Нарушители правил

Город на дне каньона несет в себе печать величия и упадка. Вгрызается шахтами в глубину металлического грунта, пропитанного светом Ядра. Паразитирует на остатках его энергии. Скалы нависают над площадями, корпуса исполинских разнонаправленных строений высечены из их массива. Металл — живой и мёртвый. Тысячи окон вверху, тысячи — внизу. Город скрывает тайны тех, кто нарушает его правила. Отсек для подзарядки похож на соты инсектиконов, тусклый свет, камеры на потолке. Неудобные вертикальные капсулы, грязноватые, узкие — на нижнем уровне шахтёрского поселения жесткая экономия места. Ряды сонных лиц в спящем режиме. Только они с Орионом онлайн. Серебристо-серые манипуляторы гладят тёплый металл красной брони. — Это неправильно, Пакс! — шипит D-16 в аудиосенсор друга. Он перевозбужден, энергоконвектор гудит на низких оборотах, щели сегментов приоткрыты. Пытаясь лоцировать дронов-охранников за стеной комплекса, молодой шахтер вскоре оставляет это безрезультатное занятие. Запретная близость слишком приятна, чтобы думать о каких-то дронах. Кабели Ориона уже заняли все порты на сером корпусе и теперь заползают в боковые гнезда на шлеме, аккуратно подсоединяются. Симпатичная лицевая пластина пылает азартом. — Сколько протоколов я сейчас нарушил, Ди? — Тысячу! — Тогда переступим еще через парочку! Орион начинает целовать напарника. Неумело, неловко. Стараясь не сильно шокировать своего слишком щепетильного партнера. Его губы едва касаются губ D-16, но тот все равно растерян — не может привыкнуть к выходкам товарища. — Нас накажут, если заметят! — шепчет он в перерывах, подвижный металл красивого рта складывается в горькую складку. Тогда Орион целует его настойчивее. — Не заметят. Дурацкая капсула, слишком тесная для двух корпусов. Им душно, вентиляция включается на полную мощность. Импульсы, поступающие по кабелям, активирует сигнальные диодные ленты. Какое бесстыдство, демонстрировать систему доступа! D-16 прикрывает линзы щитками. Хорошо, что проныра Пакс снова заклеил камеру над их сектором, он всегда так делает. Оба друга неказисты, невелики ростом — типичные шахтеры, маленькие гибкие корпуса которых способны проникать в подвижные тоннели «тела праймусова». Оба уже отмечены печатями вездесущего тлена, металл тускл и исцарапан. На нижних уровнях актив длится недолго — тлен идет по пятам, прячась в ржавых швах, вдоль невостребованных щелей трансформации. Стремительно изнашиваются сервоприводы, шарниры. Товарищи, погибающие в тоннелях, застигнутые неконтролируемой взрывной кристаллизацией, теряются еще быстрее. — Ты не думаешь, почему в шахтерских секторах такая охрана? — Орион вдруг отрывается от губ D-16 и начинает рассуждать. В эти мгновения серому боту хочется его прибить. Что за манера сохранять это странное отрешенное состояние, всегда размышлять шлак знает о чем. Пакс думает, даже когда спит, когда работает, когда целуется. А на деле выходят одни только глупости. Орион не унимается: — Ну, рассуди, Ди, ведь мы — простые рабочие, наша ценность в нас самих, готовых на опасный и тяжелый труд. Мы не преступники, чтобы Дарквинг и его подчиненные следили за нами изо дня в день. Или вот, — он стучит по пластинке с делениями на броне товарища, — зачем нам этот дурацкий рейтинг, за который надо бороться? Ты не думал, что он создан не для увеличения производительности труда, а лишь для того, чтобы занять наше внимание? — Замолчи, Пакс, — D-16 прижимает друга к груди, может быть, объятия хоть немного успокоят этот воспаленный процессор, — зачем вообще об этом думать? Сентинел Прайм заботится о нас, охраняет. Он дал безопасное бесплатное жилье, подзарядку и работу нам и сотням таких же, как мы, дефектных ботов… Пауза. Они слишком заняты друг другом. Импульсы раздражают нейросеть. Становится необыкновенно хорошо, тепло. Катушки и конденсаторы колебательного контура, образованного их корпусами, синхронно обмениваются магнитной и электрической энергией. Орион ведет в их паре — нетерпеливый неутомимый зачинщик всего. — Но сколько вообще нас, шахтеров, как ты думаешь? — снова спрашивает он. От зарядных элементов капсулы начинает попахивать статикой, мелкие молнии озонируют воздух. Одна такая уже сгорела однажды. Вот, придумывай потом отмазки… — Тысяч пятьсот, не больше… — D-16 мычит что-то несуразное сквозь пелену удовольствия. — А вот и нет. Нас пять миллионов. Если собрать сводки по всем шахтам, не только в столице. Я нашел кое-что любопытное в архивах… — Праймас светоносный, опять!? Эти незаконные вылазки погубят тебя. Да и меня заодно. — Но ты вдумайся. Нас пять миллионов, и все — без Ключа Трансформации. А остальных, полноценных, — всего пара тысяч. Плюс, почти полмиллиона охраны и других силовиков. Почему? Ведь тех, кто живет на верхних уровнях, совсем немного. Но пристально охраняют почему-то нас. Неужели от внешнего врага, о котором так любят говорить на центральных каналах? А, может быть, потому что они… нас же и боятся? D-16 хмурит оптограни. Лицо Ориона напротив него — такое родное, такое близкое. Синие окуляры широко распахнуты, в кристаллах линз — не единой тени. Почему он всегда так будоражит его покой, почему так прекрасен и так… неудобен? — Все эти разговоры… Мне плохо от них. Ты словно хочешь подорвать мою веру. — Во что, глупый? В кого? — Не знаю. Во всё… — Ди, Ди! — шепчет Орион, целуя его обиженный рот. — Я клянусь больше не расстраивать тебя. Отыскать способ сделать нас всех счастливыми. — Я и так счастлив, Пакс. С тобой. Здесь. Сейчас. Мне не нужно ничего иного… В характеристике Ориона Пакса есть только одна запись — способен к