Ветер перемен

Сан Ву выпивает последний глоток последней бутылки соджу и откидывается головой на край ванной. Рука соскальзывает вниз, тихо звякнув бутылкой о грязную мокрую плитку, и мужчина делает глубокий вздох. Небольшую комнату заполняет токсичный горький запах испарений древесного угля, в глазах начинает понемногу мутить, голова идёт кругом от опьянения и интоксикации. Это был конец. Его карьеры, его жизни и всех его стремлений и целей. Логический несчастливый финал, который он смог допустить и не смог простить себе. Так будет проще. Сознание почти отключается, какие-то картинки и воспоминания бегают перед закрытыми глазами, когда гудящую в ушах тишину пронзает мелодия звонка в дверь. Одна, вторая — они сливаются в непрерывный шум, смешанный со сбивчивым ритмом таких же надоедливых и раздражающих сознание стуков кулаком о твёрдую поверхность, среди всей серой, уже полумёртвой атмосферы номера мотеля, из которого вот-вот вылетел бы дух одного из его жильцов. Приходится приложить всё-таки усилие и вновь покачнуть гладь набранной в ванну еле тёплой воды. Кто бы ни посмел потревожить этот мрачный момент освобождения от реальности, он был очень и очень упорен. Звонки продолжались ровно до тех пор, пока Сан Ву не дошёл до входной двери, оставив за собой продольную лужу разочарований по всей длине расстояния от ванной комнаты до коридора. В капающей одежде он подходит к дверному проёму и становится босиком у входа, не имея ни малейшего интереса в опознании личности по ту сторону стены, но также и лишённый возможности просто принять свой финал. — Кто здесь? Голос раздаётся эхом в ушах, кажется совсем не своим, чужеродным. Лёгкие саднит, капилляры в глазах полопались в каком-то количестве из-за бессонных ночей, в каком-то из-за непригодного для нормального зрения ядовитого пара, притупившего уже некоторые органы чувств, из-за чего нахождение в положении стоя ощущается нереальным. Усилия, приложенные, чтобы дойти сюда и остаться стоять, были последним, ненужным никому рывком. После вопроса звонки и стук, однако, прекращаются. На несколько мгновений. Сан Ву не успевает до конца сформировать мысль, что, возможно, это уже начались галлюцинации, когда из коридора между квартирами доносится голос. — Сан Ву? Сан Ву-я, это ты? Открой дверь, Сан Ву! Голос громче и чётче, чем все мысли, посетившие голову покачивающегося стоящего здесь за весь последний час. Он был как в тумане, а действовал в прострации. И уж точно не хотел видеть ни одного лица подле себя, ни одного человека и ни одной души, тем более… Молчание затягивается, но звуков ни с какой из сторон от двери теперь не доносится. Сан Ву необходимо решиться. От одного действия зависит дальнейшее развитие событий, но хочет ли он их развивать? В этом весь вопрос. Нужны ли ещё события, чтобы он разочаровался в жизни в который по счёту раз, растратив все свои «природную удачу и везение», которые по факту были лишь и только плодом его бесконечных трудов. Провалившихся в ноль. Он протягивает руку и тихо щёлкает замком в ручке двери, не успев до конца отдать себе отчёт в этом действии, когда дверь уже резко отдёргивают наружу и распахивают на всю проход. Удивление в пару мгновений, и человек снаружи опомнился первым. — Ты чего мокрый, трубу прорвало? Он выглядывает из-за плеча стоящего, оценивающе глянув на номер и в ещё большем недоумении вскидывает брови. — У тебя там лужа по всему паркету, ты соседей утопить решил? Ты поэтому так долго к двери шёл или что? Сан Ву покачивается от задевшего его плеча прошедшего внутрь и поспешившего проследовать по мокрой дорожке в ванную. — Ну и вонища тут! — раздаётся из глубины квартиры, и человек вновь возвращается в коридор, — Вроде всё закручено, я проверил. Уже