One cigarette for two

             

***

      Этот район был дырой. Не просто бедным кварталом, а настоящей крысиной норой, куда стекались те, кому не было места в нормальной жизни. Здесь не было симпатичных кафешек и детских площадок с яркими горками. Всё, что можно было увидеть, серые многоэтажки с ободранными стенами, исписанными похабными граффити, заколоченные окна в заброшенных домах и бесконечные лужи, в которых отражались тусклые фонари.       Днём эти улицы казались чуть живее — старухи с пустыми глазами сидели у подъездов, разглядывая прохожих, из ларьков разливалось затхлое пивное амбре, подростки гоняли по дворам мятые мячи, матерясь на каждом шагу. Но ночью район показывал своё истинное лицо.       С наступлением темноты по переулкам растекались тени — наркоманы, шарящиеся в поисках дозы, алкаши, громко выясняющие отношения, да мелкие гопники, которые жили одним правилом: если видишь кого-то слабее себя — обери его. Кто-то ругался, кто-то кому-то угрожал, где-то вдалеке лаяли тощие собаки. Время от времени воздух прорезал визг тормозов и тяжёлый звук удара — значит, кто-то опять выбежал на дорогу, не рассчитывая, что водитель станет жать на тормоз. Здесь никогда не было по-настоящему тихо. Даже ночью тёмные окна домов словно наблюдали за каждым шагом, словно запоминая, кто прошёл и куда свернул. И если ты жил здесь достаточно долго, ты учился не останавливаться без причины, не задерживать взгляд, не открывать рот просто так. Юнги это знал. Он вырос в этом районе, впитал его запахи, привык к его звукам. Он знал, кого стоит опасаться, а кто просто громко лает. Знал, какие дворы лучше обходить, а в каких можно затеряться. Но, черт возьми, даже он иногда мечтал выбраться отсюда. Хотя бы на время. Воздух здесь всегда пах тухлятиной — смесью перегара, сырости и чьей-то ссаной судьбы. Асфальт давно облез, впитывая в себя окурки и сломанные жизни. Здесь не задавали вопросов и не ждали ответов — либо ты свой, либо твой кошелёк уже в чужих руках. Хоть жильё здесь и стоит копейки.Стены часто покрыты трещинами и пятнами от сырости, потолки обвисают, и местами отваливается штукатурка. В углах виднеются следы плесени, а в воздухе стоит затхлый запах. Освещение тусклое, свет из лампочек едва пробивает тьму, создавая ощущение, что это место давно забыто. Полы из дешёвых материалов — паркет давно скрипит, а линолеум местами порван или соскоблен. Мебель либо старая и ломается, либо её вообще нет, кроме минимального набора — старая кровать с ободранным покрывалом, стол, несколько стульев, на которых, кажется, кто-то когда-то сидел, и шкаф, который еле стоит. Кухня представляет собой маленькое, тесное помещение с облезлыми шкафами, на которых видны пятна от жира, а раковина часто забита и плохо пахнет. В ванной вечно грязные плитки, вода из крана течёт с шумом, а в унитазе иногда нет воды. По всей квартире — следы, которые оставила жизнь: непочищенные окна, царапины на дверях, старые ковры, где когда-то жили тараканы. В углах часто можно увидеть паутину или следы мышей. Несмотря на все неудобства и ужасы, жильё вроде бы "своё" — дешевое, но хоть какое-то укрытие от мира.   Живя в таком захолустье, культурным человеком точно не станешь. Пройдя мимо, девятилетние дети могут обосрать твою мать с ног до головы — родители воспитанием заниматься точно не будут, их уже давно воспитала улица. Пока взрослые пытаются прокормить семью, работая на двух или трёх работах, им не до детей. Большинство матерей работают проститутками, чтобы их дети были накормлены и одеты. В этом районе за такое судить никто не будет — все выживают как могут, и каким способом, никого не интересует.      Пока другие дети усердно учились, строя своё будущее и стараясь освоить материал, Юнги с утра до ночи торчал в продуктовом магазине, зарабатывая деньги на пиво и сигареты. Иногда он брал ночную смену, лишь бы не быть дома и не слышать ссоры родителей. Отношения в семье были натянутыми. Каждый день мать напоминала ему, что он очередной кусок дерьма, от которого нет никакой пользы. Каждый раз она задавала себе один и тот же вопрос: «Зачем я тебя рожала?» Юнги уже не реагировал на эти слова — он не был пятилетним ребёнком, который будет в слезах просить прощения и винить себя за все свои детские проступки.  Такие как покупка чупа-чупса на последние деньги, зная, что мать отлупит ремнём.Он давно понял, что для матери он как бы и не существует.   Отец никогда не интересовался ни женой, ни сыном. С самого детства Юнги видел где тот, как проклятый, таскал копейки домой, но не находил времени или желания заботиться о семье. Вся его жизнь сводилась к тяжёлой, бесконечной работе, и он не считал нужным проявлять внимание к сыну. Юнги видел его лишь ночью, когда тот, измотанный и совершенно обессиленный, приходил с работы и сразу ложился спать, не произнося ни слова, как будто вообще не замечал окружающих.Юнги это никак не задевало, внимание родителей, ему давно уже не нужно. Мать, в свою очередь, по воскресеньям ходила в церковь, молясь за лучшее будущее и большие деньги, надеясь, что однажды её жизнь изменится.Но даже в церкви её молитвы были скорее обречёнными, чем искренними — она знала, что на её работу и усилия никто не обращает внимания, и лишь молитвы стали её последним утешением, последней надеждой на что-то большее.    Юнги верил в Бога, но не в том смысле, чтобы молиться каждое воскресенье или просить прощения за свои грехи. Он просто знал, что Он есть, и всё. Как ещё можно было объяснить такую несправедливость в жизни? Видимо, Бог сам решал, кому быть успешным, а кому — жить в бедности и безнадёге. Некоторые люди, казалось, были избраны, словно Бог ставил их в приоритет, а других просто ненавидел и плюнул им в спину. Юнги не знал, как ещё можно объяснить свою жизнь. Он не мог винить ни родителей, ни свою семью, ни систему — оставался только Бог. Для него это было единственным логичным объяснением всего, что происходило вокруг.     Юнги был светловолосым, худым парнем с карими глазами, в которых сквозила усталость и разочарование. Его лицо было бледным и потёртым, как сама жизнь, а карие глаза казались тусклыми от бесконечных проблем и безысходности. Волосы, словно давно не видели расчёски, торчали в разные стороны, а на шее болталась старая цепочка, потерявшая весь свой блеск. Его одежда, когда-то новая, теперь была изношена до дыр. Куртка с облезлыми рукавами, джинсы с изрезанными коленями и обтёртыми швами, а обувь — ещё более потрёпанная, с порванными подошвами и грязными следами на подошвах. Юнги идеально вписывался в этот район, словно был его неотъемлемой частью. Здесь, среди облезлых домов, заброшенных дворов и грязных улиц, его образ был привычным. Каждый угол, каждое пятно на его одежде напоминало о том, что он давно стал частью этого бездушного места. Вокруг него — гопники, мусор, окурки, разрушенные лестницы и унылые панельные дома. Его походка, как у местных — безнадежная и уставшая, как будто он тоже давно смирился с тем, что жизнь не предложит ничего лучшего. С каждым шагом он казался ещё более чужим для этого мира, но одновременно он был частью этой грязной рутины, которая не даёт надежды ни на что.