нестандартным решениям, и ничего более. Ну, кроме, конечно, штампов о несоблюдении протоколов. D-16 — напротив, считается образцовым исполнителем. Ровен, предсказуем, вежлив. Лоялен к правительству, обожает трансляции Сентинела Прайма. Считает труд на энергоновых разработках — лучшей из возможных судеб. Вот только связь с Орионом Паксом выходит за рамки послушания и уже добавляет отрицательных оценок в копилку его достижений. С тех пор как они — серый и красно-синий бот — подружились, рейтинг D-16 неуклонно ползет вниз. Но он по-прежнему остается верен Ориону, позволяя тому вносить хаос в свою образцовую жизнь. Словно знает — именно это подведет его к роковой черте… *** Мегатрон встречался с новым Праймом на поле боя не раз. Десептикон бил, больно и точно. И автобот не менее сильно бил в ответ. Лицо его было закрыто маской, над которой сияли спокойные синие линзы. Ни тени сомнения, ни отблеска противоречия. Матрица нашла себе достойного носителя, мощного, высокого, прекрасного. Мегатрон ненавидит его лютой ненавистью. За все. За точность ударов, за лик безмолвной и ясной совести, за красоту и за то, что Матрица сама выбрала и вернула к жизни худший из его, Мегатрона, кошмаров. Пропади она пропадом, эта «мудрость предков», зачем Орион Пакс так долго искал ее? Чтобы превратиться вот в это!? Напрасно. Никакому новому властителю не судьба будет ужиться на одной планете с лидером десептиконов. Если даже этот Прайм — Оптимус Прайм — его бывший самый близкий и единственный друг. *** Оптимус смотрит в небо на изогнутую аркой ленту трассы, уходящей ввысь, на закатные лучи, в которых теряются хищные силуэты. Налет на Йакон отбит. Десептиконы отступают. Это повторяется раз за разом, словно обе армии держит в плену петля времени. Их вождь, самый свирепый и крупный трансформер, с до боли знакомым корпусом и лицевой пластиной. Улетая, он кидает на Прайма прощальный взгляд, полный ненависти. Противостояние продолжается. И снова эта пустота впереди. Пустота позади. Пустота – посреди новой жизни, наполненной созиданием и автоботской мудростью. Оптимус Прайм – лидер, которого любят и восхищаются. Но внутри него нет ни мира, ни покоя. И это даже не связано с первыми смертями от его плазменной винтовки. Ворочаясь в перезарядке на одинокой платформе, он ищет ответ и не находит. С мудростью Матрицы незаметно пришла печаль, встроилась в будни. Могучие плечи, конечно, не сгорбились под ее тяжестью, по крайней мере, на публике. Но наедине с собой Оптимус позволяет рефлексию, позволяет себе думать о прошлом. Корпус полностью кристаллизовался, но фантомные боли приходят по ночам, и даже Матрица не в состоянии это исправить. Наверное, потому что Оптимус считает себя виноватым в том, что его друг D-16 переродился в чудовище. Значит, косвенно, он, Прайм, повинен в гражданской войне на собственной планете. *** — Знаешь, Ди, говорят, наверху есть полярные сияния. Магнитное поле нашей планеты взаимодействует с выбросами звезд. А еще — там две луны. И необычайные закаты. Но, говорят, рассветы — еще прекраснее. — А еще, я слышал — там слишком опасно. Квинтэссоны оставили нам мертвую поверхность, зараженную космической ржавчиной. Там — целые моря ржавчины и кислоты. Молодые шахтеры сидят на карнизе и смотрят вниз на сияющие огни. Перепробованы все развлечения, доступные для короткого вечера увольнительной, потрачены последние крохи кредитов. Теперь остается только болтать опорами, смотреть, как счастливчики, обладающие Ключом Трансформации, скользят из конца города в конец, как кристаллизируется полотно дороги под их колесами, как блистают мощные корпуса. D-16 проматывает холо новых комиксов. Орион посмеивается над товарищем: — В архивах есть настоящие электронные книги. Без голограмм. Я скачиваю из них тексты. — Отстань. Мне нравятся картинки. Орион кладет голову на серое плечо. Ди — самый сильный в бригаде. Лучший забойщик, лучший откатчик, способный двигать в одиночку по пять вагонеток стык в стык. Он так часто выручал Ориона из мелких неприятностей, что тот и счет потерял. — Смотри, — радостно вскрикивает D-16. Он тычет в изображение, оптограни широко распахнуты, — здесь показана эпичная битва корабля Мегатронуса Прайма с квинтэсской эскадрой. Космический флот Сентинела пришел к нему на помощь, и они победили вместе. Ну, не прекрасно ли! Как жаль, что после войны исследования космоса прекратились. Орион обхватывает товарища манипуляторами за пояс. Он любит, когда у Ди хорошее настроение. Корпус друга откидывается назад, черный шлем удобно устраивается на красной груди — дыра от несуществующего Ключа как специально в ней создана, чтобы им было удобно. Огни внизу неутомимой рекой плывут и плывут в темноте. Город шумит, в расщелине между небоскребами зажигается далекое неведомое свечение. Вечные спарклинги — называют таких, как мы, думает Пакс. Мы все ужасно инфантильны. У обычных кибертронцев после активации период установки социальных протоколов — недолгий, но у шахтеров он растягивается на циклы. И разве могло быть иначе? Мы оказались на рудниках, едва выйдя в актив, нас тестировали и сразу определили, как дефектных. Наши корпуса так и остались протоформами, с деактивированными возможностями. Огромное количество наивных и бесправных работников… Когда Орион пытался развивать эту тему с D-16 — встречал в своем друге какое-то неисправимо тревожное сопротивление. Тогда тем более, не стоит говорить напарнику о многом другом, что красно-синий бот с риском для жизни отыскал в закрытом архиве. Когда-то Кибертрон был действительно силен, Праймас завещал своим воинам и мудрецам блюсти порядок во