Всполох

Возбуждение растет с той же скоростью, с какой учащается сбитое к чертям дыхание. Холодные руки касаются плечей, острые зубы кусают почти до крови, и мафиози задыхается. Его вжимают в стену спиной. Напирают, не оставляют и шанса прервать поцелуй. Он и не пытается. Подобное поведение со стороны Рюноске – большая редкость, а с учетом их нахождения прямо в кабинете исполнителя, невероятность происходящего возрастает в степень. Именно он стал инициатором этого контакта. Именно он довольствовался удивлением Накахары в первые секунды. Их небольшая игра о неожиданных поцелуях очевидно и бесповоротно вышла из-под контроля, потому что колено, так нагло и шокирующе-уверенно надавливающее на пах, абсолютно точно не вписывается в понятие простого поцелуя. Чуя плавится. Плывет бесстыдно и с непозволительно малых усилий партера. Он уже давно упустил момент, когда Акутагава стал таким. Когда этот загнанный, потерянный малец, не знавший поцелуев до Чуи, научился целовать так. Жарко и развязно, глубоко, горячо до такой степени, что узел в животе затягивается. Тянет с такой силой, что терпеть становится невыносимо. Без возможности даже подумать о том, чтобы не реагировать. Когда этот парень научился дразнить: обводить контур губ самым кончиком языка, скользить внутрь, надавливать коленом так близко и так невыносимо далеко от скрытого тканью члена, что хочется скулить. Скулить, как делал это совсем недавно сам Рюноске, теряя голову от умелых прикосновений исполнителя. Теперь теряется Накахара. Пальцы с силой сжимают огненные локоны у самого затылка, совершенно не боятся обжечься. Чуя стонет прямо в губы партнера, поддаётся под необходимое прикосновение. Воспоминания об их первом поцелуе всплывают сами собой, исполнитель и не противится внезапному ходу своей памяти. Тогда Рюноске так очаровательно боялся причинить боль неаккуратным прикосновением к волосам – о, каково же было его удивление, когда спустя время выяснилось, что старший плывет от любых прикосновений. Грубые действия в моменты страсти, до боли и откинутой головы, заставляют вызывающе улыбаться в своей манере, спрашивать в легком прищуре глаз: «Неужели не можешь сильнее?» Нежные и едва ощутимые напротив ломают всю надменность. В такие моменты он блаженно жмурится, весь покрывается мурашками, льнёт как можно ближе к руке, не в силах противиться желанию почувствовать больше. Будь такая возможность, начал бы мурчать – вилять хвостом. Послушный щенок. Вот только сейчас доминирует первое настроение, а соответственно и зашкаливает наглость Накахары. Именно благодаря ей он так легко позволяет себе почти сломать подобие плана подчиненного. Позволяет себе без труда перехватить инициативу в поцелуе, сжать талию сквозь ткань одежды, провести выше, забраться под плащ и сильным надавливанием провести вдоль позвоночника – от затылка и до поясницы, поймать губами судорожный выдох, ощутить, как спина прогибается под напором. – У нас не так много времени. Ухмылка красуется на влажных губах, по ним же проходится юркий язык, собирает влагу – Акутагава сглатывает, борется с чертом и ангелом на тонких плечах. Вот только оба они шепчут одно, словно мантру, а здравый смысл не подает голоса, не сумев выдержать открывшегося зрелища. В лазурных глазах опасный блеск, явный вызов, эмоции, что не позволят медлить, они находят отражение в теле младшего, пусть и с меньшим запалом. Ответом ему становится прищур серебряных глаз, а подтверждением, что огонек в них не почудился – мягкий поцелуй там, где еще совсем недавно красовался кожаный чокер. Способность искрится, беснуется, яростно желает получить позволение на большее, но сильные руки без жалости скидывают плащ на пол. Тихая усмешка слышится прямо над ухом. – За что ты с ним так? Явно издевается, смеется самым наглым образом, потому что сам позволил избавиться от собственной способности. Создать видимость избавления. Потому что они оба знают – Расёмон скрывается во всей одежде и сбежать от его присутствия не выйдет, пока на теле есть хоть один кусок ткани. Оба знают это слишком хорошо. Чуя знает, что ленты теплые и шероховатые на ощупь, что они могут не наносить ни единой ранки, что дар юноши безгранично функционален... – Не хочу отвлекаться от тебя. Но сейчас не та