Erlkönig

И дик и чуден был вокруг

Весь божий мир; но гордый дух

Презрительным окинул оком

Творенье бога своего,

И на челе его высоком

Не отразилось ничего

"У тебя неплохая библиотека", — такую записку, нацарапанную на кусочке оторванной бумаги, одним утром обнаружил Нагито на одной из книжных полок. Само её появление было необъяснимым — прислуге его книги были неинтересны, и навещать его было некому. Правда, ночью он пару раз просыпался от поверхностного сна из-за стука каблуков по крыше (а его комната находилась на самом верху) и шелеста одежды в коридоре, но каждый раз убеждал себя, что ему мерещится, и тревожно ложился спать обратно. Он совсем не боялся, если это был кто-то, кто намеревался его убить — в конце концов, он единственный наследник слишком большого для одного человека состояния, который, впрочем, вот-вот умрёт сам, и если незнакомец действительно являлся убийцей, то и хвалить его библиотеку ему совершенно незачем. Оттого, что с каждым днём ему становилось всё хуже и сил становилось всё меньше, в его комнату перенесли несколько шкафов из библиотеки, чтобы примиряться с мыслью о скорой смерти он мог за любимой книжкой. И Нагито даже почти примирился и перестал звать докторов, лечение которых ему никак не помогало, словно он вправду был проклят неудачей. Следующим утром его встретила уже не записка, а бесцеремонно раскрытая на середине книжка с карандашными пометками на полях относительно поступков действующих лиц, тем же почерком, что и комментарий о содержании книжных шкафов. Самым удивительным было даже не то, что это произошло, а то, как Комаэда ночью не услышал, что кто-то роется в его книгах; до этого он просыпался и от слабого шелеста чьей-то одежды в коридоре. Внимательно изучив карандашные заметки на полях раскрытой книги, Нагито отметил, что тот, кто их оставил, очень хорошо разбирается в литературе и имеет непосредственный подход к её анализу. Однако не со всем Комаэда был согласен, поэтому рядом со старыми заметками нацарапал и свои впечатления; ему даже стало стыдно за свой кривой почерк рядом с каллиграфическими заметками загадочного незнакомца. На следующий день он уже почти не удивился, когда обнаружил на столе уже другую книгу, снова раскрытую где-то посередине с такими же расписанными полями. За время этой странной переписки Нагито впервые за всю свою жизнь, наверное, почувствовал, как приятно обсуждать свои интересы с тем, кто его в этом понимал. Он проводил свои дни за сочинением ответов на чьи-то заметки, и так почти перестал замечать, как ему становилось всё хуже, а и так небольшого аппетита становилось всё меньше. Возможно, подобные отношения и зовутся дружбой, он не был уверен, но был бесконечно благодарен кому бы то ни было за то, что хотя бы близко к смерти он сумел наконец испытать что-то подобное. Этим незнакомцем точно не мог быть человек (хотя бы потому, что прятать себя тогда было бессмысленно), поэтому Комаэда решил, что это добрый ангел, которого послали немного скрасить его одинокую долю. Так продолжалось около недели; как-то раз "ангел" за ночь ничего не оставил, и Нагито испугался, что его покинули, но первый вернулся уже на следующую ночь. Комаэде захотелось словить "ангела" с поличным, и один раз он пытался не спать совсем, вот только ничего тогда так и не произошло, а он промаялся всю ночь просто так. Как-то незаметно для него их переписка перешла границы обсуждения высокой литературы, и Нагито просто начал рассказывать о своей жизни, полной неудач, — всё равно его конец уже слишком близко, а рассказать об этом было больше некому. Он не ожидал, что "ангел" ответит ему сочувствием, хотя в том, что ангелы добрые и отзывчивые, как будто не было ничего удивительного. Совсем скоро Нагито почти перестал вставать с кровати и почти забыл, каково это — не ощущать постоянно жуткую слабость и боль, но грустно ему было не столько из-за этого, сколько потому, что так их переписка с "ангелом" больше не может продолжаться. На следующую ночь, как Комаэда не ответил "ангелу", он проснулся услышав, как открылось окно. Через него с крыши в комнату вошла какая-то длинная тень в плаще; почему-то Нагито очень испугался вопреки бывшей готовности умереть и весь подобрался к изголовью, сжав простыню. Тень увидела, как он нахохлился, поэтому заговорила, взяв тон голоса помягче. — Я тот, с которым ты беседовал последнюю неделю, — тень оказалась высоким мужчиной с длинными волосами; он приближался к кровати медленно, словно пытаясь не спугнуть Комаэду ещë больше. — Сегодня ночью тебя не станет. — Вы меня убьёте? — слабо проблеял Нагито, пытаясь разглядеть в темноте незнакомца получше. Его устрашающая фигура как-то не вязалась с образом "доброго ангела", который Комаэда выстроил до этого у себя в голове, но за последнюю неделю произошло столько чудес, что он уже ничему не удивлялся. — Наутро ты бы умер и без меня. Я даю тебе выбор: ты можешь умереть или обрести жизнь. Вечную. Мужчина ещё приблизился к его кровати, а потом совсем залез на неё, сверля его поблескивающими в темноте красными глазами. — Что это значит?.. В ответ тот молча осклабился, обнажая два острых клыка. Нагито всё понял. — Я... Я хочу жить... — неожиданно для себя выпалил юноша, и слёзы непроизвольно застлали его глаза мутной пеленой; он вспомнил, как раньше мечтал просто быть здоровым и увидеть мир вне стен его пустого, мёртвого и слишком большого для него дома, — Я столько ещё хочу сделать, и... И... Его голос задрожал и сорвался, а незнакомец