Заплатка в форме счастья

На часах было далеко за полдень. Фэн Синь уже успел позавтракать, сделать небольшой проект по работе и даже приготовить обед. Удивительно, но после такой «весёлой» ночи он проснулся ни свет ни заря и, к собственному удивлению, чувствовал себя вполне бодро. Проверив время ещё раз, он усмехнулся и, тихо ступая, зашёл в спальню. Му Цин, как и ожидалось, всё ещё лежал, уткнувшись лицом в подушку. — Эй, соня, — Фэн Синь сел на край кровати, осторожно коснувшись его плеча. — Не хочешь просыпаться? — Ммм, — неразборчиво пробурчали из-под подушки. — Я не сплю. — Не спишь? — удивился Фэн Синь. — Тогда чего не встаёшь? — Не хочу… голова болит, — простонал Му Цин. — Во сколько мы вчера вернулись? — Вроде около двенадцати, — задумчиво ответил Фэн Синь и наклонившись ближе, коснулся щеки — горячо. Провёл тыльной стороной ладони по лбу, по шее. — Цин, да у тебя жар! — Ну вот… — выдохнул тот глухо. — Я ж думаю, что не так. Как я умудрился? — А ты забыл, как вчера под дождём валялся? — усмехнулся Фэн Синь. — Что? Я? — Му Цин приподнял голову, глядя затуманенными глазами. — А… Что я ещё делал? — Ну-у, например, говорил, что любишь меня, — хитро протянул Фэн Синь. — Пф, — Му Цин закатил глаза. — Можно подумать, ты не знал. — Мне нужно подтверждение каждый день, — с притворной серьёзностью заявил Фэн Синь, опускаясь на корточки и заглядывая ему в глаза. — Как дитя малое, — пробормотал тот, отворачиваясь. — Это я дитя? Кто вчера с меня слазить не хотел? — Чего?! — Му Цин резко повернулся обратно. — Ох, чем я вчера занимался... Фэн Синь не выдержал — рассмеялся. — Что смешного? — буркнул Му Цин. Сердитая булочка — именно так про себя и назвал его Фэн Синь. — Да ничего, ничего, — тот подавил смешок. — Отдыхай, не бери в голову. — Зато голова сейчас возьмёт меня, — простонал Му Цин, укрываясь с головой. — Раскалывается, будто об стену швырнули. — Сейчас принесу лекарство, — Синь покачал головой и пошёл за аптечкой. После таблетки Му Цин свернулся калачиком и укутался в одеяло. — Замёрз? — Мгм. Фэн Синь достал второе, зимнее одеяло и аккуратно накрыл сверху. — Отдыхай, котик. Я рядом, позови, если что-то нужно. Му Цин только фыркнул, но уголки губ дрогнули. Он делал вид, что не любит такие слова, но Фэн Синь знал — любит. Просто гордость мешает признаться. — Что же я вчера делал… — простонал Му Цин. — Ну, — Фэн Синь задумчиво почесал затылок, — сначала тебя Хэ Сюань споил, потом ты решил, что корпоратив — отличное место, чтобы со мной поругаться, потом обиделся, пошёл с ним под дождь песни петь, потом валялся на скамейке… потом я тебя домой донёс. Как-то так. — Боже, — простонал Му Цин, зажимая лицо руками. — Чем я занимался… — Моим мучением, — невинно добавил Фэн Синь. — Ой, ну простите! — проворчал тот, но без злости. — Нет-нет, — Фэн Синь улыбнулся. — Я вчера еле жив остался, так что… мне нужна компенсация. — Я тебе сейчас кроме вируса ничего дать не могу, — буркнул Му Цин. — Так что заботься о своём муже, потом подумаем. — Хорошо, — тихо рассмеялся Синь. — Какао принести? — Мгм. — Опять какао, да? — Фэн Синь издал короткий смешок — Опять? — Ах да, ты ж не помнишь… Фэн Синь вернулся на кухню, включил плиту и поставил кастрюльку с