Заплатка в форме счастья

С того дня Му Цин стал другим. Не в голосе, не в жестах — а в расположении тела в пространстве. Он стал сидеть в комнате, когда они в зале. Он выходил позже, ел быстрее, возвращался раньше. Он перестал звать Се Ляня смотреть, что связал. Перестал проситься вместе пойти в магазин. Иногда уходил с занятий раньше. Иногда — позже, но всегда один. Фэн Синь вздохнул с облегчением. Наконец-то всё вернулось, как раньше. Се Лянь же стал чаще смотреть в пустой угол комнаты и чувствовать: чего-то очень не хватает. Он пытался звать его, брать с собой, разговаривать...

***

Се Лянь вскакивает с места, ловит взгляд Му Цина, который уже собрался уходить первым. — Эй, подожди! Пошли вместе! Му Цин на секунду замирает. Потом отворачивается, выдумывает на ходу: — У меня кружок. Учитель попросил остаться. Только на сегодня. — А, — чуть разочарованно кивает Се Лянь. — Ну, окей… Тогда вечером? — Посмотрим, — бросает Цин и уже идёт прочь, не давая возможности продолжить. Се Лянь смотрит ему вслед. Плечи Му Цина напряжены. Он даже не оглядывается.

***

Се Лянь заглядывает в комнату, где Цин сидит, согнувшись, вяжет, тихо сосредоточенно. — Мы с Синем идём за мороженым. Пошли с нами? Му Цин не отрывает взгляд от пряжи. — Не, спасибо. Я почти закончил. Нужно сдать заказ к пятнице. — Ну ты же каждый день что-то вяжешь… — мягко возражает Се Лянь. — Иначе не успею, — без эмоционально отвечает Цин. Се Лянь немного постоит у двери, потом уходит.