подобрался ещё ближе, чтобы Комаэда мог до него дотянуться и обнять. Странно, его объятия были такими холодными. — И меня никто ещё не любил... — захлёбываясь, Нагито докончил фразу: он крепился и примирялся, чтобы тогда всë, что он столько времени сдерживал, хлынуло наружу. — Я могу любить тебя. Нагито наконец смог хорошо разглядел лицо незнакомца, — оно было прекрасным. Если у смерти такое лицо, то он был согласен и умереть от этих рук, если его глупое желание пожить ещё немного нельзя было исполнить. — Как вас зовут? — Ты можешь звать меня Изуру Камукурой. Камукура положил свою ужасно холодную ладонь ему на мокрую щёку, пристально вглядываясь в его глаза. — Значит, ты выбрал жить. Прежде чем Нагито опомнился, он почувствовал, как бумажную кожу на шее пронзили два клыка — ему было только немного больно, едва ли так же, как ему было больно постоянно. Перед глазами всё совсем поплыло, и слабый светоч сознания угас прежде, чем Изуру отстранился. — Теперь последнее. В остекленелых глазах слабо блеснул серебряный перстень, который переходил к что-то наподобие когтя. Им Камукура проткнул свое запястье, и тонкая струйка крови закапала ему в приоткрытый рот. В чувство Нагито привел совершенно незнакомый ему голод; слабыми руками он притянул желанное запястье к себе и жадно приложился к нему, а ржавый вкус холодной крови только больше распалял аппетит. Следующим, что почувствовал Нагито, была судорога боли, которая прошила его тело насквозь. Он много размышлял, будет ли больно умирать. Тогда он узнал ответ: умирать очень больно. Пока Комаэда в агонии цеплялся за одежду Камукуры в безмолвной мольбе сделать хоть что-то, чтобы это закончилось, тот прижал его голову к своей груди и гладил белые отросшие кудри. — Сначала бабочке нужно выйти из кокона. Совсем скоро из тебя получится прекрасная бабочка, Нагито. Эти слова слабо доносились до него через оглушительную пелену боли; чтобы отвлечься, он попытался сосредоточить своё внимание на них, но никак не мог понять, что они значат. А потом это действительно закончилось. Нагито с эйфорией заметил, как он больше не испытывает боли, никакой, а главное — у него снова были силы. Он хотел было поблагодарить за это Бога, но потом понял, что теперь у него совсем другой Бог. — Я хочу есть... — восторг длился не слишком долго, прежде чем голод скрутил ему живот с новой силой. — Я не оставил тебе прислугу, надеюсь, ты меня простишь. Нам нужно уходить. Даю тебе время, чтобы ты переоделся во что-то приличное. Комаэда понял только смысл последней фразы, и поэтому с новоприобретённой силой стал выворачивать шкафы один за другим. Как только он избавился от ночного платья, напоминавшее теперь ему саван, и наспех нацепил что-то приличнее, то сразу вылетел наружу, не особо беспокоясь, поспевает Камукура за ним или нет. Однако тот поспевал, и ещё как — уже на улице почти сразу Нагито схватили за шкирку, чтобы у того не было соблазна накинуться на первую попавшуюся крысу, и поволокли в сторону близлежащей деревни. Разделаться с ничего не подозревавшей до этого семьёй стоило ему нескольких минут. — Пей только до того, как остановится сердце, — терпеливо разъяснял Камукура, наблюдая за всем этим из тени. — Поначалу тебе придётся есть много, но со временем на охоту можно будет выходить раз в несколько дней. Нагито опомнился только тогда, когда обнаружил себя по локоть в чужой крови посреди изувеченных трупов. Следующим чувством после приятной сытости был ужас. — Как я мог сотворить такое... Непоправимость ситуации холодно сковало его сердце (бившееся ещё ли?), и к глазам подступили слёзы. — Должен ли чувствовать вину хищник за то, что он ест, чтобы выжить? — Но они... Они же ничем не провинились, они были такими же людьми как... — он запнулся; Нагито уже человеком не был, — У них тоже могло быть будущее, которое я отнял... — Почему ты скорбишь по ним? Ты даже не знал, кто они, и какое будущее ты "отнял". Камукура подошëл к сидящему на коленях Нагито и наклонился над его плечом; чужие длинные волосы защекотали ему лицо, пока он всё рассматривал свои окровавленные руки. — А почему вы не скорбите? — Думаешь, Бог скорбит по каждому невинноубиенному? — Камукура намотал волосы Комаэды на кулак и заставил его взглянуть ему в глаза, — Богу жаль всех детей, которые должны были умереть из-за болезни или нищеты? Прямо сейчас Бог смотрит на нас, видит, как ты мучаешься. Тогда почему он не облегчит твои страдания? Получается, наше существование угодно ему? Получается, все преступления, которые совершаются в эту секунду, угодны ему? Ты думаешь, зачем он нас оставил? Нет, на самом деле он нас не оставлял. Я тебя тоже не оставлю, мой милый Нагито. Ты больше не один, теперь ты никогда не будешь один. Хватка была железная; Нагито было очень страшно. Той частью сознания, которая не была парализована ужасом, он всё пытался понять, откуда Камукура знает его имя, но мысли путались, уступая место страху. — Но я так не смогу, я не смогу, — одними губами проронил он. — Куда ты пойдешь? Что ты будешь делать? Тебе некуда идти. Я — это всё, что у тебя теперь осталось. — Когда вы только начали общаться со мной я думал... — поперёк горла Комаэды встал ком, — Я думал, что вы ангел... Настоящий ангел не стал бы обрекать его на такую чудовищную судьбу? — Я и есть ангел, милый Нагито, я могу быть кем угодно, кем только ты хочешь. Хочешь — стану безукоризненно добрым и нежным, как ангел, — несмотря на сладкие слова, низкий голос Камукуры оставался холодным и немного