Come Along (Идём со мной)

Под ногами уютная петляющая тропка, не протоптанная людьми, коих тут не так уж и много, нет, такие пути будто прокладывал ветер. Тёплый солнечный свет проникает прямыми лучами через просветы меж зелёными юными кудрями листвы. Стволы деревьев одинаково молоды и прекрасны. Птицы, невидимые отсюда, плетут свою переливчатую мелодию. Адам уже знает, что будет дальше. Знает, но всё равно делает шаг вперёд одновременно с первой нотой флейты, зовущей вперёд. Музыка постепенно нарастает, подстёгивая, потарапливая. Что-то в глубине сада потрескивает слишком ритмично, будто бы отстукивая марш. За птичьими трелями слышатся трубы, но как только попытаешься поймать, схватить этот звук, он тут же растворяется. Только глуховатые звуки флейты тянутся непрерывной нитью, лишь иногда почти полностью скрывающейся на другими шумами поющего Эдема. Вот и поляна. Посередине покрытый мхом и наверняка нагревшийся на солнце валун. Странная, тревожащая, будоражащая до зуда на коже симфония наращивает обороты, вот-вот должна загреметь, кажется, но стоит босой пятке ступить на нежную траву поляны, она моментально замолкает. Нежный голос звучит, переплетаясь с флейтой, что совершенно немыслимо — оба этих звука принадлежат одному, сидящему на камне. — Давай же, идём со мной! — Посидим на старом бревне... В мгновение ока тёплый и светлый шершавый булыжник сменяется тёмным, сырым и грязным деревом, совершенно не подходящим к яркому пейзажу. — Споём песню минувших дней. Грязь сырой деревяшки не липнет к белоснежной, слепящей одежде. Поющий поднимается, протягивает руку. Так нестерпимо манит... — Теперь сорвись с места, беги, не унывай! — Уходи, прямо сейчас, веселись, Ведь совсем скоро придёт конец! Адам делает шаг, протягивает руку навстречу, жаждая схватить протянутые пальцы. Почему вдруг это дурацкое бревно оказалось так далеко? Густая тень начинает выползать из-под поваленного дерева, расстилаясь, но никто не замечает. Эта протянутая рука нужна ему, он задохнётся, он потеряет всё, если сейчас же не схватится за эту соломинку!! Звуки, которые, казалось, затихли совсем, нарастают, окутывая вместе с тенью, до заветных пальцев совсем немного... — Не давай мгновеньям пролетать мимо, исчезать у тебя на глазах! Маршируй со мной, пойдём же... Чуть-чуть, ещё сантиметр!!! — Лишь пообещай не спрашивать, зачем!... Вот-вот схватит, остался миг!.. Легко, словно птица, словно солнечный зайчик, ослепительная фигура спрыгивает с тёмного дерева и так же быстро и неуловимо бежит вперёд, вновь отдаляясь. Адам срывается на бег, пытаясь поспевать. Травинки словно впиваются в ноги, не давая догнать ангела впереди, беззаботно хохочущего, сжимающего пальцами флейту, то и дело скрывающегося за тем или иным деревом, заставляя сердце замереть в напуганном ожидании: «он исчез». Сад гудит, путая мысли, мелькая яркими пятнами. Всё лезет под ноги, заставляя спотыкаться, а голос дразнит будто сразу отовсюду: — Пойдём, пойдём, пойдём, пойдём, пойдём же со мной! Убежим от мирской суеты! Бежать. Не останавливаться. Догнать. Не упустить из виду. Вновь скрылся!!! Пропал!!! Исчез! Он пытается окликнуть убегающего, но получается только дышать, пытаясь не утонуть в этой тошнотворной карусели красок, звуков. Не потерять. — Убежим в мир, свободный от зависти, гнева и скуки. Голос продолжает издеваться, дразнить. Уже из-за следующего дерева, кажется, совсем близкого, выглядывает улыбка: — Мы будем танцевать и петь до заката... Перевозбуждённое сознание шалит или строки теперь пропевает дуэт? Думать некогда. Теперь