***

— Цин, мы хотим в парк после уроков. Пошли? Просто погуляем. Воздух, солнце. Без вязания и заказов. — У меня… эээ… спина болит. Я, наверное, полежу. Ну, сам понимаешь. Се Лянь молчит, но чувствует, что Цин врёт. Потому что вечером тот опять сидит за вязанием, сгорбившись. И еще раз позже. — Пошли просто по району пройдёмся. Без повода. — Я маме обещал посуду помыть. — Так она на кухне. Моет. — Тогда полы. — Я уже помыл. Цин опускает глаза. Ладони дрожат, но он держит голос ровным: — Просто не хочу. Прости. Се Лянь впервые прямо смотрит ему в лицо: — Ты меня избегаешь? Му Цин качает головой, слишком быстро: — Нет. Просто занят. Устал. Холодно. Голова болит. Много дел. Он уходит к себе, закрывает за собой дверь тихо. Как будто боится, что звук этой двери что-то окончательно оборвёт. Так проходят дни, недели. И Се Лянь перестает звать. Просто сдается, знает что бесполезно. Смотрит на отдаляющийся силуэт, тощего, хрупкого мальчишки и в очередной раз уходит с Фэн Синем без него. Сначала он чувствовал вину. Возвращался, звал еще раз, оставался сидеть с ним надеясь хоть так провести время вместе, но каждый раз - получал отказ и тишину. Цин всё так же сидел у окна после школы, распуская нитки и вновь вплетая их в узоры. Он стал молчаливей. В школе ходил один, приходил и уходил отдельно. Иногда засыпал с крючком в руке. Раньше, каждый день, Се Лянь подходил и звал: "Пошли с нами. Пошли погуляем. Давай посмотрим фильм." Теперь — не зовёт. Даже не заглядывает в комнату. И в тишине этой — что-то давящее. Как будто щёлкнула дверца, но не снаружи, а внутри. Цин смотрит, как вдалеке Се Лянь и Фэн Синь смеются о чём-то, обмениваются какими-то мелкими, бытовыми словами. Одноклассники не унимаются. Они ловят его после уроков или под лестницей на перемене, обзывают, толкают, разбрасывают вещи с портфеля и кидают оскорбления. Иногда прячут вещи, но Му Цин уже знает, где их искать. В школьной кладовке под тряпками с надписью "тут тебе самое место". Один раз они пытались запереть его в этой кладовке, не получилось. Мимо проходил учитель и они больше так не рисковали. Но закидывали портфель на высокий подоконник, на который приходиться лесть залезая на турникет. Они знают, что Цин слаб. И ему тяжело залезать туда. Особенно с исполосанными запястьями и бедрами. Му Цин научился их игнорировать. Научился избегать. Он знал, когда ему надо выйти, чтоб не столкнуться с ними, где надо ходить и как себя вести. Он не жаловался. Ему было не сложно пойти в кладовку или залезть на подоконник. И уже не больно выслушивать очередную их бессмысленную болтовню. Его не били, не окунали головой в унитаз как в некоторых книжках. Не выливали горячий суп на голову, только пару раз "случайно" обрызгали водой. Это было не больно. Вместо боли была пустота, черная и глубокая. Он уже ничего не чувствовал. Ни когда Се Лянь в очередной раз обернувшись на него, уходил с Фэн Синем. Ни когда он снова шел в спорт зал проходя мимо недоумевающего физрука и лез на турникет, потом так же без эмоционально шел обратно, только уже с вещами. Он научился держать вещи при себе. Деньги прятать в пришитый самостоятельно внутренний карман брюк. Цин старался не думать не о чем, просто брать на себя больше работы, чтоб не оставалось времени на мысли. Чтоб вырубаться и спать без кошмаров. Обычно это была работа по дому. Учиться у него не очень получалось, после пропущенных нескольких месяцев учебы. К счастью никто из учителей на него не давил. Все старались поставить оценку хотя бы за что-то, но знакомые с частью его истории иногда общались с ним так как будто он отстает в развитии. Остальные учащиеся всё не отставали от него, узнавая о его успеваемости. Они продолжали дразнить, издеваться, будто это их обязанность - показать Му Цину, что он ничего не стоит. Ему подумалось, раз у него не получается учиться, а учителя столь снисходительны, что начали так с ним общаться, господин и госпожа Се могут передумать на его счёт и отказаться от такого бесполезного мальчика. После школы он начал убираться дома, чтобы как-то показать, что он хоть для чего-то полезен.