Вселенной, защищать все формы жизни. Расцвела и закатилась эра межпланетных путешествий, после которой много чего осталось в секретных файлах. Праймы вели летописи космических войн, смен эпох, и неизменно собирали сведения о живых созданиях с разных планет. В этих записях, помимо прекрасного, он встретил многое, связанное со словом «смерть» и со словом «война». И неоднократно, в книгах, которые читал Орион Пакс, попадалось ужасное слово — «рабство». От него более, чем от чего-либо, веяло кризисом и крушением идеалов… D-16 заканчивает смотреть свой комикс. Выключает устройство. Мечтательно смотрит куда-то ввысь, в несуществующие небеса. Шестигранники золотистых линз мерцают уютным теплом. И вдруг он, как специально вторит мыслям Ориона: — Сентинел Прайм — лучший из правителей. Хранит нас от войны и несчастий. День, когда я перестану верить в мудрость Праймов, станет для меня последним. Я не позволю этому случиться, хочет сказать Орион, но почему-то молчит. *** Надсмотрщик Дарквинг убит в первый же декацикл после исхода десептиконов из Йакона. Дезактивирован неизвестными в изоляторе, где дожидался решения суда. Оптимус подозревает в причастности к этому Саундвейва, бота-связиста, ставшего одним из заместителей Мегатрона (идеальный исполнитель, жаль, конечно, что не остался на стороне автоботов). Но на казни их давнего мучителя Мегатрон не останавливается. Разражается еще несколько громких дел, связанных с покушениями на полицейских, фаворитов и видных чиновников из ближайшего окружения Сентинела. Некоторые из этих попыток — успешны, но часть незаконных расправ удается предотвратить с помощью офицеров Проула. В частности, спасена Арахнида — это показательное милосердие к главному пособнику свергнутого тирана политически выгодно для новой власти. Оптимус упрямо транслирует свое главное воззрение — он будет стоять на страже принципов цивилизованного общества, не позволит социуму скатиться в хаос. Сам же Прайм в глубине Искры знает — Мегатрон, шлак его побери, во многом прав, ликвидировав неисправимых негодяев. Плохо одно — десептикон пойдет дальше, будет делать это ради мести, ради желания подорвать авторитет нового правителя, а паче всего — ради кормления ненасытной черной дыры личной боли. И это всё: любовь, ненависть, общее прошлое, общие враги, тот же Дарквинг, разочарование, месть и милосердие — интимное, запрятанное обоими лидерами в потайные уголки искровых файлов, будет цикл за циклом спрессовываться в клубок противоречий. Тупик, из которого не будет выхода. «Будущее Кибертрона в ваших руках», – говорил когда-то им Альфа-Трион. О такой ли реальности он тогда помышлял? Пропасть между прошлым и настоящим увеличивается со скоростью разлетающихся галактик. Над зданием Йаконского Архива — дым. Помещение почти полностью выгорело, но по данным уцелевших камер видно, что большая часть сведений — украдена. Очень странный теракт, не погасивший ни одной Искры. Оптимус, скрестив манипуляторы на груди, смотрит на черные провалы окон небоскреба, куда когда-то неоднократно забирался, рискуя жизнью. Здание было опечатано и заброшено еще со времен правления Сентинела, а новый Прайм так и не успел навести в нем порядок. Но зачем Мегатрону наука прошлого? Неужели, чтобы вести войну будущего? Почти сразу же приходят донесения из пустошей Каона, где обосновалась фиолетовозначная армия. Силы десептиконов дали бой квинтэсскому разведывательному флоту. Поврежден один из инопланетных кораблей. На стол Оптимусу ложатся новые и новые отчеты, он анализирует их, ловя себя на мысли, что больше всего его заботит не нанесенный урон противнику, а информация о том, каковы потери среди самих десептиконов. Ему докладывают – Мегатрон ранен, но уцелел. И в следующем же докладе — Мегатрон и четыре звена сикеров продолжили сражение, преследуя корабли Квинтэссы до дальней орбиты. В докладе сухо отмечено, что, не смотря на успешный исход схватки, десептиконов прилично потрепало. Но далеко ли отброшены захватчики? С каким подкреплением вернутся? Насколько сильно ОН ранен? Оптимус раздает сотню приказов. Автоботские войска приведены в готовность. Оптимус Прайм все больше и больше понимает очевидное, лежащее на поверхности. То, что он не смеет напрямую обсуждать ни с офицерским составом, ни с самим собой. *** Помещение Вектора Сигма ближе к центру планеты, чем самые глубокие шахты. Теперь здесь снова течет энергон, кристаллизуются новые корпуса, получившие Искры. Отсюда произошел исход освобожденных Ключей, украденных Сентинелом у миллионов его рабов. Излучение ядра Кибертрона настолько ощутимо, что погружает в транс. Нерушимый священный покой. Оптимус сидит неподвижно на металлическом полу, среди безмолвного зала с искусственной гравитацией. Над головой — сияющий окулус — отверстие в куполе. Зловеще синий со стальным отблеском — так мощно светит в него Ядро. Но само помещение заполнено светом от Сигмы, мягким и спокойным, ведь Сигма — более материален, он — цифровая производная «неизреченного света праймусова». Оптимус часто приходит сюда, чтобы через Матрицу попытаться услышать голоса древних. Сможет ли Альфа-Трион дать ответы на то, что мучает его последователя? — Учитель? Локаторы настроены на прием самых тонких частот, но информация минует грубое оборудование. Ответ приходит сразу в ядро процессора, и от этого Оптимусу кажется — он сам его выдумывает. — Тебе незачем называть меня учителем. Вся мудрость изначальных — с тобой. Голос собеседника лишь отдаленно похож на голос старика с альтформой зверя, когда-то изменившего его жизнь. А что, если это и вправду иллюзия? Разумный шар гипнотически