Он умолял не возвращать его туда

Игорь помнит какими тонкими ощущались эти запястья. В одной его руке умещались оба. Разумовский и до больницы не отличался полнотой, а уж после форта совсем отощал. Грязная смирительная рубашка висела на нем мешком, щеки впали, кожа приобрела нездоровый серый оттенок. Пока они ехали на катере, Сергей трясся как осиновый лист от холода. Он не согрелся даже под курткой. Игорь помнит как на каждое его движение Разумовский нервно вжимал голову в плечи, обгрызая корочки с изжеванных в припадках губ. Против воли от этого зрелища расплывалось мрачное удовлетворение. Думал: пусть боится. Хотелось сжать эту шейку до хруста. Хотелось швырнуть бездыханное тело Волкову в ноги. Хотелось, увидеть в глазах этой мрази ужас осознания, боль потери близкого человека, чтобы ноги подогнулись и дыхание перехватило. Чтобы почувствовал, КАКОГО ЭТО. Терять близких. Игорь помнит как судорожно Сергей заглатывал таблетку за таблеткой, давясь красными пилюлями на сухое горло. — Побольше, побольше сыпь. — с издевкой кинул он ему тогда в спину. Игорь помнит, какие у Разумовского глаза. Мутно-голубые. Без желания жить. Иронично, что именно в этом они сошлись. Гром понятия не имеет как жить в этом новом мире, где он дважды осиротел. Что-то едкое и противное рвалось из глубин души. Что-то, что заставляло добивать и без того несчастного больного человека. Это было сильнее здравомыслия и жалости. Нет. Ему не было жалко это…существо. Да. Именно так. Существо, не человек. Существо с потухшим взглядом — сжавшееся в комок около мягкой стенки. Игорь как не старался, не мог найти ни капли сочувствия к Разумовскому. Перед глазами сразу же мелькали кадры полыхающего полицейского участка, лица коллег, которые пострадали, фамилии жертв этого маньяка и как вишенка на торте — добрый строгий взгляд Федора Ивановича. Слишком много было сделано, чтобы Игорь имел мужество сочувствовать Разумовскому. Игорь помнит, как Сережа тихо просит, не возвращать его в больницу. Признается, что все что угодно будет лучше, чем вернуться туда. Помнит, как Сергей заверил, что готов пожертвовать жизнью, чтобы спасти людей, не подозревая, что он и есть причина всего этого пиздеца. И это злило. Его искренность была чистой как у ребенка. Вот только благородные порывы ни за что не очистили бы эти дрожащие руки от крови. Сергею лучше было умереть в телестудии. Ведь мертвых прощают быстрее. Мертвых простить легче. Может мертвого Разумовского смог бы простить и Игорь. Поставил бы фотографию с черной ленточкой и может пару раз навестил неухоженную могилку. Но Сергей выжил. И наивно надеялся на милосердие. Игорь помнит, как загорелось надеждой заскорузлое, обветренное лицо, когда Гром сказал, что объявил его мертвым. Но что должен был сделать Игорь? Спрятать опасного психопата-маньяка у себя в квартире? Отвезти его на дачу к Прокопенко — пусть живет и не тужит? Или заграницу помочь смотаться? Что должен был делать майор с преступником? Подразумеваемая смерть хорошо сыграет на репутации Разумовского. Люди будут помнить его не только как чокнутого маньяка, но и как героя, что вопреки болезни, смог всех спасти. Романтизация и отбеливание сделают свое дело. Все же фанатов у Сергея было много, и не все отвернулись от него после убийств. Так что Игорь уверен, что уследил ему достаточно. Игорь помнит, как Разумовского перекосило, стоило лодке свернуть на знакомый маршрут. Догадался. — Нет. Нет… Нет-нет-нет!!! Он перегнулся через бортик и едва не прыгнул в холодные объятия Невы. Парочка крепких ударов угомонила его. На всякий случай Гром защелкнул наручники. Сергей забился в угол под лавку как дворовый котенок. Кровь пачкала и без того грязную рубашку, стекая по подбородку и дрожащими губами. Слезы капали на прижатые к лицу ладони. Он судорожно продолжал шептать одно и тоже. «Нет…нет…нет». Когда вдали мелькнул зеленый полуостров Разумовский предпринял еще одну попытку