***

В 10 классе у Юнги была девушка. По имени Сонми. Она была из приличной семьи, ухоженная, красивая, и её голос был таким приятным, что Юнги готов был кончить на месте, когда её слышал. На самом деле, он до сих пор не мог понять, как такая девушка могла обратить на него внимание. В то время Юнги славился тем, что за школой «набивал морду» каждому второму, угрожая, что если кто-то узнает, кто именно это сделал, тот останется без языка. Люди действительно боялись, так что о его «подвигах» никто не решался рассказать директору. Но слухи быстро разлетелись по школе: «Юнги — с опасного района, к нему лучше не подходить». Однажды знакомство с той девушкой началось довольно неожиданно. Пока Юнги спокойно курил сигарету за школой, несколько парней решили «потревожить» её. Пройти мимо Юнги, конечно, не мог. Он подскочил к ним и, не говоря ни слова, быстро решил «проблему». Видимо, девушка почувствовала в нём защиту, и с этого момента она начала приносить ему еду на каждой перемене. При этом одноклассницы шептались, что вот-вот Юнги и ей морду начистит, считая его абсолютно безжалостным и злым. Но она никого не слушала.Юнги нравилось проводить с ней время, и особенно ему нравилось каждый день провожать её до дома. Он чувствовал, как сердце учащается, когда она, смеясь, поцеловала его в щеку на прощание. Эти поцелуи были для него как маленькие, но важные моменты уединения, в которых не было места его репутации или жестокости, а только она — и он. Со временем отношения с девушкой начали меняться. Её успешные родители были против их общения, считая его слишком опасным и неперспективным. Постоянные гулянки, драки и его репутация не устраивали их, и они настоятельно рекомендовали ей прекратить эти отношения. Она начала всё больше переживать из-за этого, а её внутренний конфликт становился невыносимым. Они разошлись. Она продолжала свою жизнь, пытаясь вернуть мир в голову, а Юнги, не говоря ни слова, ушёл в свою, привычную, одинокую реальность. После того дня,прошло 3 года.                                       

