Нет проклятия страшнее любви

— Ты не избавишься от меня, Сатору. Он слышит этот голос уже не впервые. Тихий, чуть насмешливый, но с тем же бархатистым оттенком, каким Гето говорил с ним когда-то, в те времена, когда мир был проще. Тень за его плечом становится тяжелее. Он чувствует, как что-то невидимое скользит по его горлу — не больно, но ощутимо. Сугуру всегда был слишком близко. Теперь же он буквально слился с его тенью. — Я убил тебя. Сатору говорит это спокойно, как факт. Как напоминание самому себе. — Да. Голос Сугуру звучит без упрёка. Как будто в этом нет ничего страшного. Как будто он сам этого хотел. — Тогда почему ты здесь? Сатору не оборачивается. Бессмысленно. Он и так знает, как он выглядит — тёмное, расплывчатое пятно на грани зрения. Чёрный дым, заполняющий пустоту. Его наказание. — Потому что ты хотел этого. Губы Сатору сжимаются в тонкую линию. Сугуру не врёт. Никогда не врал. После его смерти мир Сатору стал… тише. Без него всё словно поблекло. Даже свет, который раньше был ослепляющим, стал резать глаза пустотой. А потом он начал слышать его голос. Вначале — во снах. Потом — в зеркалах. А теперь — всегда. — Знаешь, что самое смешное? — Сугуру медленно наклоняется ближе, его дыхание холодит кожу. — Ты сам привязал меня к себе. Как Рика — Юту. Разница лишь в том, что она любила, а ты… — Заткнись. — А ты не смог выбрать. Пальцы Сатору непроизвольно сжимаются. Он ненавидит это. Ненавидит, что Гето прав. Когда-то он сам сказал: “Нет проклятия страшнее любви.” И если это любовь — то почему от неё так больно? Он закрыл глаза, надеясь, что, когда откроет, Сугуру исчезнет. Но он всё ещё здесь. Он всегда здесь.