Как появился Том Хиддлстон?

Создавая этот мир, Господь Бог трудился, не покладая рук. Вселенная рождалась под Его пальцами: звезды вспыхивали, словно искры от удара молота, горы воздвигались, будто складки на мраморной ткани, а моря наполнялись водой, как чаши на великом пиршестве. Вечность заполнялась светом, и все, что Он создавал, было наделено какой-то уникальной гармонией, как если бы каждая частичка мира пела свою неуловимую мелодию. Бог четко взвешивал на весах красоту и совершенство, отмерял яркость красок, чтобы закаты пылали, но не слепили, чтобы зелень лесов радовала глаз, но не утомляла. Он подбирал звонкость звуков, чтобы ветер шептал, а не ревел, чтобы птичьи трели звучали мелодично, но не пронзительно, создавая целую симфонию, в которой каждый звук и цвет становился частью бесконечной, живой картины. Листья, осыпающиеся с деревьев, падали с такой плавностью, что казалось, сам мир замирал, любуясь этим моментом. И вот, когда дело близилось уже к седьмому дню, Господь вдруг отвлекся. Перед Ним пронеслась птица — созданное Им же существо, такой неземной красоты, что даже Он залюбовался. Ее крылья отливали оттенками золота и меди, движения были грациозны, словно танец пламени, взгляд — мудр и загадочен, как тайны мироздания. — Хорошо весьма… — прошептал Бог, провожая взглядом ее полет. И в этот момент, когда Его руки продолжали творить по привычке, Он вдруг ссыпал в чашу весов чуть больше прекрасного, чем следовало: чуть больше интеллекта, чем полагалось смертному, чуть больше харизмы, чем выдержала бы природа, чуть больше таланта, чем разумно для одного человека. Так появился Том Хиддлстон. Когда Бог посмотрел на результат, Он слегка нахмурился. Существо, стоявшее перед Ним, было слишком утонченным, слишком безупречным. Аристократичные черты лица, глубина взгляда, голос, способный завораживать толпы. Даже осанка — а ведь никто не учил его стоять так, словно он создан для сцены и королевских приемов. — Ну, уж слишком хорош, — пробормотал Он, почесывая подбородок. — Надо бы добавить хоть каплю недостатков… И потянулся было за ложечкой с легкой неуклюжестью, щепоткой самоиронии и каплей очаровательной застенчивости. Но рука дрогнула, и пыль недостатков тоже полетела в созданное Им существо, перемешавшись с благородством, умом и природной харизмой. Так у Тома появились: — лёгкая склонность к рассеянности; — привычка иногда говорить слишком много, но при этом так завораживающе, что никто не замечал многословия; — абсолютная искренность, из-за которой даже самые циничные люди начинали ему доверять. Это было, возможно, не до конца осознанное, но важное дополнение — слабости, которые незаметно стали частью совершенства Тома. Эти черты не разрушали его идеальность, а лишь обогащали её. Ведь кто сказал, что совершенство должно быть статичным и лишённым ошибок? Тонкая грань между яркой харизмой и непростыми чертами человеческой натуры стала той самой магией, что превращает идеальное в нечто живое и близкое. Бог вздохнул, наблюдая, как Его творение, улыбнувшись, отправилось в путь по миру, неся с собой шарм, талант и невероятную способность заставлять людей бесконечно влюбляться. Но вскоре Бог понял, что одного Тома мало. Мир слишком суров. Люди не готовы. Надо что-то предпринять. — Так… добавим британский акцент. И над миром разлился тёплый, глубокий тембр Хиддлстона, от которого даже облака начали таять. — Дорогие костюмы. Ткани сшились сами собой, струясь и ложась по фигуре Тома так безупречно, что мода содрогнулась и признала своё бессилие. — И умение читать Шекспира так, чтобы даже камни начинали ощущать гамлетовские терзания. Бог отступил на шаг и окинул творение последним взглядом. — Теперь — идеально. Ангелы только покачали головами, наблюдая, как где-то на земле люди начали терять самообладание при первых же нотах бархатного голоса, произносящего строки «To be, or not to be…». В этот момент мир изменился навсегда.