починил, получается? Сан Ву смотрит на чужие потрёпанные туфли, когда их хозяин вспоминает разуться в чужой квартире и заодно стягивает с себя и носки, запихнув их себе в карман. Иначе бы пришлось потом ходить в влажных, а это точно так себе удовольствие. — Так что случилось-то? Вопрос, адресованный ему, но по несчастливой случайности прошедший мимо. Дошедший до ушей, но не до уставшего мозга. Есть ли на него вообще ответ? Сан Ву скользит взглядом по чужим ногам в мятых штанах, по несочетающемуся с футболкой пиджаку дешёвого кроя песочного цвета, цепляется за кадык, за прикрывающие кончики ушей отросшие волосы и наконец встречается с недоумёнными глазами, неотрывно смотрящими на него и точно так же цепляющимися за помятый внешний вид. Сон Ки Хун стоит в коридоре перед Сан Ву и ждёт от него ответа на такой простой и повседневный вопрос. Что случилось? А случилось ли что-то? Случалось ли с ним что-нибудь, что в раз утолит любопытство и начинающую развиваться каплю беспокойства, что испытывал, глядя на него, Ки Хун. — Ладно, давай проветрим у тебя, а то дышать реально невозможно, а потом ты мне уже расскажешь свои новости и как ты тут оказался. Ки Хун уходит снова внутрь номера, раскрывая дверь в ванную нараспашку, вытаскивая затычку, чтобы вода ушла, недоумевающе заливает водой жжённый уголь, чтобы больше не дымил. Переходит в другие комнаты, также открывая и окна на проветривание и в полутьме переступая через нераспакованные сумки и коробки вещей, стоящие тут и там по всем помещениям, и почти поскользнувшись на одной из луж, когда вернулся к всё ещё застывшему у раскрытой входной двери мужчине. — Чего стоишь? Весь мокрый, ещё и босиком на холодном мокром полу, простудишься же! — огибает Сан Ву и захлопывает дверь, щёлкая замком на ней, и вновь оборачивается к так и не двинувшей ни одним мускулом фигуре, — Иди переодевайся, а то это не дело так гостей встречать. Давай-давай, пошли. Сан Ву подталкивают в плечо и разворачивают в сторону спальни, ведя его в приобнимку и оставляя снова стоять посреди комнаты, пока Ки Хун раскрывал шкафы и искал сменную одежду. Шкафы были пусты, что неудивительно. Ки Хун хлопает себя ладонью по лбу и опускается на корточки, чтобы пошариться по нераспакованным коробкам. — Где у тебя домашнее или хотя бы что-то сухое? Ну, давай, помоги мне, — подгоняюще машет ему рукой, поднимая голову, и Сан Ву кивает куда-то в сторону. С четвёртой коробки всё-таки находятся стопки сложенной одежды, среди которой Ки Хун выуживает сменные брюки и какую-то кофту, протягивая их младшему. Сан Ву запоздало поднимает руку, принимая одежду, но переодеваться не торопится, просто переминая ткань в ладонях и смотря куда-то в пол, не цепляясь ни за что взглядом. — Я хотел угостить тебя выпивкой в честь твоего приезда, но уже видел, что с тебя на сегодня достаточно, — усмехается Ки Хун, ссылаясь на десяток опустошённых бутылок у ванны, которые он краем глаза подметил, пока бегал туда-сюда, — Ты голодный? Хочешь есть? Сан Ву ни отвечает, ни смотрит на него, ни реагирует ни на какие попытки вовлечь его хоть в какую-то деятельность, даже простые разговоры. Он решает глянуть на кухне содержание холодильника, но оказывается разочарован полностью пустыми полками, так что, хлопнув мужчину по плечу, всучив ему одно из полотенец, чтобы вытерся, и повторив ему переодеться, Ки Хун говорит, что быстро сбегает в магазин за чем-нибудь вкусным и горячим, чтобы Сан Ву хоть немного повеселел. Хлопок дверью, слышные спешные шаги по холлу, а затем и по лестнице вниз, и Сан Ву вновь остаётся в пустом номере среди всей разрухи, что сам же и устроил. Тело начинает пробивать лёгкий озноб от прилипшей мокрой одежды и гуляющего между комнатами поздневечерного ветра. Гудёж в голове