балансирует на магнитных полях, мерцают энерго-бассейны по периферии зала. Свет Сигмы — золотистый. У Ди был такой же цвет оптики… — Готовится новая экспансия Квинтэссы, — Оптимус без предисловий говорит о самом насущном. — Как моей армии победить в новой войне? Он говорит с Сигмой вслух, эхо раздается под сводами. Ответ свинцовой холодной каплей падает даже не в процессор — в Искру. — Твоей армии не победить… *** «Прайм». Вглядываясь в темноту отсека, Мегатрон произносит этот титул и кривится от иронии. Что он означает? Лидер? Правитель? А может быть — хозяин. Он скалит денты. Десептикон сделал всё, чтобы у него больше никогда не было хозяина. Никого, кому он вверит свою жизнь и Искру. С казнью Сентинела почти удалось закончить эру лжепророков, но судьба распорядилась иначе. Из небытия восстал новый оплот Закона. И этот Прайм публично изгнал его. «Ненавижу, — шепчет Мегатрон в темноту. Не раз и даже не два он шептал это своему незримому собеседнику. Но потом всегда добавлял сокрушенное, почти неслышное, — я не уберег тебя, Пакс, не уберег…» Любил ли он вообще Ориона по-настоящему? В прошлой жизни… Мегатрон с ужасом осознает, что его Искра способна еще что-то чувствовать, особенно если намеренно растравлять ее. Зачем он это делает — он не знает. Но пытка на то и есть пытка — ее не отложишь, если уж решил казнить себя по полной. Ночное небо окрашивает окна-бойницы мутно-красным. Пространство над Каоном закрыто пылевыми облаками из микроскопических частичек ржавчины. Ветра воют над пустошами, выдувают мертвый металл, уносят с собой. Вот так и его инфантильная полудружба полулюбовь к Ориону оказалась слаба перед свалившимся на голову испытанием. «Я не хотел играть по твоим правилам, Пакс, ни тогда, ни сейчас», — рычит Мегатрон. Мечется по отсеку, отыскивает в запасах куб с энергоном с самыми ионизированными присадками. Без колебаний закидывает в топливопровод, глосса даже не успевает произвести анализ. Лидер десептиконов начинает разговаривать сам с собой и со своим незримым собеседником. Спорить. Ругаться. Хриплый голос разрезает тишину. Если Саундвейв сейчас следит за его отсеком… впрочем, Мегатрону налить топливом на чье-то мнение. Полузадушенный воспоминаниями, он начинает улыбаться. Против воли. Вспоминает, как Орион однажды перебрал с точно таким же сверхзаряженным. «Дурак, — шепчет десептикон, — беспроцессорный ты дурак, Пакс. Ну, какого шлака ты полез в пустой канал? Я же предупреждал, что оттуда не выбраться. Но ты спрыгнул вниз, а потом бегал по нему и орал. Рассказывал, как когда-то здесь тек энергон, доставал зевак описанием способов его конвертации, своими надеждами на возвращение Золотого Века. Мне пришлось самому лезть вниз, умолять заткнуть свой динамик. Я тащил тебя пьяного на себе… Мы так долго брели по руслу, что собрали наверху целое шествие. Весь город смеялся над парочкой жалких не умеющих трансформироваться недомерков. Но этого было мало, да, Пакс! — Мегатрон хрипло хохочет. — Ты феерично решил проблему, ведь ты у нас — чемпион по принятию самых тупых решений. Додумался вылететь из канала, повиснув на полицейских дронах. Ага. Прямо в лапы контролеров (минус сто баллов за инцидент, выговор и три внеурочные смены)». Десептикон злится на свою сентиментальность, упрямо повторяя несуществующему собеседнику: «Ненавижу… ненавижу…» «А помнишь все эти неудобные капсулы, тайные знаки, заклеенные камеры… и огромный город с его сотней укромных мест? Наш романтический угар, когда, отупев от однообразных будней, мы пытались излечить Искры глупой нежностью друг к другу. Самый безмятежный кусок моей никчемной жизни, Пакс. Лучше бы мы оба так и остались в том дурмане. Жили бы, работали, интерфейсились по ночам, а потом сгинули бы вместе в каком-нибудь тоннеле. Помнишь, как ты гордо заявил, что проведешь со мной зарядный цикл в настоящей гостинице верхнего города? Естественно, нас даже не пустили на порог, с позором изгнали «грязных шахтеров» в квартал развлечений для бедных. Чтобы загладить вину, ты спустил все кредиты на аттракционы и топливо. Купил мне с десяток комиксов. Затаскивал на невообразимые смотровые площадки. Праймас свидетель — я был счастливейший из всех ботов в ту ночь. До самой утренней смены мы просидели, обнявшись, на каком-то жутко опасном карнизе. Два восторженных идиота…» Омыватель подступает линзам. «Из нас двоих ты всегда был добрее и сильнее, Пакс, — шепчет Мегатрон. — Я же, поборник силы и мужества — оказался до отвращения слаб…» «Что же еще было? Сущая малость — целая жизнь. Я придумал тебе прозвище — «архивариус», защищал от нападок Дарквинга, дежурил напротив Йаконского Архива, чтобы вовремя отвлечь внимание охраны. Разработал протоколы уловок на все случаи твоих «гениальных» способов эвакуации. Однажды тебя странным способом унесло на другой конец столицы (только перед самой войной я понял – какое средство для передвижения ты тогда опробовал), я скрывал твое опоздание на смену, выполнил двойную норму выработки. И еще, кое-что… Я не забуду, Пакс, как ты спас меня в закрывшемся тоннеле, вывел через соседние ответвления. Эта твоя глючная теория, что Праймус чувствует боль от отбойника, спасла нас – ты смог «договориться с НИМ», чтобы открылись другие проходы. И они, шарки тебя сожри, открылись! Потом ты пытался обосновать свою гипотезу, произнес невообразимо бредовую речь о единстве жизни, устроил скандал с начальством, заставил всех подписать коллективную петицию по обеспечению промышленной безопасности… (минус двести баллов каждому, расследование, объяснительные, увольнение нашего предпоследнего начальника смены)». «Упрямый, несносный. Ты