усталым, словно ему это всё уже надоело. — Но так будет только скучно, нет? Не понимаешь? Ничего, лет через двадцать ты тоже узнаешь, что такое скука, может, раньше. Камукура снял с себя плащ и накинул на Нагито, чтобы скрыть кровавые пятна на его одежде. — Поднимайся, нам надо успеть в город до зари. По дороге они больше ничего друг другу не сказали, — Комаэда всё не мог перестать думать, что то, что он сначала считал благословением, на самом деле обернулось страшным проклятием. В городе Изуру вёл их по каким-то пустынным закоулкам, что им почти никто не встретился; если их кто-то и увидел, то они навряд ли разглядели бы что-то кроме двух стремительно скрывшихся теней. У тела вампира были совсем другие физические пределы, такие, что Нагито не могли и сниться, но тогда он этому уже не восхищался. "Дома" его сначала поволокли в ванную. У него не было никаких сил сопротивляться, но даже если бы он и попробовал, то ничего всё равно не вышло бы. — Зачем? — только и смог выдавить из себя Комаэда, пока Изуру сзади намыливал светлые пряди, смывая с них запёкшуюся кровь. — Мне было скучно. Я хотел посмотреть, что случится. — И в качестве развлечения вы... обращаете в вампиров умирающих юношей? — Гм, некоторые в качестве развлечения читают плохие книги, — с отвращением в голосе процедил Камукура, будто плохая литература была самой ужасной вещью на свете, а то, чем занимается он, не более чем эксцентричное, но безобидное занятие. — Но я не обращаю кого попало. Ты — первый. — Но почему я? — Ты красивый, — просто ответил Изуру. — Было бы жаль, если бы такая красота сгинула просто так. Ты думаешь, я жесток? Бог намного более жестокий, чем я. Каждый день он убивает столько, сколько я не убью за свою вечность; недавно прочёл, как крыша в церкви обрушилась прямо на прихожан. Богу это должно быть приятно. Тогда почему я должен лишать себя удовольствия? — Вы так много говорите о Боге... — слабо улыбнулся Нагито. — Гм, плохая привычка. Никак не могу избавиться. Когда всю кровь смыли, Камукура тщательно вытер его полотенцами и дал шёлковый халат, который был ему немного велик. В ванной комнате над мраморной раковиной висело широкое зеркало в резной раме, и тогда Нагито впервые тщательно рассмотрел себя после перерождения. О прошедшей болезни ему напоминала только худоба и неравномерно отросшие пряди, которые так и остались белыми, — сначала он кое-как подрезал себе волосы сам, а потом перестал совсем, и их естественный цвет был совсем другим. Всё остальное приятно его удивило: коже и щекам вернулся здоровый цвет, и оказалось, что его действительно можно было назвать хорошеньким. Но больше всего его поразило то, в каких мельчайших подробностях он теперь видел всё; взгляд невольно скользнул в сторону резной рамы, и его настолько восхитила эта тонкая работа, что он смог оторваться от неё только тогда, когда Камукура снова потащил его куда-то за шкирку как котёнка. — Скоро рассвет, — лаконично пояснил он, ведя их в комнату с плотно задёрнутыми бархатными шторами. Вместо кровати там стоял гроб; отодвинув его крышку, Камукура забрался туда первым, ожидая, что Нагито последует его примеру. Гроб был явно рассчитал на одного человека, так что Нагито пришлось лечь прямо на него. Он не привык, что может быть с кем-то так близко физически, но ощущать кого-то рядом было совсем не плохим чувством. Недавно убитая им семья уже отошла далеко на задний план, — в словах Изуру о хищнике и Боге он нашёл утешение, потому, что сам хотел его найти. Камукура снова запустил руку ему в волосы и прижал к своей груди; каким бы Комаэде этот мужчина поначалу ни казался устращающим, он уже начинал успокиваться. Камукура сказал, он больше никогда не будет один? Когда Нагито думал над этим, теперь это звучало совсем не плохо. В голове постепенно складывалась картина, что добрый и отзывчивый ангел, который скрашивал его последние дни как человека — это и есть Камукура, а Камукура — это тот добрый ангел. И потом, Нагито неумолимо тянуло к нему, — в конце концов, он был его созданием, и молиться Комаэда уже должен совсем другому Творцу. Неосознанно он нащупал серебряный крестик у себя на груди. — А разве вампиры не боятся крестов? — Ещё они не боятся серебра, кола в сердце, чеснока, и в зеркалах отражаются, и в этом совсем недавно ты убедился лично, — раздражённо пробурчал Камукура. — Спи. Комаэда едва слышно усмехнулся и послушно закрыл глаза, пытаясь уснуть. — Тут душно, — через некоторое время пожаловался он. — А ещё дышать тебе необязательно. Завтра тебе сделают отдельный гроб, можешь провести туда хоть водопровод. — Нет, не надо, — вырвалось у Нагито. — Мне нравится и так. *** Уже со следующей ночи Камукура начал учить его всему, что умел сам, — лучше всего у Комаэды получалось входить в доверие к людям, даже лучше, чем это умел Изуру, который не видел в этом большого смысла. Нагито был прилежным учеником и быстро понял, как можно замести за собой следы, как ориентироваться, чтобы выбрать лучший маршрут в городе, чтобы остаться незамеченным, и как пить кровь, не марая дорогой одежды. Он выбрался на свою первую самостоятельную охоту в сопровождении Камукуры, который следовал за ним неотступной тенью; Нагито не хотелось разочаровать его, поэтому он сделал всё как можно аккуратнее и чище, не обратив на себя ненужного внимания. — Ты молодец, Нагито. Тот почти сразу засиял от похвалы, оторвавшись от холодного тела, которое до этого было каким-то мужчиной, который увязался за Комаэдой в подворотню