начинает пересекаться редкими мыслями. Когда Ки Хун возвращается, он находит Сан Ву переодетым, сидя на краю кровати с полотенцем на голове. Волосы не были до конца выжаты, и капли всё ещё стекали вниз по шее, образовывая влажное пятно вокруг воротника. Ки Хун оставляет пакет с едой на столе и подходит ко второму, ероша его волосы под махровой тканью и отжимая их между пальцами. Сан Ву бездумно смотрит на чужие колени и позволяет промокать свою голову и шею под внимательным взглядом мужчины. — Давай есть, пока горячее, — Ки Хун хлопает Сан Ву по плечу и отходит к выключателю, чтобы щëлкнуть им, однако, без ожидаемого результата, — Перегорела? — тянет возмущённым голосом и с взглядом в потолок щёлкает ещё несколько раз, — Что за номер у тебя такой невезучий, не понос, так золотуха… — оглядывается по сторонам, — И балкона нет? Ну это не дело есть в темноте и вонище, пошли на крышу? Есть тут проход? Он тянет за руку второго, передаёт ему пакет с судочками еды и ещё раз роется в коробах вещей, доставая оттуда какой-то пиджак и выталкивая мужчину из номера, щёлкнув замком найденными на полу в коридоре ключами. Ки Хун идёт рядом, посматривая на младшего и проверяя что-то в телефоне. Сан Ву молчит, поднимаясь вверх по лестнице и проходя в открытую ему Ки Хуном дверь, которую он тут же закрыл за их спинами. Они проходят к самым перилам, и пока один бесцельно смотрит куда-то вдаль, второй вытаскивает по дымящейся горячим паром коробочке и распаковывает два набора палочек. — Поешь, а то у тебя совсем вид несчастный, смотреть грустно, — подгоняет его Ки Хун, внезапно вспоминая о пиджаке всё ещё у него в руках, так что он быстро накидывает и его на чужие плечи и снова настаивающе тыкает палочками на порцию в руках Сан Ву. — Как ты узнал, что я здесь? — А? — Ки Хун поднимает взгляд, жуя токпоки с сосисками и яйцом и отвечая с набитым ртом, — Так на том конверте с деньгами, что ты матери отправил, было написано откуда. Она меня как только увидела, сразу рассказала и конверт с миллионом вон показала, Жалко, что ты ей записку такую краткую написал, мог хотя бы поделиться тем, как у тебя дела обстоят, а не просто пожелание хорошей жизни. А я адрес мотеля увидел, решил сразу к тебе смотаться, чтобы в долгий ящик не откладывать, сто лет же не виделись! — Двадцать. — М? — Мы не виделись двадцать лет. — Правда? — Ки Хун вскидывает брови, довольно смотря на то, как Сан Ву начинает медленно есть, дуя на горячую еду, — Это почти половина наших жизней, ты знаешь? Я вообще-то скучал по тебе, и мама твоя… — Ты скучал? — Конечно! Ни весточки, ни открытки от нашего гения и гордости Санмундона, как уехал, так и погряз в делах, а нас оставил, простых смертных на произвол су… — Хватит, — Сан Ву перебивает его и отворачивается. Ки Хун прикусывает язык, хоть и не до конца понимает, что именно ему не понравилось в его словах, но он чуть переводит тему. — Так почему ты здесь? Почему мотель, а не что-нибудь получше? Дом, например. — Я не собирался здесь надолго оставаться, — Сан Ву говорит в сторону, не смотря в глаза. После пары съеденных токпоки он понимает, насколько и правда крутило от голода желудок. А ещё насколько его тело остыло и почти уже отказалось работать. Горячая еда его и правда чуть оживила, хотя не то чтобы он так уж сильно любил и жаждал поесть в любой момент, в отличие от того же Ки Хуна. — А-а-а, ты поэтому решил не звать мастера, чтобы заменил лампочку в номере, и трубу сам прикрутил? — Нет, — Сан Ву не договаривает, но не может скрывать совсем всей правды, так что он просто выдыхает, — тот миллион был моими последними деньгами, больше у меня нет. — В каком смысле? Ни гроша? А как же твой бизнес, Джой Инвестментс и т.