каждый раз.

Джон правда старается. Он каждую ночь заново тонет в этой кровавой грязи. Словно и не возвращался в свою маленькую уютную квартирку в Лондоне – какая к чёрту разница, где он, если в голове все равно каждый звук гремит пулемётной очередью. Джон не помнит, когда он последний раз нормально спал. Каждый раз, когда он пытался уснуть, его вырывали из липкой полудремы стоны умирающих товарищей и крики вражеских бойцов, мешающиеся с грохотом выстрелов в пыльном афганском воздухе. Он знал, что каждый раз это – всего лишь кошмар, все психотерапевты как один говорили ему это, но он не мог ничего с собой поделать – и каждый раз проводил остаток ночи, сидя на старом диване и крепче сжимая в руке пистолет. Он не боялся собственной смерти, как они почему-то считали, нет. Он боялся призраков – людей, которых когда-то он мог называть близкими друзьями, и людей, павших от его рук. В то время ни одна сторона для Джона не имела ни победителей, ни проигравших. Были лишь раненые и мёртвые, которых он не сумел спасти. Долгими тёмными вечерами он все лежал на диване и кусал губы до металлического привкуса на языке – чтобы с них ни за что не сорвались извинения перед ними. Перед всеми, в чьей крови у него руки по локоть. Боли он почти больше не чувствовал. По сравнению с тем, что пережили они, это – ничто. ×××× – А что с ногой? – Подстрелили. Вот так просто. Коротко и лаконично, вроде бы даже и вежливо – но в сочетании с холодным взглядом исподлобья посыл «не твоё дело» читался отлично. Майк чуть отпрянул, оторвал наконец взгляд от трости и плюхнулся на скамейку, явно приглашая сесть рядом. Черт с ним. Джон после войны нихрена не умел в коммуникацию, так что извини заранее, Майк – но он будет стараться, правда. Он еще давно обещал терапевту наладить отношения с кем-то, кроме нее. – Да ладно. кто меня вообще вытерпит? – Знаешь, сегодня ты второй, от кого я это слышу. ×××× – Вы оставили вот это. Джону искренне хочется послать его. Он не верит, что мог просто забыть ее в том захудалом ресторанчике – не теперь, когда боль разливается с новой силой. Трость стала своеобразным символом всего того, что было на гражданке – воспоминаний, одного непрерывного кошмара. После почти минутной заминки он берет её. Сдавливает в сухой ладони рукоять. Смотрит в спину удаляющемуся официанту, которого Шерлок оправдал когда-то перед судом. И внезапно осознаёт, что в голове было пусто весь этот день. Крики впервые умолкли. ×××× – Вы убили человека. – Знаю. Но человеком он был неважным. И Джон говорит правду. Вина действительно не тревожит его – а с чего бы? Он наконец смог защитить хоть кого-то, кто может быть ему дорог. Это, пожалуй, стоит мёртвого таксиста, бездыханное тело которого полицейские выносили из широких дверей. В конце концов, он убивал людей. Он получил по заслугам. Джон давит в сознании шёпот, настойчиво бормочущий что-то вроде «но ты тоже убивал! значит, и ты должен получить пулю в висок?». Нет. Джон никогда не нападал на невинных. Его руки хотя бы в этом смысле чисты. Шерлок, вероятно, замечает его отсутствующий взгляд. Отмахивается от Лестрейда, требующего объяснений, и зачем-то обнимает за плечи. Джон не сразу осознаёт, что они куда-то идут – идут прочь от сине-красных огней, нарастающего гула в ушах и озадаченных сотрудников Скотланд-Ярда. Взгляд фокусируется на тонком пледе, летящем с детектива прямо на асфальт. Шерлок ничего не говорит – а Джону и не требуются слова. Ему достаточно и этих неловких полуобьятий. Аккуратные прикосновения его изящных пальцев почти не скрывают их неумелость. Это даже мило. Шагая все дальше, Ватсон яснее осознаёт опустившуюся тишину. Рев, бьющийся звоном металлических гильз, сводящий его с ума на протяжении всего этого времени, утих. Он негромко выдыхает, ощущая вокруг себя мягкую ночную свежесть. И не чувствует боли в раненой когда-то ноге. Наверное, его психотерапевт все же была права – лениво думает Джон. И первый же тёплый порыв ветра уносит эту мысль в ровное синевато-серое небо.