не знал, что твоя будущая гибель соседствует с тобой бок о бок, заряжается рядом, целуется с тобой в вент-шахтах, машинных залах, на карнизах... Глупый, глупый Орион Пакс. Слишком опасный для того, кто долгие циклы держится за свой хрупкий мирок иллюзий. Последней твоей попыткой изменить меня была жестокая манипуляция с собственной жизнью, которую я тебе никогда не прощу». «Не прощу…» «Следовало бы тебе понять — тот Ди, которого ты знал — глуповатый идеалист и зануда — умер раньше тебя. В той же пещере, где остались лежать останки его кумира — Мегатронуса Прайма. Не смог смириться с ложью и грязью, которые увидел и… умер. Но ты не сразу это заметил». Мегатрон чудовищным усилием воли успокаивает мысли. Усмехается горько, подводя итог: «Если бы ты не подставился под мой выстрел, Пакс — я бы все равно тебя убил. Но только уже намеренно и хладнокровно. Ты облегчил мне задачу выбора. Я разжал манипулятор и сбросил тебя умирающего в Колодец, чтобы ты мне не мешал. Ни живой. Ни мертвый. Сделать выбор оказалось не так уж и сложно. Жить с ним потом — намного труднее». Свежая рана в боку снова начинает ныть. Кристаллизация несовершенна, потому что несовершенен их энергетический конвертер. Каон — на другом полюсе планеты, слишком далеко от помещений Сигмы, от созидающих эманаций Матрицы. Квинтэссонам удалось сильно повредить Мегатрона, но никто не должен догадаться, насколько он ослаблен. Ни соратники, ни, тем более, автоботы. Два-три орбицикла — и он должен оправиться, снова смочь трансформироваться и стрелять. Мегатрон приканчивает третий куб. Начинает ехидничать, говорит зло, насмешливо. «Слышишь, Прайм, я сжег здание Архива из мести, чтобы сделать тебе больнее. Но знай — почти все, что в нем было — уцелело. Я перевез это в Каон. Я прочел все запрещенные книги, о которых мне когда-то высверлили процессор. Шарк побери, в память о прошлом я их украл и прочел! Повторил подвиг дурачка-Ориона. Я нашел много полезного про устройство нашего мира — все то, что необходимо мне как лидеру. Про секретные технологии древних, про утерянные перспективы. А также — про рабство, про мертвые космодромы, разворованные ресурсы... Это было безнадежно упущено D-16 — недоумком, интересующимся лишь гонками и собственным рейтингом. Теперь весь мой отсек завален носителями с информацией, я постигаю знания бессонными ночами. Верховная Стража не должна знать, что ими руководит неуч. И еще знай –— Искра моя не смягчилась — похоже, знания не имеют исцеляющей силы. Не делают меня лучше. Более того — приносят новые кошмары». Мегатрон смахивает омыватель с распаленной щеки — еще одна его слабость, о которой никто не должен знать. И про его идеализм, помноженный на гордыню — тоже. И про способность отдать жизнь, защищая свой дом. И про то, что главный его извечный враг — он же сам. Ржавый глючный старик в ТОЙ САМОЙ пещере сказал нам — «Праймас дал цель каждому». Но какую тогда цель он дал мне, Мегатрону? Мегатрон смотрит мутной оптикой в экраны мониторов, читает сводки по маневрированию квинтэсских кораблей. Понимает, что сил его войска не хватит на противостояние с врагом, что ему нужна помощь, но он отказывается это признавать. Есть вещи, в которых не признаешься самому себе, и уж тем более не обсудишь с офицерским составом. Оптимус Прайм не позволил разорить половину планеты, вооружил новую армию. Оптимус Прайм сохранил энергоновые машины, столицу и ее жителей. Десептикон обвинял его в узурпации власти, а на деле выходит — совсем другое? Это он, Мегатрон — узурпатор, а Прайм их всех спасает?! Да будь он проклят, этот Оптимус Прайм! *** — Почему нам не победить? Почему?! … Оглушающая тишина. Синий и золотой свет сливаются под куполом. Помещения Сигмы растянулись вдоль целой параллели близ северного полюса планеты. Но на всем пространстве — никого. С последнего визита, получив странный ответ, Прайм не раз и не два приходит сюда. И каждый раз — безрезультатно. Сегодня он снова один посреди пустого зала, напряжен и растерян. Промышленность Йакона переведена на военный режим, автоботский город растит арсенал, но молодой республике сложно сделать это за короткий срок. Слишком многое упущено. «Ради всей мощи Кибертрона», направленной на сохранение собственной власти, Сентинел демонтировал оборонные заводы. Предпочел стали оружия — роскошь золота. — Как мне всё исправить… Больше Оптимус не может выдавить из себя ни слова. Ни голосом, ни ментально. Слова застревают на пластинах вокалайзера. Он не верит ни в себя, ни в то, что говорит. Его одолевают видения, картины прошлого упорно лезут из блока памяти. Квинтэсские корабли забирают дань, лениво разворачиваются и устремляются ввысь. Свита Сентинела летит в другую сторону, словно голодный рой инсектиконов. Четверо маленьких шахтеров в пещере и с ними — старый Прайм. Они видели сделку правителя с врагом. Они раздавлены, ошеломлены. Но почему линзы Альфа Триона так загадочно мерцают в темноте? Опытный рационалист слышит ноты судьбы, чувствует скрытое. Ждёт. Чего? Неужели взвешивает шансы, решает будущую судьбу каждого? «Я хочу убить Сентинела! Хочу, чтобы он страдал, а затем сдох во мраке!» — кричит D-16. Фокус линз Альфа-Триона выхватывает серебристую фигуру из тьмы. Смотрит цепко, словно на вызвавшегося из строя солдата. Оптимус словно сбрасывает с себя морок, поднимает взгляд на Сигму и твердым голосом произносит: — Ты знал, что в Искре D-16 присутствуют кластеры разрушителя? Ты намеренно выбрал его! Почему? Уже тогда понимал, что с нами со всеми случится?! По плазменной поверхности суперкомпьютера пробегает нечто, похожее на рябь. Ответ странен, а звук невнятен: — …ваша способность изменять мир… Треск помех. Голос Альфа-Триона затухает, словно планету накрывает астрошторм. Медитация обрывается. Оптимус вскакивает на опоры, кулаки сжаты. Сигма не говорит с ним. Оставил? Почему? Может быть, хочет проверить на прочность? — Я не отступлюсь, слышишь? — шепчет Прайм. — Я спрошу снова. *** В этот раз Оптимус не едет привычной дорогой. Он, словно Орион-шахтер, замысливший очередную проделку — нацепляет джет-пак, долго стоит на краю, любуясь на город, а затем… прыгает в Колодец. Летит и смотрит во тьму. «Если я не найду для всех нас путь спасения, — шепчет Прайм, — то путь уж лучше сгорю в вящем Солнце Правды». Полет напоминает свободное падение. Он летит все дальше и дальше к Искре космического демиурга, до которой когда-то мечтал докопать тоннель. Близость смерти — лучшая медитация. Это ему хорошо знакомо, с одной лишь оговоркой — сейчас он делает это по своей воле. Живые недра планеты продолжают неутомимую работу. Вращаются внутренние сферы, вырабатывая энергон. Гигантские плиты движутся в одном ведомом им порядке. Оптимусу кажется — они расступаются перед ним, гипнотизируют чередованием сложных узоров. Может быть, это Матрица ими движет? Прошлое падение он не запомнил — Искра Ориона Пакса потухла через полклика после того, как разжался манипулятор D-16. И, если его вероломный товарищ вздумал бы вдруг терзаться муками совести, Оптимусу было бы, чем облегчить ему эти страдания — спасти Ориона было нереально. Анфилады бесчисленных тоннелей раскрываются, как шахтерские галереи. Как заповедные сокровищницы. Как — правда в Искре. Слой за слоем. Молнии рассекают темноту. И вот уже океан свинцово-синего огня разливается по всему обозримому пространству. Упруго выгибаются плазменные дуги, скованные магнетизмом метафизического светила. Грануляции исполинской плавильни едва заметно колеблются. Завороженный светом Ядра, Оптимус Прайм шепчет помертвелыми губами. Слова его – не о Кибертроне, и не о народе, ждущем от него защиты и лидерской мудрости. Его последние слова и мысли принадлежат D-16 — отступнику, сгинувшему во тьме. «Чего я не простил тебе, Ди, — шепчет Оптимус, — так это твою глухоту и слепоту. Не случайный выстрел в упор. И даже не твое желание расстаться с прошлым и с остатками моего корпуса, поставив жирную точку в наших судьбах. Праймас свидетель, меньше всего я хотел бы умереть у тебя на манипуляторах, бессмысленно и жалко. Я не простил тебе холодность, злую отстранённость и соперничество. Именно в соперничестве ты предал меня. Захотел все решать единолично». Сполохи протуберанцев лижут плечевые блоки безумца. Оптимус Прайм закрывает линзы щитками и входит в Ядро, которое когда-то его породило. Плазма окутывает корпус, но не обжигает, не разрывает на части. Может быть, потому что его хранит поле Матрицы, а, может быть, потому что Оптимус честен с собой и Праймусом. Звуки помех исчезают. Пустота, тепло и покой. Ядро — уникальное сочетание материи, энергии и информации — может сжечь дотла, а может и исцелить. Боль в Искре смолкает, будто ее и не было. — Ты, определенно, съехавший с процессора нарушитель любых законов, — голос Альфа-Триона, ясный и четкий, раздается в пустоте. Разве Праймы могут ругаться? Ведь плыть в потоке этих энергий, неся в себе зерно раздражения или лжи — означает немедленно распасться на атомы. Оптимус разворачивает лицо к источнику мнимого звука. Струи плазмы обрамляют его, как сияние. Он одновременно беззащитен и грозен. Голос старейшего смягчается: — Я никогда не осуждал и не лгал тебе, Оптимус. Умалчивал, да. Но ты не был бы собой, если бы не оставался таким настырным. И таким смелым. — Ты знаешь, что я хочу слышать. Сейчас или никогда! Если Ядро расплавит меня, Кибертрон останется без защиты. В центре разумного плазменного шара Оптимус физически не может кричать, и он транслирует мыслеобразы, полыхая, как магнетар. Альфа-Трион тихо смеется. — И ради этого ты пришел прямо сюда. Не испугался! Оптимус слышит хор других голосов. Они одобрительно вторят старейшему. — Если бы я был влюблен, я бы тоже не испугался… — из океана света доносится незнакомый бас. Боевая маска в виде нынешнего символа десептиконов, массивные очертания. Фиолетовые доспехи Мегатронуса Прайма? Но голос — веселый, словно радующийся удачной проделке. Ну, уж это точно иллюзия сознания… — Поздравляю, Оптимус — ты пробрался в самый запретный и самый большой Архив! А это уже Амальгамус Прайм. Возникает рядом, берет за ладони своими двухпалыми манипуляторами-клешнями. Хор изначальных добродушно похохатывает. Разве они говорят о чем-то веселом? Голос у Амальгамуса — полная противоположность внешности — высок, мелодичен, необычайно резонирует с энергиями вокруг. Оптимус не в силах показать ему свое отчаяние. Поле Ядра слишком вязкое и плотное, в нем не получается полноценно страдать. — Поверить не могу, ты до сих пор любишь ЕГО… — силуэт Солус закручивает лиловые вихри вокруг молодого Прайма. — Нет… — задыхается Оптимус, не в силах мириться с такой правдой, — не люблю! Я понимаю того, кто когда-то был D-16, но только — отчасти. И я нисколько его не оправдываю. Сомнения гложут меня. А Матрица не спасает от недоверия и страха. Я… до ужаса несовершенен. Может ли у Кибертрона быть такой жалкий лидер? Солус обнимает его, прикасается к Искре. Материя давно потеряла свою плотность, они здесь едины — лишь кванты электромагнитных полей. — Понимающий, несовершенный — живой. Чувствительный к боли каждого. Твоя личная жертва, — говорит она, — которую ты принес ради друга — и есть та причина, почему в тебе инсталлировалась