п.? — Прогорел, — пожимает плечами и не выражает никакой точной эмоции, что Ки Хун теряется. — Как? Обанкротились? Сан Ву кивает. — И ты в долгах? — Их покрыла продажа всего оборудования и офисов, но мне теперь некуда возвращаться. Я не знаю больше… к чему стремиться. — Ты же такой умный! Займись новым делом, уверен, ты снова скоро поднимешься и ка-ак заживёшь. Ки Хун пытается заглянуть в лицо мужчине, но тот отворачивается в противоположную сторону и смотрит на дорогу с редкими машинами. С пятого этажа не был виден весь город, Сеул не был как на ладони — над ними всё ещё возвышались многоэтажки, и сами они были маленькими незначительными в этой вселенной точками. Одна из точек придвигается ближе и прижимается своим плечом к чужому, как бы подбадривая и поддерживая. Сан Ву молчит. — Знаешь, — Ки Хун начинает тише, — я тебе немного завидовал в колледже: ты был лучшим студентом класса, тебя хвалили учителя, семья, весь район тобой восхищался, и закончил ты отличием. Я был так горд тобой, но я знал, что мне никогда в жизни не хватит такого же упорства и целеустремлённости, чтобы забраться так высоко. И упасть так же низко — думает про себя Сан Ву, но вслух не произносит. Чужое плечо заставляет иногда чуть покачиваться, когда Ки Хун наконец доел свою порцию еды и отставил коробок куда-то вниз к ногам. Сам он осилил половину, хоть живот и крутило от голода. Сил в нём не осталось даже на приём пищи, так что он просто слушал чужой монолог и разглядывал ночной город. — Ты извини, что я могу угостить только токпоки, сам только недавно на работу снова устроился, раз уж живу один теперь. — А твоя мать? — Умерла полгода назад от диабета, — дёргает плечом, — я теперь снимаю квартиру неподалёку. — Мои соболезнования. — Ничего. Твоя мама попросила чаще к ней заходить, она иногда передаёт мне рыбу и просто поддерживает. Она очень гордится тобой и всё ждёт, когда вы увидитесь. Пойдём к ней завтра? — Не могу. Не могу позволить себе появиться перед ней в таком положении. — Она поймёт. Ей главное, чтобы ты был жив. Сан Ву не отвечает. Сердце колит стыд и сожаление за неоправдание стольких чужих надежд. Ки Хун замечает, как второй ещё больше поникает, и шерудит рукой в пакете из магазина, доставая оттуда ещё два коробка поменьше. — Возьми. Сан Ву опускает глаза. Ки Хун держит упаковку шоколадного молока, а к себе прижимает персиковый сок. Читает по чужому лицу толику удивления и поясняет. — Ты же любил в детстве шоколадное молоко, я подумал, оно тебя может порадовать сейчас. В руку опускается упаковка, и Сан Ву чувствует, как что-то внутри него еле заметно сжимается. — Ты запомнил мой любимый напиток из детства? — Так ты постоянно просил его купить, а потом и сам себе брал, как раз примерно до университета. Потом что-то в тебе щёлкнуло, и ты решил, наверное, что слишком крут для шоколадного молока, и начал пить кофе. Совсем без молока. — И без сахара. Так чувствуется чистый вкус. — Фе, — морщится Ки Хун, никогда не любивший кофе и предпочитающий ему хотя бы какао. С добавлением молока и всяких сиропов. — А ты, я вижу, своим привычкам не изменил, — кивает на потягиваемый через трубочку сок, пока сам только раскрывал упаковку молока, игнорируя так же прикреплённую трубочку и отпивая с уголка. — А мне не перед кем было выпендриваться, ты и так всё знал, плюс, соки дешевле остальных напитков. В студенчестве я ещё содовыми злоупотреблял, девчонкам нравилось, но сейчас староват я уже для газировок, такого же удовольствия не приносят. Сан Ву скрывает дрогнувший уголок губ за упаковкой шоколадного молока, отпивая ещё больше. Стоять вот так на крыше было успокаивающе. Вокруг во всю всё ещё текла и кипишилась жизнь, но здесь наверху было крайне умиротворённо. Как будто никто их не мог увидеть и услышать. И никто вокруг