***

Каждый день, уже ближе к часу ночи, после работы, Юнги садится на скамейку возле дома, вставив наушники в уши и включив музыку. В руках — бутылка пива. Он молча открывает её, ощущая холодный металл, и делает первый глоток, чувствуя, как пиво медленно скатывается по горлу, наполняя живот лёгким чувством расслабления. Юнги достал сигарету, не спеша. Пальцы замерли на мгновение, когда он провёл по бумаге пачки, привычно вытаскивая одну. Все эти движения стали для него неотъемлемой частью вечера. Он взял её в губы, не обращая внимания на скрип трещащих зубов. Обычный жест — как всегда. Зажигалку он достал одной рукой, огонь вспыхнул и сразу потух.Юнги поднес огонь к кончику сигареты и, не спеша, втянул в себя дым. Вдыхая, он почувствовал, как он разливается по груди, как успокаивает, хоть ненадолго, тот шум, что всегда в голове. Он выдохнул, и дым, медленно поднимавшийся вверх, растворился в воздухе, оставив после себя едва заметную горечь. Он снова затянулся, не думая ни о чём. Всё вокруг было такое же серое, как и эта сигарета. Вдох — и хоть на секунду, но становилось легче. Это была его ежедневная рутина, его способ выжить и не сойти с ума. С каждым глотком пива и каждым вдохом сигареты, с каждым уставшим взглядом в пустоту ночных улиц, Юнги как бы вновь соединялся с этим миром. Это не приносило счастья, но позволяло удерживать его на грани. Он знал, что завтра всё начнётся снова, но сейчас, в этот момент, когда всё вокруг замедлялось, он мог хоть немного забыться и погрузиться в свои мысли.    Рядом с Юнги сел какой-то парень. Он что-то произнес, но его слова стали неразборчивыми. Юнги, вынув наушники и обернувшись, увидел, темноволосого парня,с растрепанными, почти беспорядочно торчащими прядями чёрных волос, которые идеально дополняли его небрежный вид. Его лицо было мягким, с чуть заметными, но выразительными чертами, а большие губы придавали ему ещё больше уязвимости, несмотря на попытки казаться жёстким.       Парень был худым, чуть ниже Юнги, но тоже с теми же признаками уличной жизни: его одежда была такой же растрёпанной и изношенной, как и у всех местных. Он носил старую футболку, из которой виднелись потертые швы, и куртку, которую давно уже не чистили от грязных пятен. Джинсы, обтянутые по ногам, были вытёрты до дыр. Его обувь была такой же потрёпанной, как и его жизнь, но всё ещё достаточно крепкой, чтобы выдерживать тяжёлые шаги по разбитым тротуарам.       Он был такой же частью района, как и Юнги — измотанный, уставший, но всё ещё с каким-то остаточным чувством достоинства. И хоть парень походил на очередного мальчишку с района, его мягкие черты делали его немного иным среди всех этих обломков и грязи. Тщательно рассмотрев его, тот снова спросил: — Сигарета есть? Юнги покачал головой и ответил: — Нет, последнюю докуриваю. Парень нахмурился и, не сдаваясь, спросил: — Поделиться не хочешь? Юнги, с лёгким сарказмом и выдыхая дым, ответил: — А что мне за это будет? Парень, не морщась, сказал: — Не отпизжу тебя.       Забрав сигарету из рук Юнги, парень затянулся и с облегчением выдохнул, будто это всё, что ему было нужно на данный момент.Юнги даже не удивился действиям парня, как будто всё было заранее предсказано. Он молча забрал свою сигарету, сделал глубокий затяг и, лениво оглядев его, сказал: — Не видел тебя раньше, не местный, значит? Парень немного подался вперёд, усмехнувшись: — Недавно переехал, так сказать, из одной дыры в другую. Юнги,усмехнулся и, выдыхая дым, протянул сигарету парню. Тот затянулся и, взглянув на Юнги, спросил: — А ты тут типа главный? Мне теперь нужно бояться? Юнги молча пожал плечами, снова затянувшись сигаретой. — В этом сраном районе лучше лишний раз не рыпаться, физиономию начистят и без трусов оставят, если драться не умеешь. Парень, прищурив глаза, усмехнулся: — Ты что, думаешь, я на неженку похож? Юнги осмотрел его лицо с лёгким презрением, не торопясь с ответом. — Ты своё лицо видел? — сказал он, чуть наклонив голову. — Такое ощущение, что ты балетом занимаешься и в салон красоты каждый день ходишь. Тебе, наверное, надо в другом районе гулять, где тебе с такими рожами, как твоя, «красиво» везде. Здесь на таких, как ты, сразу напишут в «черный список». Считай ты уже труп,переезжай,пока не поздно.       Парень встал со скамейки, затушил окурок и, сверкая злобным взглядом, посмотрел на Юнги. — Ты, я смотрю, совсем ахуел. Знаю я такие места, за себя постою, не переживай. Адиос, придурок. И отдельный поклон за сигарету.       С этими словами он развернулся и ушёл, даже не обернувшись. Тень его фигуры вскоре растворилась в темноте, где не было ни одного горящего фонаря. Лишь тишина осталась, будто всё это было лишь мимолётным сном.