***

Сейчас Му Цин сидит на полу в своей комнате, окружённый ведром с водой, тряпкой и бутылкой чистящего средства. Он трёт ножку стола до блеска, так яростно, что влажная тряпка соскальзывает. Рука скользит, локоть ударяется о край — он только тихо шипит и продолжает, будто удар не случился. — Му Цин, — тёплый голос с кухни, негромкий. — Ты уже мыл под столом вчера. Помнишь? Цин вздрагивает, но не отвечает. Просто опускает голову и продолжает тереть. Мама Се Ляня — тётя Лин — заходит чуть позже. В руках у неё кружка с тёплым чаем и тарелка с аккуратно нарезанными фруктами. Она ничего не говорит. Просто садится рядом на пол, ставит всё перед ним. — Здесь с имбирём. Горло может заболеть от сквозняков. А груша сладкая — ты вроде такую любишь. Му Цин не поднимает взгляда. Он сжимает тряпку в руках, и губы чуть подрагивают. — Я... ещё не всё вытер. Ещё плинтус. — Потом. Сейчас отдохни. Горячее пить нужно, пока не остыло, — мягко говорит тётя Лин, и это не просьба, но и не приказ. Он не двигается. Но она не уходит. Просто сидит рядом, молча. Ждёт. И это «рядом» — не давит. Не вторгается. Оно просто есть. Через пару минут Му Цин слабо тянется за кружкой. Глотает осторожно, мелкими глотками. Имбирь жжёт горло, и глаза вдруг увлажняются. Он быстро мотает головой — будто списывает на чай. Тётя Лин берёт тряпку из его рук, откладывает в сторону. Её прикосновение — тёплое и бережное. — Когда хочешь что-то вытереть — начни внутри себя, — говорит она негромко. — А для этого иногда... Лучше просто немного посидеть и съесть кусочек груши. Му Цин слабо кивает. Он не может говорить. Слова застряли где-то глубоко, вместе с болью, которую он уже сам не понимает. Она не задаёт вопросов. Не спрашивает, почему он почти не ест, почему избегает Се Ляня, почему уходит один. Не просит объяснений. Просто убирает за него пустую кружку, забирает тарелку, встаёт и мягко гладит его по голове, как делала бы родная мать. — Если захочешь — я на кухне. Не захочешь — всё равно там. И уходит, оставляя за собой след уюта, который хочется прижать к груди — но страшно, что исчезнет, если прикоснуться. Но он не исчезает. Она приходила к нему каждый день. Если Му Цин вытирал полы третий раз за день — она лишь приносила носки, чтоб не простудился на холодном кафеле. Если он пытался передраить ванную — оставляла рядом мандарин и горячее полотенце для рук. Он всё ещё молчал. Всё ещё ел быстро и уходил первым. Но когда она садилась рядом на полу, как тогда, он уже не вздрагивал. Не отодвигался. Не уходил. Он стал пить её чай. Пустую чашку оставлял на тумбочке, аккуратно. Однажды она пришла вечером и увидела: на подоконнике стояла маленькая вязаная кошка с грушей в лапках. Он ничего не сказал. Просто продолжал вязать, делая вид, что не заметил её взгляда. Она ничего не сказала в ответ. Только на следующий вечер принесла на подносе два чая — один с имбирём, один с ромашкой. Он взял ромашковый. Потом был ещё вечер. И ещё. Иногда она сидела рядом, тихонько перебирая клубки или рассказывая истории. Бытовые, простые: как в детстве Се Лянь потерялся на рынке, как она случайно залила тесто соевым соусом вместо ванили, как её муж всегда забывал, сколько ей лет, и выкручивался, говоря: «Она у меня вечная». Му Цин слушал. Молча. Но не отворачивался. Иногда, губы чуть дрогнут в тени улыбки. Иногда, глаза становятся влажными. Но он всегда дожидался конца рассказа. Даже если сидел, будто не слышал. Однажды, когда она зашла он уже спал, свернувшись на полу у окна, рядом с клубками и недовязанным шарфом. Она тихо подошла, присела. И увидела — он держал в руке маленький моточек с сердечками на бумажной бирке. Видно, хотел отдать. Но не успел. На следующее утро — он сидел за столом на кухне. Ждал. Просто ждал. Она не сказала ни слова. Налила чай, порезала хлеб. Он не поднял глаз, но остался до конца завтрака. Он не называл её «мама». Он не говорил ей «спасибо». Он не рассказывал, что болит. Но он больше не запирал дверь, когда она заходила. Он позволял сесть рядом и поделиться тишиной. И когда однажды она погладила его по волосам, — он не вздрогнул. Он закрыл глаза. И остался так. Просто остался. Дышал медленно, будто боялся — сейчас проснётся. И каждый раз она шептала, чуть касаясь его плеча. — Я рядом. Му Цин не отвечал. Но сердце сжималось и воздух становился легче.