больше ничего не значил. — У тебя нет подружки? — Ки Хун спрашивает, и Сан Ву качает головой, — моя бывшая жена с дочерью улетела со своим новым мужем в Америку. Мама всё настаивала на том, что если я возьмусь за голову и устроюсь на нормальную работу, то смогу доказать свою способность содержать семью, и тогда будет шанс всё вернуть, но в это же время как раз случилось её обострение диабета, так что все деньги ушли на её лечение, а затем и на похороны. Ынджи ждать отказалась, так что больше надежд на их возвращение нет. Ки Хун усмехается без капли веселья. — А в школе и студенчестве я столько девчонок перецеловал, вот это время было, — он переводит тему, — и ты со мной везде был. Не помню, правда, чтобы тебя так уж окружали вниманием или мне казалось? — Из нас двоих точно ты был популярнее. Я был сосредоточен… — На оценках и учёбе, — продолжает за него с улыбкой, — это я хорошо помню. Как мне приходилось тебя почти насильно вытаскивать из-за письменного стола, лишь бы ты размялся и развеялся хоть немного. — Тебе было лишь бы погулять. — А то! На это и нужно тратить молодость, в сорок лет уже не позволишь себе наделать столько глупостей по пьяни или просто так. Сан Ву не отвечает и вновь отворачивается. Ки Хуна каждый раз настораживают эти перепады настроения, так что он спрашивает. — Что такое? Пауза. Сан Ву что-то обдумывает, скользя задумчивым взглядом по лицу второго. — Глупости? Интонация настораживает. Ки Хун пытается рассмеяться. — Ну да, столького всякого сделано было, не сосчитаю даже, сколько девушек я в нетрезвом состоянии отшил. — Так ты правда не помнишь. Что-то в голосе Сан Ву заставляет его напрячься и поёжиться. О чём он? — Ты знаешь… — он говорит вкрадчески, будто слова вдруг даются ему сложнее, чем всё время до этого, хотя он итак не был слишком уж разговорчив, — что ты поцеловал меня на одной из таких тусовок. — Я?! — Даже не на одной, а на трёх. Не подряд, но в один год. В первый раз ты сгрёб меня в охапку и прилип всем телом, не дав мне даже опомниться и пьяно залезая мне в самый рот. Во второй я снова позволил тебе утащить себя в дальнюю одиночную комнату, а потом тебя рвало оттуда с окна. А третий был последним, потому что это было выше меня. Я не мог позволить своему лучшему другу целовать себя, а потом делать вид, что это ничего не значило. — А тебе значило? — Как думаешь, — Сан Ву слышно раздражается, — если я помню это более чем через двадцать лет, это значило что-то? Я же пытался с тобой поговорить тогда. Намёками, почти напрямую, но ты напрочь забывал всё, потому как даже в те ночи тебя ужасно шатало, так что надеяться на то, чтобы ты помнил, как ко мне клеился и пьяно уговаривал остаться только с тобой, было бессмысленно. — Уговаривал остаться? — Ты много чего говорил. Что я самый умный из всего твоего окружения, что я красивый, и ты не понимаешь, почему за мной всё ещё не бегают толпами. Что ты отказывал всем признаниям в симпатии тебе, потому что ближе и дороже меня у тебя никого не было, и ты хотел бы дружить со мной до конца наших жизней. Дружить, — Сан Ву повышает голос, — ты не воспринимал всё это всерьёз, на следующий день ты как ни в чём ни бывало улыбался мне, хлопал по плечу и шёл на уроки, оставляя меня стоять посреди коридора, не зная как себя вести. Потому что ты не имел ничего из этого ввиду. Он делает глубокий вдох и продолжает. — Ты знаешь, что я уехал после университета работать в другой город не только ради карьеры, но и чтобы не видеть тебя? Не мучать себя тобой, потому что меня ранило, — он делает паузу, — ранило игнорирование этих чувств, так внезапно и ни к месту тогда вспыхнувших. Я с головой ушёл в работу, погрузился в дела и влился в новую обстановку, а мама всё ещё то и дело рассказывала о