молоком. Он умел готовить какао как никто другой: не слишком сладкое, с лёгкой горечью и густой пенкой — именно так, как любил Му Цин. Пока молоко нагревалось, Синь задумался, глядя в окно на лениво падающий снег. Иногда ему казалось, что вся его жизнь крутится вокруг того, чтобы этот ранимый упрямец с ехидным языком чувствовал себя в безопасности. И знаете что? Его это полностью устраивало. Он вернулся в спальню с чашкой, из которой поднимался ароматный пар. Му Цин уже дремал, свернувшись в одеяльный кокон. Щёки раскраснелись, дыхание стало чуть тяжелее. — Эй, — мягко позвал Фэн Синь, присаживаясь рядом. — Зайчик, какао остынет. — Мгх… — невнятный звук раздался из-под одеяла. — Я сейчас сам все выпью, если не встанешь. — Ужасный человек… — раздалось сипло. Но из кокона показалось лицо, глаза сонно прищурились. Фэн Синь помог ему приподняться, сунул чашку в руки. — Осторожно, горячее. Некоторое время они сидели в тишине. Только тиканье часов и редкие глотки какао нарушали покой комнаты. Цин, наконец, расслабился, глаза начали слипаться. Он едва удерживал чашку, пока Фэн Синь не забрал её и поставил на тумбочку. — Всё, хватит, а то сейчас уснешь носом в пенку, — тихо сказал Синь. — Спи. Он аккуратно поправил одеяло, опустился рядом, обнял за плечи. Му Цин без слов устроился ближе, уткнувшись лбом в его шею. — Фэн Синь… — М? — Не болей со мной. — Не буду, не переживай, — Синь чуть улыбнулся, целуя горячий лоб. — Спи, булочка. Он услышал в ответ невнятное «мгм» и почувствовал, как дыхание любимого стало ровным. Фэн Синь ещё долго не отходил — просто сидел рядом, слушая, как тихо дышит тот, кто стал для него всем.

**

Спустя пару часов в квартиру тихо постучали. Фэн Синь уже почти подремывал рядом с Му Цином, который укутался в одеяло, как в кокон. — Кто там? — сонно пробормотал Синь, приподнимая голову. — Это я, — прозвучал весёлый, немного усталый голос Цинсюаня. Фэн Синь быстро вскочил и открыл дверь. Цинсюань вошел в квартиру, по пути снимая дорогое пальто. Цин приподнялся на локте, морща лоб от солнечного света и лёгкой боли в голове. — Цин Цин, ну как ты? Слышал ты вчера немного перебрал, — с усмешкой сказал Цинсюань, аккуратно проверяя лоб. — Ой, ты горячий. — Немного… — Му Цин кивнул, стараясь не шевелиться слишком сильно, — но вообще… я в порядке. — Отлично, — удовлетворённо кивнул Цинсюань, — значит можно немного допытывать, что Хэ Сюань вчера творил, что в три часа ночи домой припёрся. Цин чуть нахмурился, пытаясь вспомнить детали, а Фэн Синь хмыкнул рядом, почти сдерживая смех: — Цинсюань, аккуратно с расспросами. Его голова ещё не совсем в порядке. — Ну, — Цинсюань сделал невинное лицо, — я аккуратно. И Цинсюань, улыбаясь, присел на край кровати и осторожно обнял его за плечи. — Ладно, — сказал Цинсюань, — теперь рассказывай всё про вчера. Фэн Синь аккуратно сел рядом с Цинсюанем, слегка улыбаясь: — В целом, после корпоратива твой парень потащил моего мужа снова пить… но они не дошли, потому что мой решил устроить караоке под дождём. В итоге Хэ Сюань ушёл. Всё. Цинсюань приподнял бровь, явно не удовлетворённый таким «объяснением». — Что же он тогда делал? — спросил он. Фэн Синь пожал плечами, с хитрой полуулыбкой: — Не знаю.

