Одним ясным светлым днём

      Меня схватили ночью.       Ночью я отправилась на разведку в близлежащий посёлок, где засели враги. Я сама вызвалась пойти в разведку. Наша прекрасная атаманша Адаменко одобрила мою кандидатуру, хоть прежде я таким и не занималась. Я должна была разведать обстановку в посёлке, чтобы мы могли подготовиться к атаке. Наше наступление на засевших в Крыму и Таврии деникинцев шло стремительными темпами, успехи вскружили нам голову. Мы перестали во что-либо ставить наших врагов, все думали, что уже завтра мы погоним их до самой Румынии или утопим в Чёрном море. Поэтому мы стали пренебрегать многими вещами, в том числе адекватной разведкой местности. И я отправилась в разведку одна. Долго шла по лесу, пересекла небольшую речку, вышла на опушку, к окраине посёлка. Ни одного человека не было видно, всё было абсолютно тихо. Я должна была что-то заподозрить. Но я не обратила внимания на эту настораживающую тишину, которая смутила бы любого человека, у которого в башке есть хотя бы немного мозгов. Адаменко бы поняла, кто к чему, и сразу бы пошла прочь. Но нет, здесь была не она, здесь была я, Анита Сенклерюк, и мой девиз: «слабоумие и отвага»! Поэтому, желая доказать непонятно кому свою храбрость, я пошла в сторону хат. И сразу же раздался выстрел, сбивший с моей головы бескозырку. Я моментально рванула в обратную сторону, даже не поняв, где засел снайпер. Засвистели пули, врезаясь в деревья позади меня. Враги бросились в погоню. Они следовали за мной по пятам и даже не думали остановиться и дать мне хотя бы малюсенький шанс на спасение. Я отстреливалась из нагана, но у этих гадов патронов было гораздо больше. Вражья пуля угодила мне прямо в ногу, острая боль пронзила бедро, и я шлёпнулась лицом прямо в грязь. Сил бежать у меня больше не оставалось. Я сдалась на милость этим ублюдкам. Ох, лучше бы я тогда пустила себе пулю в башку!       Меня схватили и бросили в клетку. Допрашивали всю ночь. Я и сама, очевидно, не собиралась спать этой ночью, но всё равно лишение меня сна демонстрирует не лучшие качества этих ублюдков. Сначала меня били по животу. Не сильно, не хотели, чтобы я умерла раньше времени. Требовали рассказать всё, что я знаю. Ну я и выдала им своё имя. Они рассмеялись и сказали, что срать они хотели на то, как меня зовут. И продолжили бить. Переусердствовали, пока мяли мне бока, и поломали несколько рёбер. Когда они поняли, что ничего больше говорить им я не собираюсь, то стали бить по лицу. А когда и это не помогло... Тогда они принялись пытать меня по-настоящему. Били плетьми. Резали кожу. Прижигали тело калёным железом. Вырывали зубы. Засовывали иглы под ногти... Никогда в жизни мне ещё не было так больно. В один момент какой-то из ублюдков вздумал взять меня силой, но это уже было слишком, и я показала ему, чего стою: набросилась на него, порвала щёку, отгрызла палец. Он плакал, как ребёнок, пока другие оттаскивали меня. Потом пришёл офицер, узнал, что случилось, и отругал эту великовозрастную детину, мол, такой мерзостью белые господа не занимаются, поэтому не сметь обижать даму. Охренеть, премного благодарна за проявленную милость. Сделаю вид, что вы не вырвали мне ноготь минуту назад. Но знаете, мне ещё, на самом деле, даже повезло. Слышала я истории от моих соратников о том, что белобандиты творили с другими нашими товарищами, взятыми в плен... Зажать меж двух железных листов так, чтобы вдохнуть нельзя было, а потом зажарить заживо — это самое безобидное из того, на что хватило их извращённой фантазии. До того, как я сама стала жертвой подобных издевательств, я и поверить не могла, что люди способны на такое варварство в нынешнее-то время. Всё это звучит как что-то из времён Средневековья, когда над народом измывались ещё не цари, но князья. Когда опричники вырывали ноздри бунтовщикам. Сажали на кол. Четвертовали заживо. Разрывали конями. Клали живых людей под брёвна и устраивали на них пиры. Теперь я понимаю, откуда ноги растут у историй про жестокость монголо-татарских орд, которые издевались над русскими князьями, пока те шли на поклон к очередному хану сапоги целовать. Да они же с больной головы на здоровую перекладывают! И что самое примечательное: господа-белобандиты не позволяют себе подобной жестокости по отношению к пленным товарищам-красноармейцам. Потому что угрозу власти видят только в нас. Вот уж правда, ничем эти ублюдки друг от друга не отличаются. Что комиссары краснозадые, что контра буржуйская — все одинаковые угнетатели трудового народа.       