тебе в своих письмах. Мне кажется, она что-то чувствовала. Но я попросил её не упоминать тебя, не напоминать эту «подростковую глупость», чтобы не вскрывать из раза в раз старую рану, раз уж сам ты каждый раз оставлял её просто кровоточить и со временем заветриваться. Я… — Сан Ву запинается, — наверное, всё ещё пьян сейчас. Голова гудит. Он отворачивается. Ки Хуну кажется, что он дрожит. От холода ли? Сан Ву больше ничего не говорит, Сан Ву больше не смотрит на него, оставив его переваривать эту новость давно просроченных дат самому. Он устал. Он не хотел когда-либо возвращаться к этому ещё раз, но мозг, кажется, на радостях от внезапной возможности жить дальше, подкинул в горящую топку самое сокровенное и яркое, чтобы было у Сан Ву. Его когдатошняя связь с Ки Хуном. Его первая и навечно оставшаяся любовь, так толком и не случившаяся, так и не принёсшая ни одному, ни второму и толики радости. Это был его первый в жизни провал, о котором он вспомнил сейчас, после самого большого своего, карьерного провала. Мозг подкинул это воспоминание после почти наступившей для него смерти. Запоздало произошёл этот выброс эндорфинов, думает Сан Ву с невесёлым смешком, когда его руку вдруг сжимает чужая. — Сан Ву-я. Голос Ки Хуна ласковый, грустный. Он держит свою руку поверх его и тянет на себя, чтобы к нему повернулись. — Что? Ки Хун смотрит ему в глаза с бесконечной грустью и, кажется, сожалением, выглядя теперь таким поникшим и виноватым, что скулить хочется. Их взгляды пересекаются и останавливаются друг на друге. Ки Хун смотрит в его глаза с десяток секунд, потом скользит куда-то ниже по лицу и останавливается на губах. Подаётся вперёд. — Не надо, — Сан Ву отворачивается, — я не хочу жалости к себе. Не от тебя и не от кого бы то ни было. — Я не жалею тебя, — Ки Хун говорит тихо, — но мне жаль. Извини меня, я был полным болваном. — Ты и сейчас. — Нет, послушай, — он дёргает их руки на себя, заставляя вернуть внимание. Нервно сглатывает, — я всё помнил. Сан Ву несдержанно выдыхает, вскинув брови. — Я всегда помнил, как целовал тебя, хоть и не совсем отдавал себе отчёта в те моменты, но это было… не с пустого места. Ты меня понимаешь? Зачем бы я стал целовать человека, к которому ничего не чувствую? Тем более несколько раз. Я хотел целовать тебя ещё и ещё, но мне не было страшно только совсем в стельку. И первые два раза ты мне позволял. А в третий отпихнул и заплакал, ты помнишь? Я не считал себя достойным тебя, но подсознательное желание и стремление быть ближе никуда не уходило. Ты мне искренне очень нравился. — Нравился? — Сан Ву-я, — Ки Хун заглядывает ему в глаза и смотрит серьёзно, — позволь мне извиниться перед тобой. Ветер ласкает уже почти сухие чёрные волосы и более светлые каштановые волны. Ветер пробирается под лёгкую футболку с пиджаком и мятую кофту и гладит по чуть подмёрзшим телам. Ветер успокаивает горячие от выпущенных эмоций щёки одного и касается тёплых пальцев другого. Ветер движется мимо них по верхним этажам и далёким направлениям, когда Ки Хун целует Сан Ву в четвёртый раз, будучи в полном сознании и здравии ума, без страха оплошать и угрызений совести, что всё это неправильно, что Сан Ву его не поймёт и не примет. Сан Ву принимает. Он принимает эти извинения и чувствует, как принимают его. Его двадцатилетнюю с остатком ношу, давившую на плечи своим фоновым, почти незаметным грузом,но если чуток сконцентрироваться, то груза было всегда более чем достаточно, чтобы плечи сгорбились, а осанка скосилась вниз. Сан Ву вдруг ощущает, как чужие пальцы проходятся по его щекам, и за ними остаётся холодный след. Мокрый. Сан Ву не заметил, как пара солёных капель соскочила с ресниц и пробежала по синякам под глазами, по лёгким морщинам на лице и