***

Родители Се Ляня не были слепыми. Они видели, что Му Цин не просто восстанавливается — он выживает. Он загонял себя, как раненая лошадь, стараясь быть полезным, чистым, незаметным. Его страх оказаться «бракованным» и ненужным был сильнее его физической немощи. Они видели, как он обходит Се Жэня по широкой дуге. Мужчина, высокий, широкоплечий, с низким голосом, невольно пробуждал в Цине тени прошлого. Но окончательно масштаб этого ужаса они поняли лишь в один вечер. Се Жэнь вернулся с работы позже обычного. Зайдя в гостиную, где Му Цин тихо разбирал пряжу, он, не задумываясь, начал переодеваться, продолжая обсуждать что-то с женой. Его рука привычным жестом легла на пряжку, и в тишине комнаты раздался резкий, сухой звук расстегиваемого кожаного ремня. Свист кожи, выходящей из петель брюк, подействовал на Му Цина как выстрел. Он не просто вздрогнул. Он мгновенно сжался в комок, закрывая голову руками, и вжался в угол дивана. Когда Се Жэнь, не понимая, что произошло, сделал шаг в его сторону с ремнем в руке, Му Цин сорвался на крик, который тут же перешел в захлебывающиеся рыдания. — Простите! Простите, пожалуйста! — он задыхался, его трясло так, что зубы стучали. — Я буду лучше, я всё домою, я.… не бейте! Пожалуйста, дядя Се, не надо! Се Жэнь застыл, как вкопанный, чувствуя, как внутри всё похолодело от осознания. Ремень выпал из его рук на ковер, будто раскаленный металл. Се Лин подбежала к мальчику, крепко, до боли обнимая его, шепча в макушку: — Тише, маленький... тише. Ты в безопасности. Никто здесь не возьмет ремень в руки. Дыши, Цин-эр, дыши... Когда рыдания сменились редкими всхлипами, Се Жэнь медленно опустился на пол. Он сел перед Му Цином на корточки, чтобы быть значительно ниже его уровня и не возвышаться скалой. — Посмотри на меня, Му Цин, — голос Жэня был тяжелым от подавленной горечи. — Послушай внимательно. В этом доме есть одно правило. Оно нерушимое. Его не имею права нарушать даже я, даже если очень разозлюсь. Му Цин поднял затуманенные, красные глаза. — У нас дома никто и никогда не причиняет друг другу боль намеренно. Мы не поднимаем руку. Никогда. Ни на Се Ляня, ни на тебя, ни на Фэн Синя. У нас дома не бьют. Через полчаса Се Жэнь прошел по всей квартире. Он собрал все свои кожаные ремни — дорогие, качественные, старые и новые. Целая охапка холодного, жесткого материала. — Пойдем с нами, — тихо позвал он Му Цина. Они вышли на улицу. Ночной воздух был прохладным. Му Цин шел позади, всё еще обнимая себя за плечи. Се Жэнь подошел к мусорным бакам и на глазах у ребенка, одним решительным движением, выбросил всё это в бак. Сверху упала тяжелая крышка. — Купим тканевые... на липучках, — буркнул Жэнь, отряхивая руки. Му Цин стоял, не шевелясь. По его щекам снова потекли слезы, но это были другие слезы. В груди разливалось странное, незнакомое тепло, смешанное с полным непониманием. Зачем? Зачем они выбрасывают хорошие вещи ради него? Почему его страх для них важнее, чем их удобство? Увидев его замешательство, Се Лин подошла и мягко взяла его за руку. — Мы не хотим, чтобы ты боялся собственного дома, Цин. Если ремни приносят тебе страх — их здесь больше не будет. Твой покой стоит дороже, чем кусок кожи. Му Цин смотрел на мусорный бак, потом на Се Жэня, который стоял рядом, непривычно неловкий без своего офисного лоска. В этот момент мир Му Цина перевернулся. Он наблюдал как крупный, хмурый мужчина заботливо накидывает свою куртку на плечи жены, когда та ежится от ночного ветра. Как берет её за руку, а она берет руку Цина поглаживая холодные, исколотые иголкой после шиться пальцы. Его отец, внешне напоминал этого мужчину. Тоже высокий, тоже угрюмый и устрашающий. Но...