ЭЙО

      Южная Родезия, 1893 год       Мы — Мтвакази. Блёклые люди, вторгшиеся в наши земли, не пытались произносить истинное имя нашего народа, как и не удосуживались чтить многовековые традиции. Они просто выплёвывали в нашу сторону: «негры банту».       Тем летом устье рек Саньяти и Лимпопо пересохло. Земля скорбела вместе с её детьми. Той осенью бесконечные дожди заливали одинокие равнины. Небо плакало вместе с его людьми. В тот год мы думали, что Мвари отвернулся от нас, своих сыновей и дочерей Амандебеле.       В своём племени я с детства считался особенным, потому что мог говорить с духом королевы Мутвы, нашей первой матриарх абатва и народа сан, воспетой имбонгами. Вождь объяснял это тем, что я являлся её потомком, избранным — говорящим с духами — будущим шаманом. Ко мне всегда относились с почтением и старались оберегать от всех невзгод. Я был единственным, кто знал язык блёклых колонизаторов. Несколько лет с нами жил один из них, найденный искалеченным в землях саванны, излеченный целителями и отказавшийся покидать наш народ. Он учил меня своему языку, пока хворь не забрала его душу.       В то раннее ноябрьское утро мужчины племени, вооружённые ассегаями и винтовками, вышли на лесную прогалину и атаковали блёклых воинов, вторгшихся в наши земли. Сначала казалось, что Мвари снова обратил свой лик на наш народ. Но внезапно страшный, неизвестный доселе звук раздался в рассветном тумане. Словно одновременно выстрелили сотни винтовок. Темнокожие воины, потомки гордых зулусов, раненые и мёртвые, падали на родную землю, орошая её кровью народа Амандебеле.       Выжившие и ещё способные держаться на ногах в ужасе с криками: «Зигвагваги!» пытались покинуть место сражения. Безрезультатно. Позже я узнал, что это были первые пулемёты Максим, срезавшие местных воинов, как траву. Самое кровожадное изобретение британцев конца девятнадцатого века, названное «адским косильщиком».       Тогда я ослушался вождя, украдкой следуя за воинами племени, и с лихвой поплатился за своё неповиновение. Я, неразумное чадо своего народа, всего лишь хотел объяснить блёклым, что можно жить без крови, боли, ран, смертей. Тогда мне казалось, если получится остановить это бессмысленное кровопролитие с обеих сторон, то мудрейший Мвари снова одарит наш народ миром и счастьем. Я заблуждался. Чужаки пленили меня.       — Попался, выродок банту, — один из иноземных воинов надел на мои запястья поверх священных кожаных ремешков жёсткие металлические браслеты, сковывающие свободу рук.       Мне было семнадцать, когда я впервые узнал, что значит сидеть на цепи, прикованным к дереву и питаться объедками, которые мне кидал пленитель, словно обезумевшему бонобо.       Мне было семнадцать, когда этот бездуховный блёклый рассекал моё тело плетью, а потом воспроизводил мои мучения на холсте.       Мне было всего семнадцать, когда я пережил всё то, что он делал с моим истерзанным телом прежде, чем оставить умирать у священного древа Морефета.       Мне уже не суждено было узнать, как через несколько недель после пленения люди нашего племени в попытке освободить меня умертвят отряд из тридцати четырёх вооружённых блёклых, но так и не смогут прорваться в лагерь колонизаторов. Как и не узнать, что через два года мой мучитель и насильник падёт от жёлтой лихорадки, а спустя ещё год его семья получит посмертно медаль Британской Южно-Африканской кампании от Королевы Виктории. «Такой замечательный человек, храбрый воин, заботливый отец и образцовый семьянин, герой!» — будут говорить о нём в далёкой стране туманного Альбиона.       — Сьяпи́ла, — прохладная шершавая старческая ладонь ложилась на мой горячечный лоб, забирая боль последних минут. — У тебя ещё будет шанс прожить свою жизнь, маленький отважный сын Мтвакази. Потерпи. Твоё время придёт.       «Сьяпи́ла» — мы живы.       Мудрейшая Мутва взирала на меня. Я всегда разговаривал с ней и верил. Поверил и тогда. Она не умела лгать.