уже вон там на повороте, он стоит, наконец-то ждёт! — И пировать с брошенными. Кто-то свесился с ветки над самым левым ухом, светлые пряди щекочут раскрасневшуюся щёку. Адам, уже задыхающийся от бега, резко поворачивается, не понимая, как он оказался так близко, но там она. Такая же светлая, сияющая. Нагая. Лукавые глаза блестят совсем близко, слишком близко: — Мы будем спать, пока не придёт рассвет... Он отшатывается, и вот она уже подбегает к тому, кто ждёт, как оказалось, вовсе не своего преследователя, а её на повороте. — И нас не разбудят птичьи песни! Гремящая какофония звуков затихает, продолжая глухо прорываться из-под земли. Адам упирается руками в колени, не отрывая взгляда от двоих, стоящих в паре десятков шагов, сплетя пальцы и голоса: — Мы будем здесь, когда мир замедлит свой ход... Ноги невыносимо тяжёлые, но он пытается добраться до них. Из-за деревьев, обступивших всех троих неожиданно плотно, наступает тень. Неожиданно оказалось, что день клонится к закату. — И лучи солнца погаснут, Отсчитывая время, словно маятники. Из-за их спин появляется третья, вплетая и свой голос. Лица каждого словно размыто, когда Адам пытается посмотреть прямо. Он может видеть лишь фрагменты — глаза, пристально глядящие на него, губы, складывающие слова: — И ткань начнёт истлевать. Как он не пытался, уловить смысл их речь не получалось. Хотелось просто догнать, схватить, удержать. Почему все знали, что делать, почему не могли дождаться, объяснить? Почему вынуждали надрывать лёгкие и доводить конечности до дрожи? Движение слева и справа. Выходят дети. Мальчики и девочки, такие же светлые пятна, они не замечали Адама, спешили к троим, стоящим впереди и будто бы выносящим ему приговор. Они поют уже все разом, словно какой-то странный и неправильный хор: — Не существует убитого времени или времени, потраченного впустую. Они все вместе. Стоят, держатся за руки. Все, кроме него. Адам пытается выкрикнуть их имена, но ничего не выходит. Они начинают отдаляться вновь, и бешеная гонка вот-вот возобновится, но сил нет. Медленно, из последних сил Адам идёт к ним. Но они всё дальше. Более того, под ними словно медленно вырастает холм. Они взирают на него, оставшегося у подножья и карабкающегося вверх, цепляющегося за коряги и камни, с высоты, и отсчитывают пугающе и неизбежно: — Так что раз — за яркое небо. Два — за приют для самых грязных свиней. Три — за новый день!..  Осознание стегнуло похуже хлыста. Прямо сейчас они исчезнут и оставят его одного. Нет, у Адама не открылось второе дыхание, но он сам не заметил, как оказался наверху и помчался вперёд, захлёбываясь воздухом, доводя себя до изнеможения, обливаясь холодными солёными ручьями пота и... Слёз? Отчаянье накрывало тяжёлыми волнами, выбивало почву из-под ног. А они... Все они весело шли, держась за руки, и над ними парил ангел, словно сотканный из самого света. Взмахивал тремя парами белоснежных крыльев и звал вперёд: — Идём, идём, идём, идём, идём же со мной! Убежим от мирской суеты! — Уйдём в мир, в котором не существует ни зависти, ни гнева, ни скуки. Хотелось кричать, упасть и зарыться в землю, остаться лежать в ней навсегда. Но при этом он продолжал бежать. — Будем петь и танцевать до заката и пировать с брошенными. Они бросали его. И отнюдь не собирались с ним пировать. — Уснём до прихода рассвета и проснёмся от птичьих трелей! Очередная ветка хлестнула по лицу, заставив прикрыть глаза. Всего на мгновение, но они уже куда-то исчезли. Паника. Новый рывок вперёд. Фух. Они просто спустились с очередного холма. Как успели