многое

артём не знает, специально шепс это делает или нет, но саша _светится_. саша выходит на сцену, улыбается ярко, цепляясь пальцами за микрофон, и горит грёбанной советской лампочкой. на улице по-майски тепло, в здании по-весеннему душно, и блядски привычно выжигают воздух софиты. но сияет, раздавая тепло, только саша. артём раньше считал, что таких не бывает; что если светят, то сгорают быстро, а не носятся в сорок по деревням да не строчат ночами стихи. артём раньше считал, что все советские лампочки заперты в обёрнутых клеёнками шкафах в провонявших нафталином квартирах с высокими потолками и продаются с ними же. но саша не такой. саша не теряется, не разрушается и в принципе трещин на нём немного. саша странный. артём — чернильная пустота внутри разверзается да очень-очень голодает — так и сказал шепсу за первой сигаретой. таких, мол, не бывает. тогда, в их первую тёплую зиму, когда они сами топили снег окурками, саша не ответил. широко улыбнулся и коснулся рукавом своей огромной шубы красновского плеча. трогаю, видишь? бываю. у артёма в заметках мыслей и случайно засевших в голову идей много. с недавних пор все о саше. артём не сталкер и не малолетняя фанатка; он чувствует себя скорее учёным. тем, кто поймал бы сашу за крылья, булавками прицепил к пробковой доске, а потом изучал. внимательно, сжигая тонкую кожу в искусственном свете, оголяя сашину потребность в том, чтобы гореть самостоятельно. пока олег рядом сашу слушает внимательно, перекидывает ногу на ногу, поправляет кепку, что-то отвечает и отшучивается, артёму в принципе плевать о чём со сцены болтает саша; артём знает, что мероприятие — рекламный фарс. артём за недели съёмок без медиума замёрз. последняя встреча, до получения приглашения на презентацию, была... чересчур. саша давно гарцевал на обрыве, ниже которого лишь красновское ничто. бурлящее, тёмное, чертовски пустое и глубокое настолько, что где-то в полёте затерялся и сам артём. краснов долго говорил шепсу о том, что у них не получится: пока артём жрёт сам себя да не давится, саша — нечто субстанционально другое. саша — иная градация, чей-то достигнутый magnum opus, викторианское представление о красоте и стремление к вершинам, а артёму лишь бы не утонуть в собственном болоте. саша говорил об идеализации, крутился, показывал собственные трещины, но артём лишь качал головой. с обрыва дна не разглядеть. падая с такой высоты, саш, люди разбиваются. после презентации и фотосета верхний свет в помещении вырубается. усталый саша горит ещё ярче, у него немного подрагивают пальцы, когда он хватается за спинку стула, но он улыбается. улыбается только артёму, а по взмокшему лбу катится капля пота, мешаясь с тоналкой и теряясь где-то в бровях. артём разглядывает только сейчас: и сашину неловкость, и беспокойство, и застывший в зрачках отголосок страха. когда саша светится, его очень легко рассмотреть. дым мешается с воздухом нестройными облаками. артёму кажется, что из общего у них — страсть к курению да умение заглядывать за ширму вычурной идеальности бытия. — привет, тём, — голос у саши хриплый, а здороваться только на третьей затяжке кажется дурным тоном. артём кивком отвечает на пятой и пытается проявить доброжелательность: — интересная презентация. — ты ведь не слушал, — шепс только смеётся дымом. артём жмёт плечами, но не говорит о том, что был единственным, кто слышал. в разговорах у них не получается, в постели — тоже. кто-то слишком много думает, и отражение насмешливо тыкает пальцем. получается — делить горлышко дешёвой водки да молчать. у артёма в квартире до сих пор горячие батареи, но прижимается он аккуратно к саше и стискивает в объятиях тоже сашу. водка, мешаясь с сашиной слюной, греет горло; а сам саша давно упал с этого ёбаного красновского метафизического обрыва, на котором артём так старательно копит людей. упал и не разбился, потому что саша не все. саша — нечто субстанционально другое. зависшее по центру, прямо в груди, и ярко-ярко разгоняющее стагнирующую в артёме пустоту.