***

      Балтимор, штат Мэриленд, наши дни       — Блейк, пойми, мы никак не можем разместить этот «шедевр» в нашем музее ни при каких обстоятельствах. Это же крушение всех стереотипов о доблести и чести британских колонизаторов в Южной Родезии! То, что английские коллеги направят ноту протеста — далеко ходить не надо! Тем более на обратной стороне дата и фамилия «достопочтенного» автора, не последняя фамилия, между прочим.       — Я сам только недавно получил это полотно, Кевин, и сразу подумал о твоём музее, показавшим коллекцию африканского искусства прошлых веков.       — Да, именно, что искусства, а не это вот извращение!       Отец выглядел раздосадованным, нервно меряя размашистыми шагами свой кабинет. Едва различимый аромат сантала здесь смешивался с запахом книжных переплётов и старинных пергаментов. В плетёном ротанговом кашпо возле окна раскинула свои листья-крылья стрелиция Николая. Марк, как можно незаметнее, стараясь не привлекать к себе внимание спорящих, зашёл в комнату. Почти на цыпочках прокрался к огромному рабочему столу из массива камерунского эбена — подарку друга отца, советника посольства в Либревиле. Он с интересом посмотрел на гладь чёрной поверхности с едва заметными серыми прожилками, на которой лежало полотно картины и… забыл, как дышать.       С холста на него в упор смотрели глаза цвета чёрного дерева в обрамлении длинных ресниц. Трогательно острые ключицы, изящное, но мускулистое гибкое тело. На худых бёдрах с трудом удерживалась традиционная короткая юбка ндебеле. На тонкой шее и запястьях юноши болтались останки порванных самодельных украшений из кожи, неоново розового умнини, незамысловатых камушков-бусин, пёрышков птиц и клыков каких-то зверей. Лодыжки юноши были окольцованы бронзовыми амулетными анклетами, дарующими защиту и благополучие. Темнокожее тело было разукрашено краснеющими следами от плети, которые по всей видимости никто не собирался залечивать.       Парень из его снов.       Марк потёр ладонями лицо, чтобы скинуть наваждение. По-детски недоумевающий наивный взгляд с картины будто вопрошал:       — За что вы так с нами? Зачем?       По понятным причинам полотно не отправилось в Балтиморский художественный музей, в котором отец Марка, Кевин Остер, будучи профессором африканистом и известным искусствоведом, многие годы работал ведущим консультантом. Картина переехала… в комнату Марка.       Он забрал её украдкой, поместив в простую рамку и повесив напротив своей кровати. Теперь он мог разговаривать со своим наваждением, которое посещало его в сновидениях последние годы. Порой ему казалось, что эмоции на лице парня с холста менялись. Но этого не могло быть!       — Ну вот и свиделись, хоть и так. Твой образ посещал меня во сне, знаешь… — Сидя в кровати, Марк склонил голову на бок. — Если бы ты мог поделиться, что с тобой случилось. Но что-то очень хреновое, и так понятно.       Безысходность в огромных потухших глазах.       — Послушай, мы же почти ровесники, ну я, наверно, чуть-чуть старше, — Марк обращался к образу чернокожего юноши. — Я бы показал тебе теперешнюю жизнь, мы бы смогли вместе погулять. В кино сходить.       Неподдельный интерес.       — Жаль, я не знаю твоего имени, как-то неправильно так общаться, — Марк грустно улыбался, глядя в эбонитово-карие глаза, взирающие со стены. — Не зря же ты являлся по ночам все эти годы? Значит, мы нужны друг другу? Моё имя Марк. Родители Мариком называют.       Во взгляде искренняя улыбка.       — Ты всегда приходил вовремя, когда мне было так плохо, — Марк притянул к себе согнутые колени, утыкаясь в них подбородком. — Я сначала пугался, а потом стал ждать тебя.       Искромётные огоньки упования.       — А какую индейку моя мама на Рождество готовит. М-м-м — пальчики оближешь! — не унывал Марк. — Потом пошли бы в парк на аттракционах и каруселях покататься! Там и лошади, и слоны, и жирафы… Это не только детям интересно. Ты же никогда не был на аттракционах?       Изумление вперемежку с удивлением.       — Представляешь, отец чей-то рукописный дневник притащил из своих закромов, вчитывается, там как раз про колонизацию Южной Родезии написано! Я бы познакомил тебя с родителями, знаешь, какие они замечательные!       Боль. Неверие. Надежда?       Недавно за семейным ужином отец обмолвился, что разузнал предысторию картины, поселившейся в спальне Марка.       — На той картине, сын, что ты так бесцеремонно приватизировал, изображён потомок Мутвы, говорящий. Мне стоило больших усилий, чтобы докопаться до истины. Его пленили в возрасте семнадцати лет, и земное тело умерло насильственной смертью.       — Что это означает, пап?       — Дух шаманов Амандебеле, пусть и будущих, нельзя убить. Он покидает наш мир лишь тогда, когда сам решает уйти. И возвращается, когда видит смысл и искренне желает вернуться.