Снова демонстративно закатив глаза, Му Цин завернулся в одеяло и скатался в плотный клубок. Фэн Синь мысленно умилился — всё-таки, Му Цин хоть и язвительная, саркастичная колючка, но такая милая. Цинсюань, улыбнувшись, мягко похлопал по кокону из одеял. Прошло несколько минут. В комнате стояла тишина, нарушаемая лишь тихим дыханием и приглушённым шелестом ткани — Цинсюань всё продолжал водить рукой по кокону, будто проверяя, дышит ли тот. — Ты чего там, уснул? — тихо спросил Фэн Синь. — Ммм… нет, — промычали из-под одеяла. — Просто холодно. — Может, грелку принести? — задумчиво протянул Фэн Синь. Цинсюань просунул руку в кокон, нащупывая лоб, и тут же отдёрнул ладонь. — Ох, да он же весь горит! Ты ему жаропонижающее давал? — Давал, — нахмурился Фэн Синь, снова коснувшись горячего лба. — Похоже, не помогает. — Хмм… — Цинсюань задумчиво покачал головой. — Слушай, может, укол? Так эффективнее будет. Кокон резко вздрогнул. — Ну… можно, — неуверенно проговорил Фэн Синь, поднимаясь с кровати. — У нас где-то было… пойду поищу. Цинсюань заметил, как Му Цин, будто почуяв опасность, сжался ещё сильнее, превращаясь почти в комочек. — Нашёл! — радостно сообщил Фэн Синь, держа в руках шприц. — Хрен вам! — раздалось из-под одеяла. — Ну, Цин… — устало протянул Фэн Синь, — сколько ты ещё так болеть будешь? Это ведь просто жаропонижающее. — Попробуй только! Я завтра же подохну! — голос дрожал, но Му Цин старался звучать злобно. Фэн Синь уже хотел рассмеяться, но внезапно понял — под всей этой злостью прячется не упрямство, а паника. Настоящая. Он услышал, как тот прерывисто дышит, как дрожит, вцепившись в одеяло. И понял — это не просто страх перед уколом. Это… что-то другое. Глубже. — Ну и что делать с этой женушкой? — тихо вздохнул он, глядя на Цинсюаня. — Ну… держать, конечно, жестоко, — задумчиво ответил тот, — но ведь во благо. Му Цин замер. Не моргал, не шевелился. Только взгляд — стеклянный, как у животного, пойманного в капкан. — Нуу, — неуверенно продолжил Фэн Синь, — можно попробовать… страшно, но что делать. — Тогда ты лови, а я пойду лекарство наберу, — Цинсюань направился на кухню. Фэн Синь осторожно нащупал руку под одеялом. Но едва потянул — Му Цин рванулся прочь, отползая в угол кровати и сжимаясь там, спиной к нему. — Цин-эр, — мягко позвал Фэн Синь, обходя кровать. — Н-н-не подходи! — сорвалось криком. Фэн Синь вздрогнул, но всё же бросился к нему, перехватил руки, прижал к себе — боялся, что тот ударится или сорвётся. — Фэн Синь, ты живой? — влетел Цинсюань с наполненным шприцем. — Вроде да, — выдохнул Синь, пытаясь удержать брыкающегося мужа. И тут он встретился с ним взглядом. Красные от слёз глаза. Расширенные зрачки. Ужас, такой неподдельный, что Фэн Синь замер. Это был не просто страх — это была паника, похожая на ту, что когда-то видел в глазах Селяня. То же стеклянное выражение. Та же безжизненная растерянность. Тот же холод, который пронзает до костей. Мир словно оборвался. Перед ним был не Му Цин — а тот же взгляд, что преследовал его во снах. Взгляд Селяня, пережившего ужас, от которого не спасают годы. И сейчас этот ужас вернулся. Через Му Цина. — Ф… Фэн Синь… — выдавил тот, едва шевеля губами. — Пожалуйста… не надо… мне уже лучше… п-пожалуйста… Он уже не плакал — рыдал. Фэн Синь хотел что-то сказать, объяснить, что не собирался причинять боль, но не успел. Послышался лёгкий хлопок — шлепок укола. И вскрик. Му Цин дёрнулся… и обмяк. — Готово, — облегчённо выдохнул Цинсюань, откидываясь назад. Фэн Синь остался сидеть на полу, глядя на мужа. Он не видел крови, не видел раны — но ощущал, как внутри него что-то ломается. На подушке — лицо Му Цина, усталое, заплаканное, совершенно безжизненное. И Фэн Синь понял — теперь ему не важно, почему так случилось. Главное, чтобы эти глаза… снова ожили.