Матрица. Не абстрактная любовь к миру во всем мире. И даже не жертва во имя нашей планеты. Нет... — Я ненавижу его! — крик Искры слишком горький. Поле Ядра взрывается резонансом. Похоже, сегодня полярные сияния в атмосфере Кибертрона будут особенно прекрасны. — В этом и есть истина! — восклицает кто-то рядом. Другой Прайм плывет рядом с Солус — Льеж Максимо. Смотрит прямо в линзы, взгляд гипнотичен, а речи странны. — Ненависть — это великая сила, Оптимус. Это — неравнодушие, — Льеж смеется, видя его недоверие, — Антитеза. Зеркало. Инверсия главного чувства… — Но это же — зло, — возражает лидер автоботов. Ему чудится лукавство. Как же так? В Ядре ведь не может быть потоков лжи? И Льеж, слыша его мысли, кивает рогатым головным модулем. — Если бы я хотел внушить тебе зло — то превратил бы твою ненависть в чувство вины, в фальшивое прощение, — отвечает он, — научил бы тебя прятать истинные чувства на дно Искры, наступать на горло своей боли. Вот это — зло. А ненависть — это правда. — Поверь специалистам по адаптациям и видоизменениям, — баритон Нексуса сливается с металлическими нотками модулятора Квинтуса. Оба Прайма успокаивают его. — То, что ты чувствуешь — тоже любовь, даже с обратным знаком она не перестает быть движущей силой меняющей все. Тебя. Вас. Мир вокруг. — Время ли философствовать о любви, когда нам грозит инопланетное вторжение? Любящих ли, ненавидящих ли — враг уничтожит нас всех! — Самое время говорить о ней, если не хочешь встретить врага в одиночку, — Вектор Прайм смотрит печально. — Мои линзы, Оптимус, видят все варианты развития событий, — говорит он, и слова его тяжелы, – почти во всех реальностях Кибертрон — гибнет. Наконец-то хоть кто-то разделяет его отчаяние. Лидер автоботов с мольбой взирает на мудрейшего из Праймов, познавшего тайны времени и измерений. — Так значит — это правда? Нам не победить? — Время — относительно. Реальность — еще более относительна. Лишь Любовь в состоянии выбрать лучшую из версий уготованной вам судьбы. — Я не в силах это увидеть… — Ты УЖЕ видишь, — вступает в разговор Зета Прайм, последний их Командующий, — просто боишься в этом себе признаться. — Я? — Оптимус Прайм понимает, что вынужден произнести главные слова, из-за которых пришел сюда. — Пожалуй, ты прав. Я вижу… Он вдруг успокаивается, и Ядро успокаивается вместе с ним. Лица Праймов приближаются, занимают орбиту вокруг него. Они — словно на военном совете. Мертвые Праймы, и он единственный среди них — живой. Держит ответ перед будущим: — Ни одна из наших с Мегатроном армий не победит врага в одиночку. Или мы с ним объединимся, или — погибнем. *** Праймус, сопряженный с Оптимусом всеми видами излучений, тянет щупальца протуберанцев к его Искре. Матрица горит холодной синей звездой, вся мощь Ядра не в состоянии затмить ее. — Если придется побеждать его упрямство силой — я согласен драться. Я буду вести диалог на поле боя. Организую переговоры на уровне глав разведок. Пока это единственный шанс исправить все, что я не предотвратил ранее… Оптимус жестом останавливает попытку Праймов ему возразить. Ему все сложнее различать их реплики и личности. Присутствуют ли они сейчас вокруг него или внутри? Существуют ли вообще? И пусть это иллюзия. Пусть он, ведомый своими страхами, залез в центр радиоактивного плазменного шара ради того, чтобы в полной изоляции поговорить с самим собой. Пусть… — Мне придется объединиться с тем, кто ненавидит меня всей Искрой. Кто не изменится. С кем будет нужно выстраивать отношения посреди пепелища. Да будет так. Мне предстоит изучать его заново. Без лишних надежд и эмоций. Ведь я по-настоящему не знаю того, кто теперь зовется Мегатроном. Возможно, не знал его и до этого… — Твой друг был создан воином. Одним из сильнейших, — говорит Альфа-Трион, — и в нем был заложен слишком большой потенциал разрушения. Думаю, профаны Сентинела, кто тестировал вас перед отправкой в шахты, не догадались об этом. Не знал он сам. И уж точно не знал — ты, все эти циклы мучающийся глупой виной за все произошедшее. Линзы Оптимуса на мгновение вспыхивают. — Но ты сам. Ты, конечно, все понял с первого взгляда? — Да. И принял решение дать последний и самый рискованный шанс нашему миру. Инсталлировал в него ключ трансформации могучего Оникса, дал броню и пушку, подхлестнувшие его ярость. Я догадывался, что военные протоколы, едва загрузившись – будут нарушены испытываемым им стрессом. Это повлечет за собой его неуправляемость. Как и произошло — встреча с Сентинелом лавинообразно пробудила скрытые кластеры. И чем больше было в нем боли, тем быстрее шел апгрейд. Последний файл распаковался, когда он держал тебя за манипулятор над бездной. — Что повредило его окончательно… — Но только так на свет мог появиться Оптимус Прайм. — Это слишком жестоко... Даже не знаю — стоила ли того сама Матрица? — Будущее нашей планеты не предопределено. Как и ваше с Мегатроном, — отвечает хранитель Времени. — В каждый момент времени вы поступали так, как должны были поступить, вы стали тем, кем должны были стать. Ваша история — не закончена. Вектору Прайму приходится верить, хоть это и не просто. Еще сложнее признать, что ты и твои друзья продолжают следовать неизбежным маршрутом, как гаранты некой вселенской сделки. — Мы были едины. Вы — едины. Все — едины. — Но если у меня не хватит сил привести наши стороны к миру? Не хватит надежды совершить невозможное? — Невозможное? Нет сил? Нет надежды? — линзы Альфа-Триона смотрят насмешливо. — Кому, как не тебе, пробовать совершать что-то, выходящее за рамки правил! — А мы всегда пребудем с тобой, потворствуя этому. Оникс Прайм