адьё.

      прошло уже столько времени.       люциус слабовато стискивает челюсть; эмаль трётся полумесяцами, а кончик языка тыкается в заднюю смежную стенку рядов зубов.       он не знает, что и думать.       соль в том, что он никогда не чувствовал себя так, как чувствует себя в данный момент — слишком тесным для чего-то определённого и для всего остального единовременно.       слишком наседает собой на сдерживающие его рамки, — под нескончаемым давлением те звонко хрустят и покрываются ползучими трещинами.       треск.       рушатся прямо на глазах — от самого сокровенного, ранее сокрытого годами центра к его запредельным, забытым краям.       пока что-то — где-то там, внутри — неумолимо-напористо скребётся о рёбра.       царапает-разрезает-отрывает.       кусочек за кусочком — от пластин нежно-розовых заострённых ногтей до головы; безо всякого труда, словно смоченную жидкостью бумагу.       оно везде оставляет царапины. сдавливает и, рассекая дальше, обращает их в глубокие порезы и бескрайние раны, что болезненно сукровицей и чем-то неосязаемым и бестелесным кровоточат.       без остановки.       и то, что люциус явно не может ничего с этим поделать, без конца противиться или просто взять и изничтожить в пепел, приводит его в животную ярость.       люц что, настолько ослаб? или это всё последствия какого-то магического влияния внешних действий со стороны джодаха, когда этот наглый птенец, возомнив себя могучим орлом и богом (до чего же весело!), держал люциуса — собственной персоной самого люциуса! — на привязи, как ебучего дикого пса?       это в любом случае было так чертовски унизительно!       хуже некуда; люциус — полубог, под властью которого находится незер всецело, и непозволительно ему подобным образом… да если бы только этот джодах был жив, наверняка остался с голыми подгоревшими крыльями!       грёбаный крылатый урод.       ему вообще повезло, что он сдох, пожертвовав собой или что он там сделал. люциус уже и не помнит точно, как именно тот покинул этот мир; в воспоминаниях теплится некая едкая радость из-за кончины этой напыщенной обезьяны с крыльями.       так ему и надо, в общем, — плевать люциус на него хотел.       его сейчас беспокоит совсем другое.       холод.       в последнее время его жизнь — хотя, скорее, существование — обрела цикличность. возникший в серости, что поглотила краски окружающего мира, цикл обременял.       люц ощущает замкнутость. внутри по-прежнему отчего-то тесно, будто что-то, за что никак не удаётся ухватиться, расширяется и расширяется, грозится бесцеремонно разорвать его на бледно-карминовые ломти.       это не страшно — а, судя по щекочущим из-за пыли нос романам, тоскливо и въедливо.       в своём замке, в каком люциус, лишённый внушительной части своих божественных сил, после непродолжительных поисков отыскал своё пристанище, наделённое теплом, ярко-красным цветом, пылью, воландом и айко, чего-то не хватает.       л-…       люциус на протяжении всего этого времени жалеет лишь об одном-единственном: что позволил себе допустить наивно-утешительную мысль о том, что всё будет хорошо;       что позволил себе отвергнуть нахальное полубожественное нутро, предрассудки, гордость — стать человечнее хотя бы на йоту и глупо поверить в то, что всякая вещь имеет значение.       не для него одного.       люциус прожигает взглядом записку, нумерованную сто семьдесят шестой.       последняя.       опять.       надо в следующий раз читать ещё мед-лен-не-е.       «что ж… финальные приготовления к приходу джодаха закончены, и теперь мы во всеоружии. остаётся только…ждать его прихода».       он поднимает голову кверху, звёзды мигают. ему хочется спросить, а вернётся ли он, но айко, покоящаяся на его плечах, молчит. да и она, просто глупое пресмыкающееся, вряд ли что-то поймёт.       лучше бы лололошке вернуться. немедленно. и поскорее. его записи люциус перечитал уже столько, что выучил каждое слово наизусть.       полубогам вообще не принято никого и ничего ждать (смертных особенно), но люциус подождёт.       ну, он ведь вернётся, да?