так быстро? Откуда в Эдеме столько этих чёртовых холмов? Но что это там?... Что-то темнеет сгустком мглы. Пещера? Нет. Нет-нет-нет. Почему они идут туда?! Они сгинут!!! Адам бессильно замирает на вершине холма, выкрикивая их имена, моля остановиться. Но они медленной вереницей, по одному скрываются в голодной ненасытной тьме. Лишь шестикрылый ангел продолжает свою песню. Тихо, но звуки его голоса разлетаются по всему саду, достигая и ушей задыхающегося на холме первого человека. — Идём со мной, поймаем дикого зверя. Детей по одному проглатывает зев пещеры. — Обнимемся с нерешительным скелетом. — Разделим нашу трапезу с друзьями. — Как только наедимся — мгновенно исчезнем. — И появимся на много лун западнее. Будем счастливы! Она не поёт. С печальным видом провожает каждого во мглу. Такая родная... И такая уставшая. Почему он раньше не замечал этих синяков под глазами? Того, как сильно она похудела. Куда-то пропал блеск её волос и глаз. Когда она последний раз улыбалась? — Наше приключение никогда не закончится! Сияющий приближается к Еве. Дружески, утешающе поглаживает по плечу. Тем временем вторая женская фигура тоже приобнимает её. Заметно выше, статнее, ухоженнее, счастливее, она выглядит очень величественно. Мелодичный голос подхватывает песню: — Закрой уши от песни сирен. Кажется, её лицо и насмешливые слова обращены к Адаму, так жалко распластавшемуся на земле. — Стяни свои руки и ноги ремнями. Но вот она вновь обращается к словно бы выжатой девушке, пробегается руками по спутанным каштановым волосам, так похожим на Адамовы. Её голос нежнеет, и первый человек ненавидит каждый звук. Пускай бы она дальше насмехалась над ним. Только бы не сочувствие. Не поддержка. Он должен был давать всё это ей. — Вслушайся повнимательнее, и ты больше никогда не ошибёшься! Все детские фигурки уже давно скрылись в пещере, на свету остаются только трое. Их руки нежно поглаживают её, утешают, обволакивают, защищая от всего, словно они — старшие брат с сестрой, оберегающие младшую. Оберегающие от него, от Адама. — Плыви вместе с безмолвной песней и после отправься с нами туда, где встречаются два конца! Она опускает голову и медленно идёт во тьму. Адам кричит, но не слышит собственного голоса. Он пытается подняться, вновь бежать, переломать себе все кости, но скатиться с этого холма, будь он проклят, и удержать её. Светловолосая уходит следом. Вновь, как в самом начале этого кошмара, они вдвоём с ангелом. И он, улыбаясь, вновь зовёт: — Бежим, бежим, бежим, бежим, бежим с нами! Убежим от мирской суеты. Шаг назад. Тьма окутала крылья. Слёзы бессилия стекают по щекам Адама. Он просто смотрит за тем, как последний кусочек его мира скрывается во мраке, зная, что всё разрушено. — В мир, где ты не найдёшь ни зависти, ни злобы, ни скуки. Ещё шаг. Руки и ноги окутывают мягкие щупальца. — Мы будем танцевать и петь до самого рассвета. Ещё. Остались одни лишь глаза, такие светлые и мягкие, да нелепые красные кругляши щёк. — И проснёмся от птичьих песен. Перед тем, как совсем исчезнуть, зрачки полыхнули алыми угольками. Адам утыкается лбом в землю, позволяя слезам капать, капать и капать... • • • Просыпается он, окружённый смятыми простынями и тяжёлыми мыслями. Этот сон преследовал его многие годы. Сон и осознание того, что, быть может, если бы он мог, он хотел бы убежать с ними. Что если правда хотел, просто что-то ему помешало? Именно поэтому ему не место здесь, в Раю. Но и смелости, сил для того, чтобы убежать, он не смог найти, поэтому ему не место и там, рядом с ними. Тогда где его место?