вскидывает огромные призрачные крылья. — Не дай пропасть моему Ключу Трансформации, — говорит он, — Мегатрон сохранил его, и он еще послужит Кибертрону. Он — для вашего нового соратника. Для нового Прайма, кто когда-нибудь будет призван. — Заботься о тех, кто носит наши Ключи, — раздаются голоса Микронуса и Алкемиста, — всем вам предстоит нелегкая работа. Помни — Праймов всегда было несколько. — Тот, в ком сейчас мой Ключ, страшно упрям, как и я когда-то, — усмехается Мегатронус, — но знай — он — сильнейший из призванных. Сильнейшим — тяжелее всех. Но он выйдет победителем из схватки с самим собой и однажды услышит тебя. — Гораздо раньше, чем ты думаешь, — в самый аудиосенсор Оптимуса вдруг шепчут губы Примы, — Оптимус даже вздрагивает от неожиданности, потому что нечто совершенно прекрасное задевает самые потаенные уголки его Искры. Прима Прайм необыкновенно реален. Голубые линзы светят нежным ясным светом. Прикосновение снимает последние крохи тяжести и сомнения, и Оптимус понимает — она существует — его собственная лучшая часть. — Поверь, — улыбаясь шепчет высокая, белая с золотым фигура, — ОН уже все решил в глубине своей мятежной Искры. Все понял. И, возможно — он придет к тебе первым… Колосс Ядра словно выдыхает, возвращая реальность. Лиловый луч поднимает корпус лидера автоботов, несет в прохладные помещения Сигмы. Прайм растягивается на полу пугая персонал, обслуживающий капсулы кристаллизации. Лежит, раскинув манипуляторы, как распятая птица. Он невредим, но погружен в безвременье, процессор в глубокой перезагрузке, а Искра полна каких-то необыкновенно деятельных сил, работающих вхолостую. В нее еще не вернулась привычная тревога, и пока еще не пришла надежда. Оптимус еще не видит того, что так ясно маячит впереди. Лежит и едва заметно улыбается. В эти мгновения он живет прошлым. Самым лучшим прошлым… *** Теневая фаза в самом разгаре, Ориона выбрасывает онлайн. С удивлением он видит перед собой лицо друга. — Ты? В линзах D-16 пляшут золотистые шарки. Он разбудил Ориона, запустив короткую импульсную последовательность. Кабель вставлен в порт в моторном отсеке. Защитные заслонки отодвинуты. Орион вдруг испытывает удушливую волну смущения — явление, в его случае, почти невозможное. — Я заклеил камеру над нами, как ты учил, — рапортует его всегда прилежный и аккуратный напарник. — Ты же не разговариваешь со мной после той прогулки по каналу? — А я и молчал. Астрочас здесь стою, — D-16 обиженно шумит вентиляцией, — любуюсь тобою спящим… — Зачем стоять рядом, извращенец — наши капсулы и так друг напротив друга? Манипулятор D-16 рывком обнимает Ориона за шею. Тонкие губы прижимаются к запыленной поцарапанной щеке. — Я люблю тебя, болван, но, клянусь, когда-нибудь убью за все твои проделки. — Так любишь, что не испугался нарушить правила? — язвит Орион. — Не смейся, — D-16 произносит это с необычайной серьезностью, — я подумал… если бы Мегатронус Прайм, например, был влюблен — он бы не испугался. — О, нет, молчи-молчи. Над таким воистину грешно смеяться… Орион обнимает товарища в ответ. Шлемы стукаются друг о друга, высекая искры. Моторные отсеки, соединенные кабелями, генерируют жар. — Эта капсула… — ворчит D-16. — Она совершенно не приспособлена для интерфейса. — Говорят, в верхнем городе заряжаются на горизонтальных платформах. Сервоприводы не устают, топливо и заряд распределяется более равномерно, да и фрагментировать память легче. — Откуда ты знаешь? Читал в своих архивах? Орион смеется, а потом вдруг заговорщицки шепчет в аудиосенсор товарища: — Убежим в город, Ди. В следующую увольнительную. Снимем номер в гостинице с огромной зарядной платформой. На целую теневую фазу. — Квинта с два у нас хватит кредитов. — Я достану всю сумму! Напрошусь отмыть отсек Дарквингу. Ты же знаешь, какой бардак он устраивает после попоек. А послезавтра — проверка! — Эй, вы! — недовольный голос из ряда напротив, кажется, это Арси, — заткнитесь оба! Орион прыскает от смеха, зажимая динамик ладонью. Зарядная станция на прежнем руднике была удобнее — старая и ржавая, зато капсулы в ней гудели, как улей инсектиконов. Вот там для тайных встреч было раздолье. Он тянет товарища на себя, сплетает свои пальцы с его пальцами. Моторный отсек D-16 разражается серией сильных и сложных импульсов, мигом дестабилизируя их общую систему. Ого, какие открываются у его друга таланты! Красно-синий бот с трудом выравнивает баланс. Оба оказываются на новом уровне энергообмена, так далеко они еще не заходили. Резонанс будет захватывающ. И снова поцелуй — глубже, чем обычно, глосса D-16 на мгновение исследует рот Ориона, играет с форсунками, с химическими датчиками. Праймас светоносный, и не скажешь, что он — тихоня. — Мне хорошо с тобой, Пакс, — шепчет D-16. — Всегда. Слишком хорошо… Говорить становится все труднее. За клик до реинициализации Орион чувствует ЭТО. То, что скрывается за скромной серой металлической оболочкой его друга. Что-то опасное там, в ядре его личности, за, казалось бы, полным отсутствием амбиций. Какой-то запретный войд… Может быть, поэтому тот так старательно избегает страстей. Чушь. Красно-синий бот отмахивается от этой мысли, как от перезарядочной иллюзии. Что особенного может скрывать в себе Ди? Его идеалистичный, простоватый Ди… Хладагент стекает по серебристой щеке из-под черного шлема, Орион слизывает струйку. D-16 усиливает амплитуду, стремясь увести обоих в быструю перезагрузку. Ему надо еще успеть вернуться в свою капсулу, дозарядить аккумуляторы, ведь завтра — смена. Завтра они снова будут трудиться бок о бок. Прикрывать друг друга. Оберегать. Нарушать правила…