***

      С появлением полотна с изображением юного шамана в комнате Марка чернокожий парень больше не посещал его сны.       Это был особенный день. Вот и родители отправились в свой любимый ресторан Чарльстон. Они смогли пронести свою любовь через многие годы. Самые замечательные и понимающие родители во всей вселенной. Марку повезло. Его детство было счастливым и безоблачным, как и юношеские годы. Мать с отцом спокойно приняли ориентацию сына, его нежелание идти по их стопам в искусствоведении, а заниматься редчайшей профессией — биоинформатикой, а также отшельнический образ жизни Марка, не свойственный современной молодёжи.       Для кого-то особенный, прекрасный день. Открытки, подарки, валентинки. День всех влюблённых. Наверно, Марку стоило начинать жить по-новому. Без своих навязчивых сновидений и надуманных фантазий. Тем более, что парень с картины — скорее всего лишь образ из его не здоровых снов, когда-то давно воплощённый художником-извращенцем. Да и от приглашения однокурсников потусить в уютном Джо Скворс с вкусной пиццей с мясом ягнёнка или курицей с авокадо, бочковым пивом и живой музыкой в честь праздника, наверно, зря он сегодня отказался.       Пустой дом встретил гулкой одинокой тишиной. Марк прошёл на кухню, захватив с собой бутылку воды, и направился к своей комнате на втором этаже. Поднявшись по лестнице и открыв дверь, привычно включил приглушённое освещение.       — Сьяпи́ла, — негромкий хриплый голос донёсся из глубины комнаты.       На полу сидел он. Темнокожий юноша с картины. В короткой юбке. С традиционными украшениями на шее, запястьях и щиколотках. Без обезображивающих тело кровавых следов от плетей.       — Гибуи́ле.       «Я вернулся».       Меньше всего сейчас Марк задумывался о том, откуда понимает незнакомые слова своего ожившего наваждения.       — Теперь я быть с тобой. Мутва сказала, и я так решать. Мамы пернатую ощипанную есть будем. Пальцы облизывать вкусно… Марика… объезжать… карусель-скакунов вместе. Дневник о Родезии читать в кино. Хорошо? Мы — Мтвакази. Я — Эйо.       Белоснежная улыбка на темнокожем лице — от уха до уха. Невозможная.       «Эйо — радость. И что теперь с этой «радостью» делать?»       Бутылка с водой выпала из непослушных, вмиг одеревеневших пальцев, и с глухим звуком начала перекатываться по паркету.       — Позволишь? — Марк, не до конца веря в происходящее, приблизился к юноше, наклонился и протянул руку к непокорным кудряшкам-пружинкам на голове. Он просто хотел убедиться, что парень с картины не очередное видение из его снов или галлюцинация помутнённого сознания. Что тот реален и осязаем.       Эйо согласно кивнул. Поёжился. Здесь для него было непривычно холодно. Рука Марка была тёплой. Он потёрся о неё смуглой щекой и невольно потянулся за согревающей нежной ладонью, дарящей спокойствие и ласку, которые ему были недоступны в прошлой жизни. Мутва не умела лгать. Он доверился ей, как доверился и Марику. «Красивое имя, Мвари одобрит их союз».       — Ты же не исчезнешь? — блёклый, но уже такой родной и долгожданный человек опустился рядом на мягкий ворс небольшого коврика у стены, на котором сидел Эйо, обнял гладкое темнокожее плечо, невесомо касаясь пальцами тёплой кожи.       — Нет, Марик, сьяпи́ла, гибуи́ле, — эбонитовые омуты затягивали на глубину, не давая ни единого шанса вырваться из желанного плена.       Хорошо, что со стуком выпавшая из рук бутылка воды оказалась из пластика, а не из стекла. Иначе Марку пришлось бы собирать осколки по всей комнате. Им собирать. Вдвоём. С истинным сыном Мтвакази.       Со своим, временем обещанным.

***

      Саванна продолжала жить своей жизнью. Ярко окрашенные, полосатые чёрно-белые бока пробегающих бурчелловых зебр ловко обогнули широкий ствол кручёной акации, оставляя за собой вытоптанную дорожку в высокой слоновой траве. Катангский лев, апатично потягиваясь, сонно зевнул им вслед. Сегодня он был, как никогда, сыт и ленив. Вьюрковые тка́чики насвистывали свои незатейливые дурашливые трели, беззаботно перепархивая с ветки на ветку кроны раскидистого дерева. Мудрый хунгве наблюдал свысока, вольно распахнув сильные крылья и паря над землей.       Многовековое древо Морефета взирало с опустевшей картины на двух спящих юношей, тесно прижавшихся друг к другу под мягким флисовым пледом.       «Всё-таки правильный выбор они с Мутвой сделали. Эти двое заслужили своё счастье».       Ночное небо Балтимора надумало хмуриться. Ему было о чём поразмыслить, нагоняя дождевые тучки над наконец-то угомонившимся городом, приглушая свет уличных фонарей.       Тук-тук-тук… Стрингендо нарастающего ритма капель, ударяющихся об оцинкованную сталь отливов, убаюкивало за окном уютной спальни, где в унисон сливались в единое целое биения двух человеческих сердец.       Дождь — это хорошо. Это к счастью. Это к Эйо.