Я разочаровала своих мучителей, ничего им не сказав. Потому что ничего и не знала. Да даже если бы знала, всё равно бы ничего не сказала! Ну, мне бы хотелось в это верить. Хотелось бы верить, что я бы ничего не сказала, если бы надо мной точно так же издевались, но я бы при этом что-нибудь знала. Хотелось бы верить, что под пытками я бы не выдала своих товарищей и товарищек, чтобы облегчить свою участь. Хотелось бы верить, что я бы смогла совершить Поступок...       Ублюдок с плешивой бородкой и бело-сине-красным шевроном на плече торжественно объявил мне, что казнь состоится на рассвете, и плюнул в меня. А до рассвета оставались считаные минуты...       Наконец, меня вытащили из клетки и поволокли на площадь. Солнце неприятно слепит мне глаза. На площади уже собрался народ. Судя по их внешнему виду, простые крестьяне-хлеборобы, как и я. Неужели они будут стоять и смотреть, как убивают женщину, и ничего сделать не попытаются? Да, именно так они и поступят. Более того, толпа кричит «стреляй!», пока меня ведут к стенке. Это ещё что за дела? Я ведь за вас воевала, сволочи вы неблагодарные! Мои товарищки гибли, чтобы вас от помещичьего гнёта освободить, а вы — «стреляй»?! Боже, не заставляй меня проклинать тот день, когда я вступила на путь борьбы! Я же этого не вынесу. Одно дело — когда тебя ведут на эшафот. Подумаешь, я сейчас сдохну, невелика беда. Но совсем другое — осознавать, что ты сражалась напрасно. Нет, нет, нет! Я сражалась уж точно не напрасно! Ведь я же не одна такая, ведь есть же у меня верные товарищи и товарищки, мои единомышленники, которые, как и я, вступили в армию батьки Нестора Иваныча, чтобы гнать в шею подлых паразитов, сосущих у нас кровь. Ведь нас встречали радостные лица селян, когда мы освобождали их от захватчиков, под каким бы флагом те ни выступали. Ведь они ликовали, когда мы вешали попов и помещиков, расстреливали чекистов, рубили головы петлюровцам и гетманским гайдамакам. А теперь они точно так же ликуют, когда я стою у стенки. А может, плевать этим засранцам, какой власти служить и чьей смерти радоваться? За копейку готовы сменить прапор. Чёрт их знает.       Вахмистр, который будет командовать расстрелом, вырядился по этому поводу — весь из себя при параде, в мундире с погонами да орденами. На его сальном свинячьем рыле пенсне, от которого зайчиком отражается солнце мне прямо в глаза. Я знала, на что шла. Знала, что со мной будет, когда ступала на путь борьбы, и знала, чем всё это кончится. Я была готова принести себя в жертву, была готова отдать свою душу борьбе без остатка. Я знала, что меня ждут пытки и смерть. Но от этого знания совсем не легче. Одно дело — давать революционные клятвы, будучи молодой наивной девчонкой. Тогда все угрозы казались мне такими призрачными и такими далёкими. Тогда мне казалось, что я горы свернуть могу. Совсем же другое дело — стоять здесь и сейчас... Сейчас меня пришлёпнут, как бандитку какую-то. А ведь бандиты — это наоборот, те, кто собираются меня сейчас убить. Эх, как же не хочется умирать! Как же хочется пожить ещё немного... Колени дрожат от страха. Сердце бешено колотится. Пот стекает по лицу — тоже от страха, а не от жары. Мерзкое, липкое чувство царапает меня изнутри своими когтями, ворошит органы, упирается мне в лёгкие и мешает дышать. Только стоя у стенки я в полной мере осознала, насколько я смертна.       Ладно уж. Никуда мне отсюда не деться. Перед смертью не надышишься, как говорится, так что пусть я её хотя бы встречу достойно. Закончим с этим побыстрее да разойдёмся. «Целься!» — скомандовал вахмистр. Юнец в полевой форме вскинул берданку. Эта форма висит на нём, как мешок на пугале. Поди стащил с подохшего старшего товарища, соратника, или как вы друг друга называете. Совсем дела у вас плохи, раз формы на всех не хватает, да? Стреляй уже давай. Я зла на тебя не держу. Ты всего лишь наивный дурачок, поверивший в бредни агитаторов, или вообще насильно призванный. Таких, как ты, миллионы по всей стране. Обманутые буржуями и комиссарами. Несчастные жертвы этой войны. Сегодня сдохну я, завтра — ты. Так что давай... Нет, постойте! Что это я вижу? Вдали, выглянув из-за горизонта, скачут по дороге молодцы на лошадях, поднимая в воздух облака пыли, а над ними реет флаг чернее ночи! Свои! Это же свои! И наша атаманша Уилла Адаменко, на белом коне, в шитом гусарском мундире и папахе, тоже с ними! Товарищи пришли спасти меня! Счастье-то какое! Слава те господи, я буду жить!       — Огонь!       Хрен там. Размечталась.       