сам, что даже прилагать каких-то дополнительных усилий ему не пришлось. Камукура с неприязнью на лице обошёл труп, чтобы потрепать Нагито по голове как пса, хорошо выполнившего команду. — Я больше не буду сопровождать тебя на охоту. Помни: ты не должен создавать никаких проблем ни себе, ни мне. Мне бы не хотелось куда-то сейчас переезжать, в мои-то годы, а я так хорошо здесь обжился, — Изуру брезгливо вытер запачкавшийся носок туфли об одежду на трупе. Выглядел Камукура лет на тридцать-сорок, но это значило лишь возраст, когда его обратили, поэтому брюзжание про "его-то годы" могло иметь смысл. Нагито было любопытно, сколько ему на самом деле, но спрашивать пока было боязно. А обжился тот действительно неплохо — несмотря на неприветливость, Камукура обзавёлся сетью знакомств, и хотя он мелькал в свете нечасто, каждый раз делал это громко и со вкусом. Он мог давать концерты, провести курс лекций в каком-нибудь университете, написать что-то или просто устроить званый вечер, а его бесчисленные, казалось, таланты позволяли делать всё, что только ему угодно. Нагито очень этому удивился, потому что Изуру совсем не производил впечатление того, кому нравилось находиться в центре внимания. — Надеюсь, ты не думал, что я буду проводить свои дни в гробу на дне пещеры, — ответил на его недоумение Камукура, одеваясь к своему званому вечеру. — У меня в запасе слишком много времени, его нужно провести с пользой. И, — он немного поморщился, — мне и правда не нравится находиться среди людей. Но мне нравится их изучать. — Ты поэтому их всех позвал? Они как-то незаметно перешли на обоюдное "ты"; Камукура косвенно поощрял их сближение, но Нагито по-прежнему не мог понять, что именно он чувствует по отношению к Изуру и как он должен о нём думать. — Ещё так я чувствую власть. Приятное чувство. Изуру закончил заплетать себе пышную косу и подошёл к Нагито, чтобы завязать ему галстук; тот усердно пытался научиться, но делать это правильно и аккуратно у него не получалось. — И тебе не страшно, что об этом могут узнать? — Милый Нагито, я контролирую всё, — со странной полуулыбкой Камукура закончил завязывать его галстук каким-то замысловатым узлом и отошёл от него. — Если мне станет настолько скучно, что захочется острых ощущений, я выберу другой способ. В доме Камукуры, который занимал несколько этажей, под подобные мероприятия была отведена просторная зала с мраморным полом и расписным потолком; он жил на такую широкую ногу, что это было в новинку даже Нагито. С его талантами последним, о чём он должен был волноваться, были деньги, и впоследствии Комаэда узнал, что и о его бывшем имении со всем наследством Изуру позаботился. На людях он надевал другую личность как костюм, аккуратный и тщательно выглаженный, и его швы было дозволено увидеть только ему, Нагито. Среди людей он всегда ощущал себя неуютно, поэтому после череды взаимных представлений Комаэда выбился из толпы и сел в угол лениво потягивать шампанское, которое он взял у снующих между гостей официантов. В том, что никто из присутствующих даже не подозревал об их общей тайне, было что-то пьянящее. Нагито понял Камукуру, — во всём этом он тоже чувствовал какую-то власть, — ему было приятно изредка ловить взгляд Камукуры из толпы, понимающий и над этим же насмехающийся, думать, как он мог бы за несколько минут убить всех присутствующих там людей (а к убийствам у Нагито обнаружился недюжинный талант). Камукура был мастером иллюзий — при искусственном освещении залы мертвенная бледность его кожи казалась аристократической, вежливо-фальшивый интерес — искренним, а проскальзывающее время от времени выражение высокомерной усталости от общества встречало снисхождение и прощение. До этого Камукура и так слыл большим эксцентриком, и все непременно хотели видеть в нём какую-то недоступную и роковую тайну; впрочем, они не были неправы. В его фигуре действительно было что-то демоническое, а от этого она становилась только привлекательнее, потому что запретный плод всегда был сладок. Камукуру уважали, почитали, некоторые даже обожали его, но разгадать не могли — почти всех тот держал на расстоянии, и постепенно Нагито осознавал, какой честью был удостоен всего лишь он. Контакты Камукуры с обществом не ограничивались лишь редкими вечерами, когда он решал на короткое время делать себя центром внимания. Он также водил Нагито с собой на концерты, в оперу и музеи, не давая себе навсегда застрять в каком-то определенном промежутке времени, какая судьба настигла многих других вампиров. Камукура и Нагито не давал скучать, постоянно нагружая его новыми книгами, которые стоит прочесть, и темами, которые стоит изучить (Комаэда не обманывался внешне рекомендательным характером, но с благодарностью поглощал всё, что ему подкидывали; было очень приятно узнать после двадцати с лишним лет домашнего самообразования, что мир — это всегда больше, чем он думает). Постепенно Камукура становился для него больше, чем просто спасителем и учителем: для Нагито он становился почти всем. *** Камукура никогда не брал его на свою охоту — ровно до одного дня, когда он решил, что Нагито пришла пора узнать и об этом. Он раскрывал о себе ровно столько, сколько считал нужным. Сначала Камукура убрал волосы и скрылся за длинным плащом, который Комаэда уже видел, а потом долго вёл их обоих по каким-то трущобам, время от времени останавливаясь и внимательно оглядываясь по сторонам. Они остановились у деревянного малоэтажного дома; немного постояв у входа, Камукура