***

Цинсюань ушёл позже — тихо, не прощаясь, словно почувствовав, что его присутствие теперь только мешает. А Му Цин так и остался лежать на кровати. Без движения. Без звука. Смотрел куда-то в потолок — и будто не видел его вовсе. Фэн Синь не знал, что делать. Он пробовал всё, что мог. Осторожно гладил по волосам, по щеке. Шептал извинения, брал на руки, прижимал к себе, целовал в лоб, говорил те самые слова, которые раньше всегда помогали. Те, что вытягивали Цина из его замкнутости, те, что возвращали ему улыбку. Но теперь — нет. Ни единого отклика. Ни звука. Ни взгляда. Только безжизненное лицо. Фэн Синь смотрел на него — и не видел Му Цина. Он видел Селяня. Того самого, восемь лет назад, после той страшной ночи, когда всё рухнуло. Тогда Селянь тоже лежал так — с открытыми глазами, глядя сквозь людей, сквозь стены, сквозь мир. И тогда Фэн Синь поклялся, что больше никогда не допустит подобного. Что никто из тех, кого он любит, не будет смотреть на мир такими мёртвыми глазами. А теперь — он сам стал причиной этого взгляда. Слова, которыми можно было бы оправдаться, не приходили. Он сидел рядом, держал холодеющую руку Му Цина, шептал: — Прости… пожалуйста, прости… я не хотел… Голос дрожал, рвался, превращался в шёпот. Но Цин не реагировал. Только ресницы иногда дрожали — будто от ветра, а не от жизни. Фэн Синь чувствовал, как в груди всё стягивается, как будто в лёгких не осталось воздуха. Он больше не мог просто сидеть. Поднялся, схватил телефон — дрожащими руками, как в бреду, нашёл нужный номер. Хотя Фэн Синь не хотел его беспокоить, особенно учитывая нестабильное состояние. И скорее всего он получит за это от Хуа Чэна... но он кажется не справляется. — Лянь… — голос хрипел, срывался, — пожалуйста, приезжай. Пауза. — С ним что-то не так. Я… я не знаю, что делать. На том конце что-то ответили — он даже не разобрал слов. Главное — Се Лянь едет. Фэн Синь опустил телефон и вернулся к кровати. Опустился на колени, снова взял мужа за руку, прижимая к своей щеке. — Только не оставляй меня, ладно? — прошептал он, будто боялся, что стены услышат. — Ты сильный, я знаю. Просто… вернись. Но Цин не ответил. Только дыхание — редкое, сбивчивое. И взгляд, всё так же устремлённый в потолок, туда, где не было ни света, ни надежды. Се Лянь приехал быстро — будто не ехал, а просто появился. Он не стал спрашивать ничего. Не стал разуваться, не стал снимать куртку. Просто вошёл — и сразу понял. Му Цин лежал на кровати, неподвижный, с пустым, стеклянным взглядом. Се Лянь не сказал ни слова. Тихо подошёл, лёг рядом, обнял. Его ладони дрожали, но голос был мягкий, почти шёпотом: — Всё можно, слышишь? Всё можно. Ты дома. Это не там. Тут можно. — Всё хорошо, всё правильно. — Я рядом, слышишь? Никто не тронет. — Никто. Он говорил долго — целую череду, на первый взгляд, бессвязных фраз. Но смысл в них был — тот самый, который понимали только они, прошедшие через то. Му Цин моргнул. Медленно, будто вспоминая, как это делается. Потом ещё раз. Перевёл взгляд — впервые на Се Ляня. Сделал короткий вдох, шмыгнул носом и закрыл глаза. И через пару минут, уснул. Се Лянь осторожно выбрался из объятий, укрыл Цина одеялом и тихо позвал Фэн Синя. Тот, всё это время