побега. Навалился горячим телом сверху, сомкнул пальцы на майорской глотке, но так и не смог их сжать. — Вторая дрянь по-наглее была. — Игорь без усилий заломил слабые руки. — Сука…лучше б убил! — в истерике выкрикнул Сергей. — Да надо бы. Но ты ж не виноват ни в чем. Все эти поджоги, бомбы, смерти — это не Сереженька. Это вторая личность. — Ты обещал! Ты обещал не возвращать меня! — давясь слезами, кашляет Разумовский. — Я не обещал. Я сказал, что подумаю. Я подумал. Так будет лучше. — Убей… — скулит Сергей. — Убей, но не возращай. Пожалуйста… — Нет. Не за что тебя убивать. Ты не выбирал рождаться убогим. Но и отпустить я тебя не могу. Слишком опасно для Петербурга, не находишь? Разумовский близок к обмороку. Его уже ждут. Два санитара с одинаково грубыми, безразличными мордами и человек в белом халате и очках. Рубинштейн и его свита. У Сергея не идут ноги. Игорю приходится ухватить его за шкирку и насильно вытащить из лодки. — Игорь…пожалуйста…не надо. Только не туда… Рубинштейн улыбается. От этой улыбки по позвоночнику пробегает дрожь. — Вы, совсем по нам, не соскучились, Сережа? Мы же так и обидеться можем. — обманчиво ласково говорит главврач, похлопывая Разумовского по спине. Разумовский цепляется за кожаную куртку. Игорь скидывает ее с плеч, разворачивается на пятках. Так будет лучше. — Надеюсь в следующий раз увидеть вас на приеме. — хмыкает Рубинштейн. Сергей опускается на землю, утыкаясь лицом в еще теплую куртку и пронзительно воет. — Ну-ну. Не стоит. Уверен, Игорь навестит вас. Вы еще увидитесь — довольно воркует Рубинштейн. — Не плачьте. Гром возвращается на лодку, стараясь заглушить раздражающие вопли своими мыслями. Думай-думай-думай. Это сделано ради города. Он и не должен сочувствовать преступникам, пусть даже они больны. А разбираться как обращаются с такими мразями — себе дороже. Все ради города. Все ради людей. Игорь старается не смотреть на выросшую за спиной крылатую тень. Шипение мелкими иголочками протыкает кожу. Тварь за спиной почти рычит. — Ради людей? Не смеши меня, майорррррр. Это не по-настоящему. Это все бред. — Неееет. Не ради людей. Ради СЕБЯ! Потешить свое эго. Ты всегда был таким. — голос из преисподней оглушает. Игорь прикрывает усталые глаза. А истошные крики Разумовского почти стихли. То ли выдохся и смирился, то ли правда рухнул без чувств, то ли санитары заранее подготовили успокоительное. Это волнует его меньше всего. — МРАЗЬ! — клокочет недовольное чудовище. — Ты же знаешь, что он издохнет здесь как животное. Говоришь, что делаешь это ради людей, на разве Разумовский не человек? Грому думается, что человеческий образ Сергей в его глаз так и не успел сформироваться. — Думаешь, это вернет тебе близких? — с издевкой интересуется Нечто. Игорь знает, что нет. — А ведь он умолял, не возвращать его… — потусторонний голос срывается на всхлип. Черная когтистая рука сжимается на майорском горле. — ОН УМОЛЯЛ! — что-то со свистом взлетает ввысь и с силой хлопается о дно лодки. На Игоря смотрит серое, нечеловеческое лицо монстра с чертами Разумовского. Так вот как выглядит шиза этого полудурошного. Или это шиза самого Грома? Майор полубезумно улыбается. — Так правильно. — вслух проговаривает Игорь. Словно пытаясь самого себя уверить в том, что это не низменное личное желание втоптать в грязь того, кто лишил его близких, а благородное жертвование пешкой ради короля. Рванные крылья бьются друг о друга. Тварь скалится на него в бессильной злобе, как посаженная на цепь голодная псина, что показывает зубы, но не может дотянутся и укусить. — Что ж ты не летишь к нему? Рубинштейн и Разумовский поди заждались тебя. — хмыкает Гром. — Ублюдок… — шипит существо. Гром смотрит на галлюцинацию равнодушным взглядом. В голове еще звенят отголоски криков Разумовского, но ни одна клеточка не реагирует на это. Только усталость на плечи давит, а в душе нарастает желание напиться. А ведь он умолял не возвращать его туда…