Цин не мог вспомнить, когда в последний раз он видел, чтобы тот заботился о них с мамой. Кажется, никогда. А Се Жэнь отдаёт свою куртку жене, помогает Фэн Синю с математикой, по-отцовски хлопая его по плечу после решенной домашки, и напоминал Се Ляню про таблетки. Они вернулись в квартиру. Му Цин чувствовал себя так, словно с него сняли несколько слоев кожи: он был обнажен, беззащитен, но впервые за долгое время ему не было холодно. Они сели в гостиной. Се Жэнь и Се Лин напротив него, как на важном совете. Му Цин по привычке сцепил пальцы, ожидая, что сейчас последует «счёт» — список того, что он теперь должен за их доброту. — Цин, — начал Се Жэнь, и его голос звучал твердо, но без тени строгости. — Мы видим, как ты стараешься. Видим, как ты драишь полы до мозолей, как пытаешься быть «полезным». Послушай нас внимательно. Ты не обязан этого делать. Цин вскинул голову, в его глазах вспыхнул протест, но Се Лин мягко перебила его:  — Ты не должен «заслуживать» свое место здесь, маленький. Хорошие оценки, чистые полы, деньги, которые ты зарабатываешь на вязании… нам это не нужно в обмен на крышу над головой. — Но я… я должен что-то давать взамен, — выдавил он, голос дрожал. — Иначе… какой в этом смысл? — Смысл в том, что мы — твои родители, — просто ответила Се Лин. — Даже если ты сам пока не можешь этого принять, по документам и, по совести, ты наш сын. Растить тебя, одевать, кормить и защищать — это наша обязанность. И мы делаем это не потому, что ты «хороший работник», а потому что ты — наш. Се Лин протянула руку и накрыла его ладонь своей.  — С этого дня ты перестанешь отдавать нам деньги за заказы. Оставь их себе. Более того, — она положила на стол небольшую купюру и банковскую карту на его имя, — вот твои карманные деньги. Каждую неделю они будут здесь. Не трать свои заработки на пряжу. Покупай нитки на эти деньги, а то, что заработаешь — копи. Купи себе что-то, о чем давно мечтал. Или просто пусть лежат, чтобы ты знал: у тебя есть свое. Для Му Цина это было слишком. Мир, в котором он жил пятнадцать лет, твердил ему: «Ничего не дается бесплатно. За каждый кусок хлеба ты должен заплатить кровью, потом или послушанием». А сейчас эти люди просто вырывали этот фундамент у него из-под ног. — Зачем? — сорвалось с его губ. — Почему вы... — Потому что забота не просит ничего взамен, — тихо сказала Се Лин. — Мы хотим, чтобы ты тратил силы на то, чтобы просто быть ребенком. На учебу — насколько это возможно, на свои игрушки, на сон. Мы не ждем от тебя великих свершений. Мы просто хотим, чтобы ты перестал бояться завтрашнего дня. Му Цин смотрел на карту, на Се Жэня, который сидел с непривычно мягким лицом, и на тетю Лин. В груди что-то с треском лопнуло. Тот самый ледяной панцирь, который он наращивал в больнице и приютах, рассыпался в прах.