стоявший в дверях, подошёл, словно в полусне. Через минуту они уже были на кухне. Се Лянь достал полотенце, взглянул на него с тем самым выражением — смесью боли, усталости и ярости — и просто дал. Шлёп! — Ты дурак, — голос Се Ляня дрожал, — ты хоть знаешь, что ты натворил?! Фэн Синь от неожиданности даже не шелохнулся. — Ты хоть понимаешь, что это для него значит? — Лянь… я… я не понимаю, что… — Да как ты можешь не понимать?! — почти сорвался Се Лянь. — Да ты его почти предал! Он задыхался, слова путались, срывались, — Да он… да там… его… И осёкся. Се Лянь резко отвернулся, губы дрожали. Фэн Синь медленно опустился на стул. — Стой, стой, Лянь… — он поднял руки, — я ничего не понимаю. Объясни. Се Лянь закрыл лицо ладонями, тихо всхлипнув. Как будто сам унесся куда то... и Синь кажись, догадывался куда. Се Лянь сидел напротив, руки дрожали, пальцы сжимали чашку, хотя чай в ней давно остыл. Глаза были покрасневшие, усталые, но голос уже спокойнее — ровный, глухой, будто изнутри выжженный. — Синь… ты не понимаешь, — тихо начал он. — Как там к нему относились. Он сделал короткий вдох, отвёл взгляд. — Это… ужасно. Не просто плохо — ужасно. — Как будто… — он запнулся, подбирая слова, — как будто в фильме ужасов. Только это не кино. Это жизнь. И такая, что никому не пожелаешь. Фэн Синь сидел, уставившись в стол. Плечи напряжены, губы плотно сжаты. Он не перебивал. Селянь продолжил: — Ему нельзя врачей. И уколов нельзя — их особенно. Он поднял глаза, в них — и усталость, и отчаяние, и жалость. — Или ты до этого не замечал? Фэн Синь провёл рукой по лицу. Глухо, почти шепотом: — Замечал… Селянь кивнул. — Ну вот… — сказал он, устало выдыхая. — Вот и ответ. Между ними повисла тишина. Такая густая, что слышно было, как скрипнула подоконная рама. Фэн Синь тихо выдохнул: — Лянь… я не хотел. Я просто хотел, чтобы ему стало легче. — Я знаю, — ответил тот. — Но ему легче не становится от боли. Ему легче от того, что рядом кто-то слышит. Он снова посмотрел на Синя, мягче, без злости: — Ты его не теряй, ладно? Не дай ему туда вернуться. Фэн Синь кивнул. Молча. Потому что голос предательски дрожал. Фэн Синь вернулся в комнату. Тихо присел рядом, осторожно взял Цина за запястье — тонкое, бледное, почти прозрачное. Пальцем провёл по коже, словно проверяя, дышит ли. Присмотрелся — и нахмурился. Там, где раньше держал его за руку, где рукав немного сполз вверх, кожа выглядела… странно. Будто что-то стёрлось. Как будто на ней было что-то намазано, и теперь — смылось влагой и трением. Фэн Синь потянулся к тумбочке, взял влажные салфетки и закатал рукав выше. Начал осторожно стирать — мягко, почти боясь прикоснуться. На салфетке остался бежевый след. Тональный крем. Плотный, густой слой. Он продолжил, и под пальцами постепенно проступили бледные, неровные линии. Рубцы. Следы. Множество — тонких, белых, старых, и несколько красных, свежих. Почти все зажившие, но их было слишком много. Слишком. Сердце у Фэн Синя ухнуло куда-то вниз. Он торопливо, но всё так же бережно, взял вторую руку, стёр остатки крема. Та же картина. Почти не дыша, он осторожно приподнял ткань пижамы, осматривая мужа. На теле — ничего. Почти. Но на внутренней стороне бёдер кожа тоже была