решительно направился внутрь. Кроме них в доме находились люди, квартировавшие там, но они ни в какие комнаты не заглядывали, и никто их, кажется, даже не приметил. Почти сразу в нос Нагито ударил резкий запах смерти, уже наступившей или совсем близкой. Камукура привёл их к скудно меблированной комнатке на самом верху, которая была разделена на две половины ветхой занавеской. За ней на другой половине можно было увидеть на грязном полу какую-то женщину, умирающую. Изуру неслышными шагами приблизился к ней и, опустившись прямо на пол, тихо прошептал ей что-то на ухо, что именно, Нагито не расслышал. После этого Камукура почти нежно поддержал её за спину, чтобы было проще достать до шеи; пока он пил кровь, она не издала ни звука. Когда рука той женщины бессильно свалилась на пол, Изуру закрыл стеклянные глаза и прочитал над ней короткую молитву. — Я питаюсь близкими к смерти больными людьми. Острое обоняние позволяет мне слышать это на большом расстоянии, — начал объяснять он, повернув голову к Нагито, неловко пристроившемуся в углу. — Меня даже зовут "добрым ангелом Смерти". Я тебе не солгал, когда говорил, что в каком-то роде я действительно ангел, за которого ты меня изначально принял. Нагито всë стоял, пригвождённый к своему месту; он совсем не ожидал увидеть эту милосердную сторону Камукуры, даже не думал, что она может быть. Внезапно он понял, почему Изуру вообще тогда его нашёл — он тоже должен был быть избавлен от страданий, но по какой-то причине бессмертие было даровано только ему. В голове у него мелькнула смешная мысль: не потому ли, что Камукуре понравилась его библиотека и оттого он счёл, что Нагито станет достойным компаньоном? — Никто будет расследовать "ангела Смерти", — как всегда, у него имелось прагматичное объяснение своего выбора. — Говорить могут что угодно, и значения не имеет, умерли те люди на день раньше или позже. Я не принуждаю тебя тоже питаться подобным образом. Это совсем не вкусно, ты можешь выбирать за себя. — Я не ожидал, — вырвалось у Нагито прежде, чем он мог это обдумать. — Я знаю, что ты не ожидал, — Камукура поднялся с колен и подошёл к нему со странным подобием улыбки. — Именно эту реакцию я и хотел увидеть. Интересно, какое мнение обо мне у тебя сложилось теперь, сложится потом. Он положил на щёку Нагито холодную когтистую руку и нарочно царапнул скулу, пустив капельку крови; почти в то же мгновение царапина затянулась. Комаэде снова стало страшно, почти так же, как в их самую первую встречу лицом к лицу — то, что Изуру даёт ему узнать что-то о себе, не значит, что Нагито хоть когда-нибудь увидит целую картину такой, какая она есть. Раскрывая строго определённые вещи, Камукура мог манипулировать представлением Нагито о себе, и последний мог только догадываться, куда его приведёт этот путь. Но в той же степени, как Нагито его боялся, его по-прежнему привлекало к Изуру что-то, чему он сопротивляться не мог, да и не хотел. Ему оставалось только надеяться, что он сможет предоставить Камукуре достойное развлечение. *** Сколько бы времени ни прошло, Комаэда так и не смог приучить себя к привычке спать днём, поэтому проводил это время в плотно занавешенной комнате, тоскливо глядя на тонкую полоску света, пробивающуюся через маленькую щель между тяжелых занавесок. Камукура не хоть и одобрял это, всё же не препятствовал ему, а только ворчал, когда к нему в гроб под вечер ложился измученный длительным временем без сна Нагито. Тогда он тоже сидел у себя, забравшись с ногами на кресло; что-то читать у него не было настроения, и весь день шёл дождь, поэтому и на такой теперь недоступный солнечный свет он полюбоваться не мог. Ему не хотелось будить Камукуру, как и заказывать себе отдельный гроб, потому что мысль о том, что он будет спать один, сразу вызывала у него отторжение — он слишком долго был один, почти всю свою человеческую жизнь, сколько ещё о ней помнил. Из задумчивости его вырвал стук в дверь; Камукура всегда стучался, прежде чем войти. — Собирайся, мы кое-куда пойдём вместе. Не спать в это время суток было очень непохоже на него, но Нагито решил пока не задавать вопросов, потому что если Камукура снова что-то задумал, то он и так узнает обо всём, что должен. Комаэда полагал, что ему больше никогда не получится выйти на улицу до наступления заката, но способ всё же был, хоть и не самый удобный. Сначала Камукура закутал их обоих в несколько слоёв одежды, а потом вручил Нагито плотный зонт и на этом счёл приготовления удовлетворительными. На улице было апрельски холодно и по-прежнему шёл дождь, поэтому их вид не возбуждал лишнего внимания. Перед выходом Изуру очень серьёзно предупредил его, что если тот вздумает ставить ненужные эксперименты, то ожоги будут заживать так медленно и мучительно, что всю дорогу Нагито мёртвой хваткой вцепился в свой зонт, словно от этого зависела его жизнь, что в каком-то смысле было правдой. — Мы идём в церковь, должны успеть к вечерней службе, — внезапно объявил Камукура, предвосхищая любопытство Комаэды. Это снова была вещь, которую последний ожидал меньше всего, поэтому он не сразу нашёл, что ответить. — Ты думаешь, что вампирам делать в церкви? На самом деле нечего, я просто потакаю своим сентиментальным слабостям. При жизни я работал священником, иногда полезно напомнить себе, кем я когда-то был. — Ты всегда так говоришь, будто можешь читать мои мысли, — наконец смог вымолвить Нагито; он никак не мог представить себе Изуру в роли священника. — Некоторые вампиры