***

Фэн Синь сидел у окна. В руках — книга, но взгляд не отрывался от улицы. Там, во дворе, шумели дети. Мелкие, соседские, и ещё какие-то из соседних домов. Смешно визжали, катались по траве, дрались за палку, как будто это был волшебный меч. Среди них — Му Цин. Не как прохожий, не как надсмотрщик. Он сидел прямо на краю песочницы, подвязал какой-то рюкзачок маленькой девочке, сдувал с её лба волосы. Потом помог выбраться мальчишке, который увяз в мокром песке. Потом кто-то вцепился ему в руку и начал тянуть к качелям. Он сначала сопротивлялся — из привычки. Но через секунду уже помогал раскачивать кого-то, следил, чтоб не упал. Потом достал из кармана маленький пакетик, и каждому — по конфетке. Одному мальчику — две, потому что тот расплакался. Себе не взял ни одной. Фэн Синь молча смотрел. В груди что-то странно сдвинулось. На следующий день он увидел, как Му Цин стоит возле школьной раздевалки и держит за руку одноклассницу. Та хромает, губы дрожат. А Цин говорит ей что-то очень тихо, утешающе. Потом забирает её портфель, подставляет плечо — и ведёт в медпункт. Он возвращается не сразу. Когда Фэн Синь случайно встречается с ним в коридоре — тот лишь кивает, и идёт дальше. Как будто между ними ничего нет. Как будто всё — только воздух. И всё-таки это уже не прежний Му Цин. Он не прячется. Просто идёт ровно, не быстрее, не медленнее, как будто у него есть цель. Вечером — снова окно. Снизу слышен знакомый шаг. Цин держит в руках маленький бумажный пакет. Подходит к дворовому коту — рыжему, облезлому. Садится рядом на корточки. Пакет шуршит, он насыпа́ет сухой корм в старую миску, протирает её краем рукава. Поглаживает кота, что трётся о его руку, подставляя ухо. Потом достаёт ещё один пакет. Там влажный корм — для мелких. Под кустом мяукают трое котят. Фэн Синь не может отвести взгляд. Он вспоминает — как раньше злился на Цина. Как цеплялся, ревновал, кричал, даже пугал его. Он вспоминает, как Му Цин исчезал в собственной тени, как перестал смотреть в глаза, как отступал с каждым шагом. И всё это — было потому, что ему казалось, будто он мешает. Фэн Синь сжимает подоконник. Се Лянь… Он вдруг понимает, что никогда по-настоящему не был влюблён в Се Ляня. Да, он любил, когда его звали, когда Се Лянь улыбался, когда его хвалили. Но это была жажда признания. Ушедшая со школы, с детства, с вечного второго места рядом с сияющим светом. А любовь — вот она. Цин. Не сияющий. Не громкий. Не центре внимания. Но тот, кто сидит в песке, не боясь запачкать колени. Кто тихо отдаёт всё, что у него есть. Котам. Детям. Миру. Кто молча носит в себе что-то очень хрупкое, как стеклянный шарик — и при этом продолжает идти. Фэн Синь чувствует, как его дыхание сбивается. Сердце — будто бы впервые за долгое время — отзывается чем-то настоящим, живым. Он смотрит вниз, туда, где Му Цин улыбается котёнку, и вдруг думает: Он красивый. Не внешне. Не из-за глаз или рук. А просто — весь. Такой, какой он есть. Фэн Синь медленно отходит от окна. В груди странное — светлое и немного страшное. Му Цин тоже наблюдает. Сквозь приоткрытое окно, с подоконника в школьной библиотеке, из-за угла — в те короткие, незаметные моменты, когда его никто не обижает, никто не зовёт, когда он — тень. Фэн Синь смеётся, гоняя мяч с одноклассниками. Он сбрасывает куртку, поднимает мяч на лету, подаёт пас, и дети хохочут, сбивая дыхание. В этом смехе — что-то живое. Тёплое. Живое настолько, что внутри у Му Цина будто бы всё ломается. Он не может оторвать взгляд. Хотя больно. Потом — Се Лянь появляется, машет издали, что-то кричит. Фэн Синь радостно бежит к нему, что-то отвечает, хватает бутылку воды, хлопает друга по плечу, и тот улыбается в ответ — широко, искренне. Му Цин отводит взгляд. Сжимает пальцы до белых костяшек. Болит. Он думал, боль — это когда тебя толкают, бьют, обзывают. Оказывается, боль — это когда хочешь быть рядом, но не можешь. Потому что рядом уже кто-то есть. Он проходит мимо кухни — и видит, как Фэн Синь с неловкой старательностью складывает тарелки. Роняет ложку, поднимает, моет заново. Что-то тихо спрашивает у тёти Лин, та улыбается, показывает — как правильно. Му Цин замирает в дверях. И снова: хочется войти, подойти, сказать что-то. Но он остаётся в тени. Ему кажется, что всё это — не для него. Фэн Синю нравится Се Лянь. Он красивый, добрый, яркий. Он всех спасает. Даже его, Му Цина, когда-то вытащил с той лестницы. А он сам… кто? Тот, кого толкали, отталкивали, кому кричали «ты мешаешь». Любовь — это когда ты хочешь, чтобы человеку было хорошо. Значит, пускай Фэн Синю будет хорошо с Се Лянем. Му Цин уходит в комнату. Закрывает дверь. Вяжет. Долго, молча. Потом всё распускает, потому что руки трясутся. А Фэн Синь думает, что Цин его ненавидит. И почему бы нет? Он же всё испортил. Он кричал. Он толкнул его. Он был жестоким. Теперь Му Цин почти не смотрит в его сторону. Не отвечает. Уходит, когда Фэн Синь заходит в комнату. Он думает: наверное, тот до сих пор его боится. Наверное, даже еду, что он готовит, кладёт на тарелку молча, потому что вынужден. Наверное, он терпит его только из уважения к тёте Лин и Се Ляню. Фэн Синь не может дышать, когда Му Цин проходит мимо, будто не замечая. А потом, однажды, он замечает: Когда он играет в футбол — взгляд. Быстрый. Скользящий. Слишком пристальный, чтобы быть случайным. Когда он помогает тёте Лин — кто-то всегда появляется рядом. Не говорит. Просто ставит рядом полотенце, забытый нож, сахар. Но они всё равно не понимают. Они не ненавидят друг друга. Просто боятся. Просто не умеют. Просто один думает: «Он меня не любит». А другой — «Он любит другого». А между ними — стены. Построенные из вины, из страха и боли. И только когда оба в комнате, сидят на своих кроватях, спинами друг к другу, — в тишине этой слышно, как бьются два одинаково уставших сердца. Но Цину скоро стало не до Фэн Синя.