исполосована. Там крема не было. И линии — красные, неровные, словно сделанные недавно. Неделю, может две назад. Фэн Синь застыл. Холод прошёл по спине. Он хотел провалиться сквозь землю. Его Цин. Его Цинушка. Золото, солнце, зайчик, любимый, родной, ранимый котёнок... Прятал. Прятал неизвестно сколько времени. Такую боль. Фэн Синь сидел, не отрывая взгляда от его рук — таких знакомых, и вдруг таких чужих. Перед глазами бегали воспоминания. Как Цин во время близости отводил взгляд, смотрел вниз, а потом резко останавливал, будто испуганный, и уходил. Как будто что-то прятал. И теперь Синь знал — что. В памяти всплыло далёкое прошлое. Они ещё подростки. Фэн Синь грубит, обижает, срывается. Цин молча уходит и запирается в ванной на час, на два. Тогда Синь злился, не понимал. А теперь знал, что он там делал. Он хотел выть. Хотел избить себя. Потому что всё это время — всё это время — он был рядом и не видел. Не хотел видеть. Вспомнилось и другое — школьные дни, когда Цин часто хромал. Он говорил: «Нога болит, наверное, потянул мышцу». Синь верил. А теперь знал, отчего она болела. Фэн Синь — дурак. Полный, беспощадный дурак. От самоуничижительных мыслей Фэн Синя выдернул тихий, рваный всхлип за спиной. Он обернулся. Се Лянь стоял у дверей, прикрыв рот руками. В глазах — ужас, боль и непонимание. Он не мог отвести взгляда от бледных, изрезанных запястий Цина… а потом — от Фэн Синя. Они встретились взглядами. И в один миг оба поняли: никто из них не знал. Они оба — не заметили. Фэн Синь хотел что-то сказать, оправдаться, хоть слово вымолвить, но язык будто прирос к нёбу. И тогда Селянь просто подошёл и с размаху шлепнул его в бок. — Заслужил, — прохрипел он, и голос у него сорвался. Фэн Синь не сопротивлялся. Не имел права. Он даже не поднял головы. Просто сидел на полу рядом с кроватью, сжимая в пальцах смятые влажные салфетки, и чувствовал, как внутри что-то рушится. Се Лянь сел рядом. Долго молчал, глядя на застывшего в тревожном сне Му Цина. А потом тихо, почти шёпотом, сказал: — Мы оба дураки, Синь… оба. Когда в дверь осторожно постучали и створка приоткрылась, в комнату вошёл только что, приехавший Хуа Чэн. Он замер на пороге. Картина, что предстала перед ним, врезалась в память сразу: Се Лянь — с заплаканными глазами, побледневший, с дрожащими руками, Фэн Синь — на коленях у кровати, с опущенной головой, и перед ними — бледный, безмятежно спящий Му Цин, а из-под рукавов рубашки виднеются тонкие, неровные линии на коже. Невовремя всплыла ассоциация с Белоснежкой, которую в мультике окружили гномы. — Что… что здесь происходит?.. — голос Хуачена сорвался, он шагнул ближе, но остановился, чувствуя, что любое неосторожное движение может разрушить хрупкий покой. Се Лянь вскинул взгляд, пытался что-то сказать, но только выдохнул — — Он… — и замолчал, задыхаясь от нахлынувших слёз. Хуа Чэн молча подошёл. Осторожно, будто боясь прикоснуться, положил ладонь на плечо Фэн Синя. Тот не шевельнулся. Только сжал в пальцах руку Цина так крепко, будто хотел удержать его в этом мире. — Хуа… — только прошептал Синь. — Я… не знал. Хуа Чэн посмотрел на Се Ляня. И в этот взгляд было вложено всё: понимание, страх, тревога и безмолвный вопрос — что теперь?