действительно могут читать мысли, — Камукура протянул эффектную паузу. — Я не из их числа. Просто я знаю, о чём ты думаешь, для этого мне необязательно залезать к тебе в голову. Нагито поёжился: далеко не всем у себя в голове он был готов поделиться. — В мои обязанности входило принимать людей на исповеди, — не заметив того, продолжил Камукура, задумчиво глядя на своё отражение в лужах, пока они шли. — Они меня только раздражали, их проблемы тоже. Пожалуй, никогда во мне не было христианского смирения, а вот непокорности и гордыни — хоть отбавляй. Нагито было хотел спросить, зачем тогда он работал в церкви, но решил этого не делать; если Изуру сочтёт нужным, то расскажет первый, а в противном случае Комаэда ничего от него не добьётся. До этого он пытался узнать от Камукуры, как обратили в вампира его самого, но тот только слегка поморщился, как от неприятного воспоминания, и ничего не ответил. — Больше всего мне нравилось играть на органе, но так как играть одно и то же было скучно, как-то раз я решил поменять несколько нот, так, чтобы никто не понял, — пустился в воспоминания Камукура, по-прежнему не обращая внимания на мир вокруг. — В следующий раз я поменял ещё несколько нот и продолжал в том же духе, пока однажды это всё-таки не заметили. Меня очень долго отчитывали, и с тех пор за орган не пускали, — вздохнул он, словно эта обида всё ещё была свежей. — Впрочем, все, с кем я тогда работал, давно умерли. Надеюсь, они попадут в Рай как того и хотели, я же для него недостаточно усердно молился. Изуру криво усмехнулся. Остаток пути они прошли молча, каждый думая о своём. В церкви они быстро заняли места там, куда не попадал слабый свет из окна, а искусственное освещение не могло им навредить. Но несмотря на это Нагито всё равно чувствовал лёгкий мандраж, — он не мог так же бесстрашно бросать вызов дню, как это делал Камукура. Нигде более Комаэда не чувствовал себя волком в овечьей шкуре так сильно, что это было почти физически некомфортно. Всë это время он не сводил с Камукуры глаз: тот не молился вместе со всеми, а лишь пристально глядел куда-то вперёд. Что-то подсказывало Нагито, что верует он едва ли не больше, чем священник, который вёл службу, и верует по-своему ревностно, интимно. До этого Нагито никогда не задумывался об этом, но теперь не был уверен, имеет ли ещё право верить сам. Даже если он и умрёт, откроются ли ему ещё врата Господни? Какая участь ждëт такую нечисть, как он, на Страшном Суде? — При жизни я старался наставлять людей на истинный путь, — продолжил свой рассказ Камукура после окончания службы по дороге домой; дождь уже закончился, и ночное небо стало удивительно ясным. — Но я не любил тех слабых, бесхарактерных людей и терпеть не мог их глупые привычки и пристрастия. Если они сами не хотят вставать на верный путь, то насильно их никто не заставит, и тщетность моих усилий только больше злила меня. Камукура снова нахмурился в отвращении. — Впрочем, все они тоже давно мертвы, а люди так ни капельки и не изменились. Нагито напрягся, потому что так и не мог до конца понять, что именно отличало его от тех "слабых, бесхарактерных людей". Даже если теперь он удовлетворял какие-то делавшие его интересным критерии, то он также мог в какой-то момент перестать их удовлетворять, — вот так просто. Больше Камукура ничего не сказал, оставив Нагито разбираться с этими мыслями наедине. *** Нагито нравились красивые вещи и красивые люди, и это повлияло на то, кого он выбирал себе в качестве пищи, — мысленно он собирал альбом самых красивых цветов, которых он сорвал в самом расцвете. Ему было совсем не жаль: Нагито верил, что пока их кровь течёт в его жилах, они будут жить вечно вместе с ним. Различные знакомства сами его находили; в обществе даже стали говорить, что дружба с ним каким-то образом связана с последующим бесследным исчезновением его друзей, но при виде его обезоруживающей красоты даже становилось стыдно, что про Нагито вообще распускают такие слухи. Тот случай тоже ничем не отличался от всех предыдущих — это был юноша, на вид выглядящий ровесником Комаэды (хотя на тот момент последний уже был безусловно старше). Разница была в том, что Нагито настигла мысль, что убивать того юношу сразу ему было необязательно. Он привык, что обычно в нём души не чают, и его новый друг был не исключением. Нагито сам не заметил, как они стали проводить много времени вместе; впервые он столько ночей подряд проводил не в компании Камукуры. Интереснее всего ему было наблюдать за реакцией Изуру: сначала он делал вид, что ничего не случилось, а потом стал ворчать и фыркать, когда Нагито возвращался только под утро. Однако он делал всё это совсем не для того, чтобы Камукура приревновал, хотя это тоже было забавно, — Нагито и сам не мог понять, зачем. Он целовал чужие теплые губы и сам не знал, зачем их целует, обнимал чужое теплое тело и не понимал, почему он не убил прямо там и тогда. Как-то раз его пригласили посмотреть на фейерверки. Всё, что Нагито запомнил оттуда, было тем, что его раздражало, как за его руку постоянно цеплялись, и что ему назойливо хотелось есть, поэтому всё время он продумывал, кого из толпы он сможет потом употребить в пищу. Фырканье Камукуры со временем становилось только громче и недовольнее, и в один прекрасный день с Нагито решили "серьёзно поговорить". — Я не одобряю того, что ты делаешь, — с холодной решительностью заявил Камукура. Как-то фоном Нагито подумал, как легко он мог бы вывести Камукуру на эмоции, почувствовать свою