скользнула к коже Ки Хуна, обжигая своей искренностью. Оказалось, они ждали друг друга. Бесконечно долго и мучительно молчаливо. Не обсудив ничего, не решив, и даже не поставив точки в этом вопросе. Между ними всегда оставалось гнетущее троеточие, мучавшее одного и гнетущее другого. Сан Ву снимает очки и опускает голову к чужому плечу, безвольно в него уткнувшись. Ему снова двадцать с копейками, он полон надежд и ещё не наполнен сожалениями, его лучший друг стоит рядом с ним, и, он знает, он его снова понимает. Внезапно приходит осознание, что все эти двадцать лет он держался только на силе воли и старался ни на кого больше не опираться и ни к кому больше не привязываться. Он не чувствовал тепла, к нему не проявляли заботы. Его заботой была его работа, но это не то её значение, по которому он тихо и вслух не признаваясь тосковал. Ки Хун примчался к нему в мотель, как только узнал о приезде, вытащил с конца его света и развернул к лучу в конце тоннеля, проветрил квартиру, избавился от последствий собственного краха, накормил, согрел, позаботился. Сан Ву на макушку опускается чужая ладонь и, он ощущает, как успокаивающе ласково его волосы перебирают между пальцев и как гладят по голове. Такое забытое чувство. — Помнишь, как ты ко мне так же приходил ныться, когда в детстве сбивал себе коленки или падал откуда-то, пока мама обрабатывала тебе царапины, а ты прятался в моём плече от чужих взглядов? Сан Ву испускает смешок, уставший смешок, а его обнимают с мягкой улыбкой на лице. Две точки в большой вселенной слились в одну, троеточие превратилось в запятую, а ветер добродушно гладил их по уставшим телам и опущенным головам и нёс свою веру в жизнь ещё далеко и надолго. Ветер перемен — говорят же так. — Если хочешь, можешь остаться у меня на время, пока ищешь работу и откладываешь на свою квартиру. — В однушке? — В однушке, — улыбается Ки Хун, — но у меня большая мягкая кровать. Сан Ву разрешает дать себе ещё одну слабину и одной рукой обнимает мужчину в ответ. Ки Хун сжимает его только крепче. — Или на подольше. Или на подольше. Например, на двадцать лет? — Можно, — Ки Хун смеётся. — Что? — Я согласен жить с тобой вместе ещё двадцать лет. И дальше. Прошла почти половина века с их рождения, и всё успело поменяться много раз настолько, что теперь поддержкой и опорой для Сан Ву стал никто иной, как лучший друг его детства Сон Ки Хун. Хотя было ли когда-то иначе? Он же всегда о нём заботился, всегда громче всех хвалил и крепче всех обнимал. Ки Хун никогда в нём не сомневался и никогда его не осуждал. Ки Хун заставит его потом доесть токпоки, разогрев их повторно в микроволновке мотеля, вытрет лужи на полу и отожмёт собственноручно тряпку, поможет перевести на такси все коробки с вещами в его однокомнатную квартиру с большой кроватью и всего одним рабочим столом. Сан Ву встретится с матерью спустя несколько месяцев, когда денег стало хватать и на еду, и на одежду, и в планах было перебраться в квартиру побольше с двумя комнатами, двумя большими кроватями и двумя столами. Он скажет, что бизнес прогорел, но он всё ещё будет помогать ей финансово. Ки Хун будет вертеться рядом, когда пожилая женщина крепко обнимала своего сына с всё такой же любовью и гордостью за него, сказав, что главное, чтобы с ним самим всё было в порядке. Никто не узнает про набранную когда-то ванную, промокший насквозь костюм и ядовитые испарения, режущие глаза и глотку. Ки Хун не сложит два плюс два, он был слишком хорошего мнения о Сан Ву, зато подарит ему мягкие пятый, шестой, седьмой… Без страха и без сожалений. Потому что оба хранили это теплящееся чувство глубоко внутри, никому не показывая его и ни с кем им не делясь, ожидая свои первые и единственные причины продолжать бороться.