***

Парень хотел зайти в кабинет к учителю, но из-за открытой двери услышал, что тот с кем-то разговаривает. Ему не хотелось ходить от одного кабинета к другому в ожидании учителя, по этому решил простоять у двери до выхода одного из разговаривающих. Приоткрыв немного дверь, ученик стал лучше слышать разговор. — Ох, бедный мальчик Му... — Ты про кого? — Про ученика, усыновлённого семьёй Се. — Понятно, а что с ним? — Я недавно узнала, что Му Цин несколько месяцев лежал в психиатрической больнице. — Так вот от чего у него пробелы в знаниях. Не наверстал упущенное ещё. Хах. "Не наверстал упущенное". Да он тупой, как пробка, ещё и в психушке лежал. Надо пацанам это рассказать, обхохочатся от этого ущербного. — подумал ученик, отходя от учебного кабинета.

***

Школьный туалет. Один из дальних, где редко кто бывает после уроков. Му Цин снова остался чуть позже — специально. Чтобы не идти вместе с остальными. Чтобы избежать встречи. Он знал — за углом опять будут те самые трое. Они всегда рядом. Они всегда смотрят. Он не успел выйти. — О, смотри, кто тут. Куда спешишь? — ухмылка. Один из них встаёт у двери. — Слышь, говорят, ты не пацан. Правда? Чё молчишь? — Давай проверим. Не бойся, мы нежно, — фальшиво ржёт другой. Он упирается в стену, пытается проскользнуть, но его ловят, разворачивают, сжимают руки. Он не кричит — голос будто отняло. Только тихо дёргается, вжимается в кафель, как мышь в угол. — Камеру включил? — Ага. Пусть сам потом пересмотрит, какой он «мужик». Кто-то тянется к поясу. Цин всхлипывает. Он дрожит весь, как в лихорадке. Бормочет «пожалуйста», почти беззвучно. Штанина чуть соскальзывает. Громкий удар. Стук двери. Кто-то влетает. — ЭЙ! Вы чё творите, уроды?! Это Фэн Синь. В следующую секунду летит телефон, падает с глухим стуком. Камера гаснет. Один из них получает в челюсть. Другому — в живот. Третий успевает только испуганно вскрикнуть, прежде чем отступить назад, прикрывая лицо. — СДОХНУТЬ ХОТИТЕ?! — орёт Фэн Синь, задыхаясь от ярости. Его глаза — огонь. Он не думает, он просто действует. Бьёт — за каждый сломанный день Цина. За каждый взгляд, полный страха. За всё, что он не увидел раньше. Те убегают, тихо, с глазами полными страха. Телефон остаётся на полу — Фэн Синь поднимает его, выключает запись. Му Цин на полу. Вся дрожь, что была внутри — вышла наружу. Он почти не реагирует. Лежит, вжавшись в кафель. Штанины сползли чуть ниже колена, рубашка распахнута. Он в слезах. Он не может остановиться. Фэн Синь вдруг теряется. Он никогда не умел утешать. Он всегда решал кулаками. Се Лянь — говорил. Он — бил. — Цин… эй… эй, ты в порядке?.. — он становится на колени рядом, не дотрагивается сразу. — Это… всё… всё закончилось, слышишь? Я… я тут. Он видит, что Цин не слышит. Слёзы ливнем, руки обхватили себя, тело сжалось. И тогда Синь просто действует, как может: аккуратно, по частям, застёгивает рубашку, натягивает штаны, заправляет всё трясущимися руками. Затем — бережно, будто это фарфор, поднимает его на руки. Цин слабо вцепляется в него. Ничего не говорит. Только прижимается лбом к груди. Без сил. И Фэн Синь — несёт его. Через двор. Через дорогу. До дома. Люди оборачиваются, но он не смотрит. Он впервые несёт кого-то не как герой, а как виноватый. Потому что должен был раньше. Он больше не боится, что Цин его ненавидит. Он боится, что Цин может больше не поверить никому. Фэн Синь открывает дверь, чуть пнув её плечом. В руках — Му Цин. Тот не двигается. Только дышит неровно и жмётся к нему, будто боится, что если ослабит хватку — исчезнет. Се Лянь и тётя Лин на кухне. Слышат шаги — выбегают. — Что случилось?! — сразу подскакивает Се Лянь, глаза расширяются от ужаса. — Всё в порядке. Уже в порядке, — тихо отвечает Фэн Синь, тяжело дыша. Он устал, как будто пронёс на себе не только тело, но и весь день, и всё, что в нём было. Тётя Лин ничего не спрашивает. Она делает один шаг вперёд и проводит рукой по волосам Му Цина. Видит, как тот вздрагивает, но не отстраняется. Тогда она только говорит: — В ванную. Я уже принесу всё, что нужно. Фэн Синь кивает. Осторожно несёт Цина в ванную. Ставит на край ванны. Помогает разуться — всё молча, не глядя лишний раз, будто боится сделать что-то не так. Цин — как тряпичная кукла. Он не сопротивляется, но и не помогает. Только сидит, вытирая лицо дрожащими пальцами. Через пару минут приходит тётя Лин с полотенцем, свежей одеждой и мягкими, почти шепчущими словами: — Тебя никто не тронет. Никаких вопросов. Только тёплая вода. Только ты. Всё остальное — потом. Цин кивает. Он не может говорить. В горле пусто. Когда он выходит позже, уже в мягкой пижаме и в объятом тепле, Се Лянь с Фэн Синем сидят на диване. Тихо. Не смотрят телевизор, не говорят. Просто ждут. Му Цин не смотрит им в глаза. Он идёт мимо. Но Синь поднимается и идёт следом. Просто чтоб быть рядом. Они заходят в комнату. Фэн Синь присаживается на пол у кровати, опирается спиной о стену. — Я… не знаю, как правильно. Но я... тут. Цин укрывается пледом, ложится, отворачивается. Не говорит ни слова. Но — не просит уйти. И это впервые. Фэн Синь остаётся до самого утра. Сидит, засыпая сидя, сжав в руке кулак. А Цин, под пледом, впервые за долгое время спит, не просыпаясь от кошмаров.