атмосфера. Сейчас хочется коснуться руками ребер сквозь ткань перчаток. Невесомо провести и сжать, притянуть к себе ближе, прогнуться в спине, чтобы плотнее прижаться собственным возбуждением к чужому колену. Это лишь больше дразнит и распаляет. Хочется хныкать, льнуть ближе, шипеть, материться в попытках привлечь к себе внимание медлительного возлюбленного, но Накахара молчит. Он будет играть по правилам Рюноске. Будет хорошим мальчиком и получит своё. Руку на ребрах накрывает холодная и тонкая, забирается пальцами под кожу перчатки, недвусмысленно намекает снять их, и Чуя повинуется. Смотрит прямо в серебряные глаза снизу вверх, с усмешкой прикусывает ткань на среднем пальце – стягивает зубами, бесстыдно дразнит. Испытывает терпение. Повторить действие ему уже не позволяют – Акутагава крепко сжимает запястье, целует мягко, сам прихватывает ткань, царапнув зубами по коже пальца. Глаз не отводит, совершенно не смущается своих действий. Или умело скрывает смущение. В битве взглядов в этот раз проигрывает Накахара. Он откидывает обе перчатки, сжимает шею младшего и целует. Грубо, напористо, влажно, без стеснения. Так, как может только он. Так, как ранее – возможно ещё прошлым вечером – целовал, чтобы до чертиков смутить холодного подчиненного. Чтобы тот вспыхнул, словно подожженная спичка. Он не борется с желанием взглянуть – приоткрывает глаза и едва удерживается от восхищенного вздоха: на бледных скулах такой восхитительный румянец, ресницы на прикрытых глазах подрагивают... Чуя физически не способен решить, желание чего именно ломает больше: продолжать напирать и следить за трепетной реакцией или самому отдаться на растерзание бешеному псу. Блеснувшее серебро глаз прямо напротив не оставляет выбора. Сегодня ведёт не он. Акутагава смеётся прямо в поцелуй и Чуя готов поклясться, что это не выдумка больной фантазии: улыбка на чужих губах не позволяет и на мгновение усомниться в искренности. Он перехватывает руку на своей шее, прикусывает выступающую кость на запястье, смотрит с прищуром, будто чертов змей-искуситель. Губы облизывает медленно, дразняще, и от одного лишь зрелища у Чуи не выходит сдержать стон. Укус повторяется. С новой силой, резче, пальцы сжимают так, что невозможно и подумать о том, чтобы отдернуть руку. – Будь тише, Чуя. И это не просто имя. Это спусковой курок пистолета у самого виска, поршень шприца с сильнейшим наркотиком, взрыв, прекраснейшее искусство, предназначенное для созерцания одному лишь Чуе, как и весь Акутагава. У него нет выбора не покориться, будто попытайся он, и ледяное серебро напротив сожжет до тла. Его сожжет собственное желание, невыносимое, порочное, но до того необходимое им двоим, что даже Дьявол преклонит колено перед этой силой. Перед ними двумя. Приходится закусить кожу другой руки, чтобы не издать ни звука. Чтобы не нарушить приказ, потому как ледяные пальцы до головокружения уверенно скользят под одежду и сжимают талию. Царапают короткими ногтями, ведут выше, выбивают дрожь из сильного тела одним лишь прикосновением к соскам. Вторая рука ложится на бедро, пресекает любые движения. Акутагава напоминает о послушании, а у самого в горле пересыхает от одного только вида. От такого Чуи. Обманчиво покорного, замершего в ожидании, с резко вздымающейся грудью от попыток себя сдерживать. От такого восхитительного, сгорающего изнутри. Послушание будет вознаграждено, это негласное правило появилось так давно, что уже трудно вспомнить по чьей идее, но еще ни разу не было нарушено. Рюноске припадает к мягкой коже под подбородком. Кусает, втягивает кожу губами и оставляет след. Исполнитель резко откидывает голову назад. Ударяется затылком, шипит, жмурится от боли под тихий смех партнёра. Нетерпеливый и резкий. Как и всегда. Мягкие поцелуи успокаивают, боль проходит за то короткое мгновение, когда горячий язык с нажимом проходится там, где бьется ускоренный пульс. – Блять, Рюноске... – шепчет, едва не задыхается, потому что юноша снова и снова целует, кусает, сразу зализывает языком следы и от этого внутри всё сжимается с такой силой, что хочется умолять, лишь бы это не прекращалось. Жар от прикосновений переходит на ключицы и Чуя знать не желает в какой момент этого сумасшествия партнер успел расстегнуть на