власть над ним, но тогда ему просто не хотелось. В последнее время ему мало что хотелось; от мысли, что так может продолжиться всю оставшуюся вечность, к горлу подступала тошнота. — Ты хочешь узнать, что произойдёт, если лев попробует подружиться с овечкой? — ядовито прошипел Изуру, — Бедная овечка. И когда это Камукура начал болеть душой за участь овечек? Бестолковые встречи продолжились. Незаинтересованность Нагито видели, видели, как он устал, но каждый раз Комаэда улыбался и отвечал, что всё в порядке. Всё продолжалось по-старому вплоть до того, как однажды Нагито вспомнил, как ему в детстве кто-то сказал, что играть с едой — грех. Этой нелепой игре стоило положить конец ещё давно. Когда клыки Нагито пронзили чужую шею, ему не сопротивлялись. Он думал, что момент физического насыщения принесёт ему долгожданное удовлетворение, но этого не случилось. В тот момент Нагито был больше недоволен собой, чем когда-либо ещё, и во второй раз за всю его жизнь как вампира его терзало чувство, что он сделал то, чего не следовало, поступил неправильно. Со смутным ощущением вины Нагито закрыл чужие пустые глаза. Жаль, его дети были бы такими хорошенькими. Избавившись от тела, он до самого рассвета бродил по городу в попытках уйти от пожирающего изнутри чувства пустоты; ноги сами привели его обратно к дому. Камукура был на своём месте и что-то удовлетворённо читал, будто уже зная обо всём, что в ту ночь произошло с ним. Его вид почему-то успокоил Комаэду. — Изуру, я убил его. Бедная, бедная овечка. — Я знаю. Добро пожаловать домой. Совершенно усталый, Нагито бросился в холодные принимающие объятия. *** Нагито проснулся от неприятного чувства пустоты: в гробу остался он один. На часах был ещё день (тогда Комаэда лёг спать вместе с Камукурой под утро), поэтому отсутствие Изуру было по меньшей мере странным. С неясным чувством тревоги Нагито решил не ложиться спать обратно и пошёл бродить по дому. Обойдя около половины, Нагито услышал слабый звук клавесина; он привёл его к комнате, в которую тот ещё никогда не заглядывал, потому что она считалась только Камукуры и почти всегда была заперта на ключ. Судя по всему, последний был именно там, поэтому Нагито мог со спокойной душой возвращаться спать, но тогда к его тревоге примешалось ещё что-то, чего тот понять пока не мог. Нагито набрался смелости и наконец открыл дверь; он ожидал увидеть там что-то совсем невероятное, но это было самым обычным кабинетом с самым обычным книжным шкафом, письменным столом и всем прилагающимся. Разве что в углу был поставлен клавесин, за которым сидел, ожидаемо, Изуру. Последний, несмотря на вторжение, не прекратил играть и даже плечом не повёл, как будто совсем Нагито не заметив. Что, конечно, было неправдой, — последний долго привыкал к тому, что всё, что происходит, происходит потому, что Камукура так захотел или позволил этому произойти, и Комаэда до сих пор не определился, как ему стоит относиться к этому. Тогда Камукура также захотел, чтобы он пришёл? Было ли случайностью то, что Нагито проснулся и пошёл его искать? Насколько Камукура всё продумал? "Может, ничего он не продумывал, а ему было просто интересно, что произойдёт дальше", — мелькнуло у Нагито, когда он с ногами устроился на кресле рядом с клавесином, обхватив свои худые колени. Ему тоже было интересно, что произойдёт дальше. Звуки лились из инструмента дождём, пока искусные руки скользили по клавиатуре; Камукура по-прежнему не обращал на него никакого внимания, желая сначала доиграть произведение. Нагито слышал, что Изуру очень талантливый исполнитель, но пока ему не доводилось слушать, как тот играет, так как в последнее время у Камукуры не было настроения выступать. Как и во всём, в исполнении музыки он тоже был талантлив. Поначалу Комаэду расстраивало, каким никчёмным он казался в сравнении, но чем больше шло времени, тем лучше он понимал, каким для Изуру это на самом деле было бременем. — Мне не спалось, — заговорил он, закончив играть. — Твоя дневная бессонная хандра передалась и мне, похоже. Нагито встал и подошёл к нему; Изуру вскинул на него взгляд, в котором к привычному нечитаемому выражению примешалось что-то тёплое. Комаэда почувствовал голод, но не такой, от которого любое человеческое тепло поблизости отзывалось в животе тупой болью и предвкушением скорой трапезы. На этот раз ему хотелось Камукуру. Нагито запустил пальцы в чужие шелковистые пряди и другой рукой немного отодвинул воротник домашнего халата, чтобы облегчить доступ у шее. — Ты... ты похож на демона, — с придыханием прошептал Нагито, изредка отрываясь от чужой шеи; холодная кровь вампира по вкусу ни в какое сравнение не шла с кровью человеческой, но тогда она удовлетворяла его больше, чем самая вкусная еда. — Демон отравляет человеческое существование с самого начала времён. Я живу далеко не столько времени, — усмехнулся Изуру, увлекая его к себе на колени. — Звучит слабо, — Нагито расстегнул первую пару пуговиц на своей домашней рубашке и слегка наклонил голову вбок; Камукура тут же впился в его шею, сжав тонкую талию. У Комаэды стала подкруживаться голова, но ни в коем случае ему не хотелось, чтобы Камукура остановился. — Если бы я и правда был демоном, ты бы отдал мне свою бессмертную душу? — А разве я ещё не? Изуру довольно хмыкнул, разрывая бумажную кожу шеи уже в другом месте под просящий скулёж Нагито. Боль заставляла чувствовать его на своём месте, что всё происходит так, как надо. Халат сполз чужих с широких плеч, за которые