Звука выстрела я не услышала, но почувствовала, как жгучая боль пронзила моё сердце. Силы как-то неожиданно покинули моё тело, ноги меня больше не держали. Я рухнула наземь. Почувствовала, как моя спина намокает от крови. А потом раздался ещё один выстрел. Его уже я расслышала. Это хлопцу, что казнил меня, точно так же прострелили грудь, и он тоже свалился на землю. Началась резня. Засвистели пули. Люди в панике забегали. Из-под лошадиных копыт летела грязь. Кто-то из наших снёс шашкой вахмистру голову. Она красиво взлетела в воздух и приземлилась на зелёную траву, пачкая ту своею кровью. Пенсне треснуло и раскололось пополам. На отрубленной башке возникло забавное выраженьице лица: вахмистр, глядя своими выпученными глазами на меня, беспомощно открывал рот, будто рыба, выброшенная на сушу. А через секунду нелепая физиономия застыла на отсечённой башне и больше не двигалась.        Товарищи мои, перестреляв всех белобандитских ублюдков, принялись нагайками сечь разбегающуюся толпу. И зачем же это всё? Приказ ведь уже приведён в исполнение. Убив гадов, меня вы не спасёте. Ну хоть отомстите зато, это да. Месть — дело всегда хорошее. Ах, если бы вы пришли хотя бы на несколько секунд пораньше...       — Анька, нет! Анька-а-а!!! — завопила моя дорогая товарищка Уилла, падая предо мной на колени. — Сволочи! Аньку убили! Уроды! Гады, падлы и садисты! Мра-а-ази!!!       Чувствую себя предательницей. Мои товарищи остаются тут, в бренном мире, дальше биться с угнетателями. А я бросаю их одних. Лежу и подыхаю. Поступаю, как последняя трусиха. А ведь мы сражались плечом к плечу. Я клялась Уилле, что не оставлю её одну, что буду с ней и в радости, и в горе. Ах, Уиллочка... Прости, что не сдерживаю своего обещания и оставляю тебя одну. Надеюсь, товарищки о тебе позаботятся. Надеюсь, ты меня не забудешь. Я вот тебя не забуду. Не забуду твой заразительный хриплый смех. Не забуду твои чёрные очи. Не забуду твои прекрасные тёмные волосы. Не забуду твои ямочки на щеках, которые появлялись, когда ты одаривала мир своей улыбкой. Буду держать это всё в голове, пока ещё не ушла на тот свет. В голове проносятся мгновения из моей никчёмной жизни, которую ты скрасила своим присутствием. Их я тоже не забуду. Не забуду шрам от финки на твоей веснушчатой скуле. Помнишь, как ты его получила? Мы в екатеринославском кабаке наткнулись на господ из высшего общества. Надавали по щам ихнему блахародию, экспроприировали их деньги и драгоценности, да зарубили буржуазную сволочь. А потом пришла поддатая матросня и попыталась отжать у нас честно награбленное! Полоснули тебя по лицу, но мы потом и им надавали тумаков. А помнишь, как мы мудаков из продотряда разыграли? Я держала поводья лошади, а ты, вся такая из себя прекрасная, в белом платье, на лице румяна, на голове венок из цветов, который я сплела, лежишь в телеге на сене. Подошли к нам краснопузые идиоты, взгляды у них похотливые, с губы слюна стекает, уже представляют, что будут с тобой делать... А ты как достанешь из-под платья пару маузеров да перестреляешь собак красных! Вот же умора была!       Да-а, весело нам вдвоём было. Утопить в крови — вот высшая забава. Интересно, что меня ждёт после смерти? Сейчас я это и узнаю. Но явно не рай ведь, верно? Я ведь людей убивала. Как умудрилась столько народу перебить — диву даюсь! Нехорошо, конечно, жизни людские губить. Но ведь это война — тут либо ты, либо тебя. И, не буду лукавить, по этим подонкам я слёз не пускала. Всё это были враги революции, враги трудового народа, наши поработители. Никого в бою не жаль мне, ни о ком я не грущу. Ад меня ждёт, наверное. Чёрт возьми, какой ещё ад?! Я ведь даже в бога не верю! О да, я безбожница, каких ещё поискать надо. Я церкви сжигала. Я вешала мерзких паразитов в рясах за их толстые шеи. Я такие матерные и похабные стишки про бога и херувимов сочиняла, что если бы их Иисус услышал, то со скалы бы сиганул! Если бог есть, то по головке он меня уж точно не погладит. Ну и не надо. Шиш этому злобному мудаку!       Какими проклятиями дальше сыпала Уилла, я уже не слышала. Нарастающий звон в ушах заглушил все звуки. Глаза застлала тёмная пелена, на фоне которой появлялись и исчезали разноцветные звёздочки. Неожиданно я ощутила такое спокойствие... Такое блаженство... Ах, как же это приятно. Меня, кажется, когда-то что-то беспокоило? Я уже и не помню об этом. Не имеет значения всё, что было раньше. Я как будто во сне. Тело стало невесомым. По нему разливается приятное тепло. Верно, это и есть смерть? Вечный счастливый сон. Тогда я не хочу просыпаться как можно дольше. Но всё это сменилось ярким белым светом. Ангел растворил передо мною дверцу...

***

Пускай схоронят нас сейчас,

Но наша суть не канет в Лету,

Она воспрянет в нужный час

И победит. Я верю в это!