нём рубашку. Потому что плевать. Потому что язык проходится именно там, где нужно. Именно так, чтобы свести с ума, заставить дыхание задержать, лишь бы не стонать в голос от такой, казалось бы, легкой стимуляции. Потому что холодные пальцы не отрываются от разгоряченной кожи, потому что это так мучительно-прекрасно, а Рюноске всё смотрит-смотрит-смотрит сосредоточенно, с огнём в этих больших глазах. Смотрит снизу вверх, потому что слитым движением опускается на колени, а Чуя всё так же не смеет двинуться без позволения. Лишь плотнее прижимает руку ко рту, глаза закрывает, пока под тонкой кожей дергается от каждого заглушенного стона и мата кадык. Он не может сдерживаться. Не может, никогда не мог, ему до боли хочется что-то произнести, до боли хочется стонать или хотя бы скулить, забыть о необходимой тишине, забыть о послушании и наконец сделать хоть что-нибудь, собственное бездействие ломает изнутри, но как же невероятно это ощущение контроля над собой. Рюноске не ограничивает его физически, ему хватило лишь пары фраз, чтобы Чуя начал терять себя. Хватило всего пары фраз, нескольких поцелуев, это ведь такая незначительная стимуляция для взрослого парня, но член в тесных брюках уже отдаётся болезненной пульсацией. Пусть он сделает хоть что-то, что-то больше поцелуев, Чуя действительно готов просить, почему он так... – Мгх! Горячий язык проходится по коже линией от пупка и до ремня брюк, ладонь накрывает эрекцию сквозь ткань, надавливает прямо на головку. Чуя сильнее впивается зубами в кожу. Тело пробивает дрожь, он задыхается. Пытается дышать, дышать глубоко, пытается вернуть контроль над телом, но сам же ловит себя на том, что не хочет этого. Что хочет и дальше находится под абсолютной властью партнера, хочет, чтобы прямо сейчас всё продолжалось именно так. Так жарко и тягуче, чтобы воздуха не хватало даже в просторном кабинете, чтобы оголенная грудь вздымалась от тщетных попыток выровнять дыхание, чтобы адреналин в крови, риск оказаться замеченными... Чтобы Рюноске смотрел на него так, называл по имени... Снова дрожь. Снова загнанное дыхание. Рюноске целует член сквозь тонкую ткань белья – блять, как он... Сквозь ткань ощущается язык, он проходится по всей длине, кончиком дразнит чуть ниже головки, и попытка не толкнуться бедрами стоит колоссальных усилий. В награду следует мягкое поглаживание, Акутагава пальцами проходится по бедрам, сжимает с силой, чтобы снова оставить свои следы, чтобы услышать шипение, чтобы на губах вновь появилась ухмылка. Чтобы отвлечь и в моменте неожиданно мазнуть языком по оголенной коже головки. Чтобы снова напряжение в мышцах, чтобы взглянуть наверх и не встретить ответный взгляд, лишь закрытые глаза и плотно сжатые губы. – Хороший мальчик. Чуя всё же скулит. К черту это всё, ему нужно больше. Больше стимуляции, больше внимания, слов, звуков, прикосновений, ему категорически не хватает всего. Не хватает воздуха. Не хватает сил сопротивляться. Он едва способен устоять на ногах, едва способен существовать, не рассыпаться на осколки прямо сейчас, в эту секунду под холодными руками партнёра. Пытается думать хоть о чем-нибудь, не потерять оставшиеся крупицы самообладания, не шуметь, не послать это всё нахуй и не взять верх над ситуацией. – Ну же... Твою мать... Рю... – шепчет много-много всего, невнятно, быстро, шепчет какой-то бред, лишь бы была возможность выплеснуть эмоции. Это самая настоящая пытка. Пытка. Потому что Акутагава даже не думает торопиться или замедляться, ласкает в одному ему известном темпе, наблюдает так внимательно и спокойно, что ощущение взгляда прожигает кожу. До ожогов. До шрамов. Клейма с его именем. Именем, не сходящим с губ прямо сейчас. – Рюноске... Пальцами зарывается в волосы. – Рюноске... Сжимает, дрожит крупно, не выходит удержаться от толчка вперёд. – Рюноске... В стон переходит. В частое дыхание, поверхностное, жаркое, будто бесполезное прямо сейчас. Не хватает воздуха. Во всём помещении не хватит. Огню нужен весь имеющийся, чтобы продолжать жить. Снова не повторяет. Вздрагивает всем телом, пальцы сжимает, его стон ловит лента способности, коснувшись приоткрытых губ. Не позволяет дойти до чьих-либо ушей, пробиться через дверь и стены. Оставляет принадлежность лишь одному Акутагаве.