... Да и в университете тоже... Микото молчал, давая Харуаки высказаться. Порой слова были такими тихими, что их сразу же уносил ветер, едва они касались слуха Микото. Но якубёгами слушал. О том, как одиноким Харуаки чувствовал себя на подобных вечерах; о том, как не мог даже подумать о том, чтобы пригласить кого-то на танец; о том, какой горечью отзываются в Харуаки эти воспоминания - обо всём этом Микото слушал, не перебивая. - Ну и так получилось, что я ни разу ни с кем не танцевал. - грустно улыбнувшись, подвёл итог Харуаки. - Тем более под такую музыку. Снизу доносилась смутно знакомая плавная мелодия - и хотя Микото не разбирался в подобном от слова совсем, ему показалось, что это был какой-то вальс. - Да уж. Какое-то время они стояли в тишине, думая каждый о своём. - Наверняка Сано-кун сейчас сгорает от стыда от услышанного... - с тоской подумал Харуаки, не решаясь поднять глаза на ученика. Иначе он не мог объяснить затянувшееся молчание - едва ли Сано-кун теперь вообще в ближайшее время заговорит с кем-то настолько отвратительным - разнывшимся перед своим собственным учеником, жалким и... - Сеймей. Голос Микото резко остановил поток самоуничижительных мыслей Харуаки. Учитель обернулся к якубёгами и застыл в изумлении. Микото протягивал ему руку, приглашая на танец. - Сано-кун...? - Харуаки подумал, что мог неверно истолковать этот жест, и поэтому не сразу понял, как нужно реагировать. - Да давай уже. - Микото нетерпеливо подался вперёд и сам схватил учителя за руку, притягивая к себе. - Пока ты тут сомневаешься, песня закончится. Якубёгами потянул Харуаки за собой, выводя на середину крыши - Н-но я не умею...! - запротестовал было Харуаки, но сопротивляться не стал и покорно последовал за ним. Он пока ещё не до конца понимал, что происходит - вернее, не до конца верил. - Так, ты выше, поэтому поведешь ты. Микото буднично раздавал указания, размещая их руки друг на друге: левой ладонью он крепче сжал руку Харуаки и поднял чуть выше, а правую ладонь положил на талию учителя. От неожиданного прикосновения Харуаки вздрогнул. Он вдруг понял, что начинает ужасно волноваться - явно не так он себе представлял свой первый танец. К тому же, напротив был не просто кто-то, а сам Сано-кун...! Учитель вздрогнул, представляя себе количество девушек, готовых убить кого угодно за возможность занять сейчас место Харуаки. Но Сано-кун выглядел по-прежнему невозмутимо, и Харуаки поспешил убедить себя, что в происходящем нет ничего странного и тем более смущающего. Просто учитель, просто ученик, просто вальсируют. Что тут такого? Харуаки выдохнул, прогоняя волнение. Заставив себя вспомнить, как со стороны должны выглядеть такие пары, он неуверенно положил правую руку на плечо Микото. Якубёгами одобрительно кивнул. - Ничего сложного, видишь? Теперь...