Комаэда стал цепляться своими когтями; красные полосы затягивались почти в тот же миг. Когда Камукура оставил его шею в покое, Нагито сразу утянул его в поцелуй, — во вкусе собственной крови было что-то пьянящее (или дело было в том, что он занимается этим именно с Изуру?), а ленивое шевеление чужого языка у себя во рту заставляло голод скручивать внутренности лишь сильнее. Нагито не смог отказать себе в удовольствии прокусить губу Камукуры; это не заставило его отстраниться, и он только углубил поцелуй, мешая их кровь. Комаэду посетила мысль, что возможно, Камукура единственный, с кем он только будет чувствовать себя на своём месте, с кем он будет чувствовать себя дома. И Нагито совершенно не возражал против этого, — в конце концов он был его творением, и в первую очередь кровь Камукуры текла в его жилах. — Ты знал об этом? — оторвался первым Нагито; красные глаза с расширенными зрачками напротив отражали его раскрасневшееся лицо с растрёпанными волосами, — Знал о том, что в конце я приду к тебе? — Я знал. И дал тебе время разобраться со всем самостоятельно, — Изуру слизал кровь с его шеи, раны на которой уже окончательно затянулись, что Комаэде даже стало жаль. — В конце концов из тебя получилась прекрасная бабочка, милый Нагито. Кое-как они доковыляли до спальни, постоянно вгрызаясь друг другу в шеи; Нагито наконец понял, за чем он гнался всë это время и как глупо это постоянно было у него под носом. Чужие когти голодно цеплялись за его талию, их одежда была свалена куда-то на пол, а вид совершенно прекрасного тела Камукуры не делал ничего, чтобы унять его аппетит. Близость вампира отличалась от близости человека: больше всего на свете Комаэде тогда хотелось чужой крови, почувствовать частичку его в себе, и, судя по тому, как ненасытно его шею рвали раз за разом, то же самое чувствовал и Изуру. Только к середине уже наступившей ночи удовлетворëнный и разморенный, Нагито положил свою голову на плечо Камукуре, пока тот лениво гладил его обнаженную спину. — Так... Как ты стал вампиром? — Нагито снова попробовал попытать удачу, раз Камукура снова находился в каком-то благосклонном состоянии. Изуру замолчал надолго; Комаэда уже думал, что снова не получит никакого ответа, но потом Камукура все-таки заговорил. — Я убил её. Судя по всему, он решил пропустить, как именно его обратили, и сразу перешёл к развязке. — Единственное преступление вампира — это убить себе подобного, за это нужно ответить своей жизнью. Что ж, я убил и тех, кто потом пришёл за мной. С тех пор мои сородичи очень любезно меня больше не беспокоят. Впрочем, — Камукура задумчиво отвёл взгляд куда-то в потолок, — Я лишь исполнил её желание. Им никогда не понять ни её желания, ни моего поступка. Что, теперь ты боишься? Нагито не мог этого отрицать. — Я тебя не убью, и не собирался. Я и тебе не позволю себя убить. Изуру попытался улыбнуться, но улыбка вышла ещё более жуткой, чем его слова; от этого Нагито внезапно стало очень смешно, и он не смог сдержаться. — Почему теперь тебе смешно? Я не смешной, — будто обиженно пробурчал Изуру, и от этого Нагито стало только смешнее. Камукура недовольно прокашлялся, заметив его реакцию, — Комаэда вежливо притих, давая ему закончить историю. — Я мог бы отправиться за ней, но я этого не сделал, а теперь я тебя не оставлю. Я верю, что у жизни вампира есть край, и я совсем не про смерть от солнца или от руки другого вампира. Я собираюсь дойти до этого края, но он отнюдь не близко, а мне будет так грустно преодолевать этот путь одному, — красные глаза прищурились. — Поэтому у меня есть ты. Ты знаешь, какое это ужасное чувство — одиночество. Тут для Нагито всё встало на свои места. — Изуру, ты дурак. Изуру огорошенно взглянул на него, не найдя, что ему ответить, — дураком его не называли никогда. — Может, объяснишься? — в его голосе не было обиды, а лишь искренняя заинтересованность, что заставило Комаэду прийти к такому выводу. — Если ты просто не хотел больше быть один, тебе необязательно было проделывать всё... Это. Камукура нахмурился, на этот раз по-настоящему оскорблённый тем, что он мог придумать не самый лучший и гениальный план и ошибиться. — Сколько же ты ждал того, как я сам к тебе приду? — Я между прочим терпеливый, и ты удостоверился в этом сам, — впервые за всё их время вместе неуверенно начал Изуру; Нагито не думал, что тот так умеет. — И я не дурак. От этого Комаэде стало только смешнее, но чтобы ещё больше не обижать Камукуру, он сдержался, закусив внутреннюю сторону щеки. — Как скажешь. Нет, ты совсем не глупый. — Ты сегодня говоришь много странных вещей. — Но если бы я всегда говорил только понятные вещи, было бы только скучно, нет? Неожиданно для Нагито Изуру рассмеялся, искренно и почти не жутко. Ком необъяснимого счастья подступил к горлу Комаэды. Он взял лицо Изуру в свои руки, их взгляды встретились, — Нагито впервые разглядел глаза напротив как следует (глубокий гранатовый, переходящий больше в карий), даром что они столько времени уже спят в одном гробу. Его глаза были красивыми, как и всë о нëм. Изуру взял одну руку Нагито в свою и аккуратно поцеловал костяшки. — Давай спать, — утомлëнно вздохнул он; последние сутки он толком не спал. — Хорошо, дедуля, — озорно хихикнул Нагито. — Я не, — запротестовал было Изуру, прежде чем понял, что это бессмысленно, — Ах, как хочешь. Как в их самую первую ночь вместе, Изуру запустил пальцы в светлые кудри и прижал его голову к своей груди. Почему-то его объятия показались Нагито тëплыми.