***

Шаги становились все увереннее, движения - более плавными, и вот они уже практически по-настоящему танцуют. Движения выдумываются на ходу, но Харуаки почти не спотыкается и сжимает ладонь Микото уже не так отчаянно. И пусть этот танец был полностью импровизированным - но для них двоих он был самым настоящим. Они нелепо кружатся по крыше, держа друг друга в объятиях так, словно от этого зависят их жизни. Микото держит Сеймея за талию и чувствует, как тот полностью доверяет, зная, что якубёгами ни за что не даст ему упасть. Руки у Сеймея теплые и мягкие - Микото думает о том, что трогать их также приятно, как гладить шёрстку Мамэ. Харуаки заливисто смеётся, откидывая голову назад - и Микото готов поклясться, что никогда прежде не испытывал подобного. Сердце якубёгами пропускает удар каждый раз, когда он сталкивается взглядом с сияющими карими глазами - напоминая себе о том, что под ноги смотреть тоже вообще-то нужно, он спешно отворачивается, но через несколько мгновений невольно снова поднимает глаза, словно загипнотизированный. Находясь к Харуаки почти вплотную, Микото чувствует лёгкий запах одеколона, а ещё чего-то сладкого и почти невесомого - запах Сеймея. Внутри у Микото словно клубочком сворачивается пушистый тануки. И плевать, что музыка уже давным-давно закончилась - Харуаки явно вошёл во вкус и теперь словно наверстывал свои школьные годы. Якубёгами же, хотя и всячески пытался скрыть то, как ему самому это нравилось, не мог удержаться от мягкой улыбки. Хотя Микото вынужден признать, что он не против был бы танцевать так весь остаток своей божественной жизни, Харуаки все же вносит свои коррективы в этот план. Во время очередного поворота он запинается об неловко выставленную якубёгами ногу и с глухим стуком приземляется на бетонный пол. - Сеймей! Микото ловит себя на мысли, что подобный исход был закономерен - и дело здесь было совсем не в неуклюжести Сеймея. В конце концов, Сано был богом несчастий - и поэтому падение Харуаки было практически самым безобидным из возможного. - Ты как? - Сано с нескрываемым волнением оглядывает учителя, растянувшегося на полу во весь свой немаленький рост. Харуаки лежит на спине, восстанавливает сбившееся дыхание, спрятав лицо в сгибе локтя. Вроде ничего страшного не случилось, просто оступился. Успокоившись, Микото садится рядом, поджав под себя ноги. Какое-то время они проводят в молчании, слушая приглушённый шум танцевального вечера и шелест ветра. Внезапно раздается всхлип. Один, затем второй. Внутри Микото всё холодеет, но он быстро берет себя в руки. - Что, неужели настигло осознание того, что твой первый танец забрал я? - поддразнивает Микото по привычке, но рука якубёгами уже сама тянется к взлохмаченной макушке Харуаки. Он поглаживает по волосам подрагивающего от всхлипов Сеймея, и эти движения кажутся Микото уже такими привычными и родными, что мысль об этом заставляет сердце якубёгами забиться быстрее. Да что со мной сегодня такое? - Не... Сано-кун... - сдавленно бормочет Харуаки, утирая слезы тыльной стороной ладони. - П-просто я... - М? - Микото терпеливо ждёт, пока Сеймей подберёт нужные слова, и почти с нежностью перебирает каштановые пряди. Якубёгами чувствует укол стыда, - словно сейчас он просто пользовался ситуацией. - Я так рад, Сано-кун. - наконец выдыхает Харуаки. На щеках Сеймея блестят влажные дорожки, карие глаза слегка покраснели, но он улыбается. Своей глупой, наивной, но такой красивой улыбкой. Их взгляды сталкиваются, и Микото чувствует, как почему-то начинает краснеть. Он напоследок мягким движением убирает волосы со лба Харуаки и нехотя убирает руку. Затянувшееся молчание вдруг становится неловким. - Чему ты рад? - бормочет якубёгами куда-то в сторону. Он сосредоточенно разглядывает свои ботинки так, словно ничего интереснее в жизни не видел. Почему-то Микото чувствует себя побеждённым, - и едва ли не впервые в жизни не может назвать это чувство неприятным. Вместо ответа Сеймей только хихикает. Он хитро прищуривается, поглядывая на Микото, и улыбается все так же ярко. - Спасибо тебе, Сано-кун. Микото вздрагивает, почувствовав в груди болезненный укол. Вот чёрт... Харуаки потягивается всем телом, как после хорошего сна, и раскидывает руки в стороны. - О-о-о! - Внезапно глаза Сеймея загораются, и поначалу якубёгами не может понять, почему. Проследив за взглядом учителя, он понимает, что тот смотрит на небо. - Ты посмотри, какая красота, Сано-кун! Харуаки нетерпеливо дёргает ученика за рукав, требуя лечь рядом и присоединиться к звездо-любованию. Проворчав немного для приличия ("что ты как маленький" и "что я, звёзд никогда не видел"?), Микото всё же пристраивается рядом. Слушая краем уха восторженную болтовню Сеймея о созвездиях и падающих звездах, Микото вдруг понимает, что сам он смотрит совсем не на небо. Да, звёзды в тот вечер были и вправду прекрасны. Жаль, Сано-кун не мог с этим согласиться - его взгляд был прикован к Харуаки, и - пусть даже якубёгами никогда не скажет этого вслух - для него в тот момент не было ничего прекраснее.