Струпья на запястьях

***

[I say goodbye to a blackbird I say goodbye to my own words (S)he's an unlucky (girl), who can save h(er)? This disease that (s)he has, there is no cure]

***

Серая мгла протяжно растянулась подобно ткани по всему нескончаемому небосводу, накрывая своей бесподобной свинцовой красотой всю Йокогаму. Столь прекрасный вид перекрыл всё оставшееся, что можно было разглядеть в окнах. Подобные божественному свечению лучи света пронзали стекло панорамных окон, как бы просвещая пространство объёмной комнаты. Все её обустройство и антураж поддавались этому свету, показывая и выставляя покорно ему всё, словно восхваляя самих себя перед несоизмеримой пустотой для личного удовольствия. Этому освещению подчинялось всё пространство комнаты, становясь от этого лишь прекрасней в чьих-то забвенных глазах. С виду прекрасно, но внутри уже так привычно, до мерзопакостного ужаса привычно; ах, как же всё въедается в глаза! Казалось бы, такая мелочь, но такая противная, такая мерзкая, такая липкая и тошнотворная, что словарный запас всех синонимов истощается и кончается в считанные секунды. Мушитаро тоже так казалось, должно быть, он уже забыл с какого момента. Ему казалось, что он сходит с ума; то быстрыми и размашистыми шагами, то медленно и осторожно, предусмотрительно убегая куда-то в приветственные объятия пучины безумия и беспросветной неадекватности, сумасбродства и сумасшествия. И объятия эти были отнюдь не тёплыми и добродушными, не приветливыми и заботливыми хоть бы в малой степени. Без преувеличения и прегрешений считалось бы должным упомянуть, что эти «объятия» куда более схожи с добровольно-принудительными прикосновениями, домогающимися разума и здравого рассудка, да до того бесстыдно и без взгрызающейся в потроха совести, что в чудесном, безукоризненном и прелестном, идеальном, безупречном и безболезненном мире литературы и доброго слова не хватает наречий на то, дабы описать все отвратные ужасы этих тактильных ментальных ощущений. От данных скапливающихся душевных мук и терзаний хотелось охать и ахать, вздыхать и стонать, судорожно вытирая разъедающие лицо слёзы. В такие моменты временами Мушитаро чувствовал чьи-то сдавливающие дыхание руки, тёплые и родные по неизведанной причине. Он иногда не был уверен, не были ли это его собственные руки. И, заканчивая этим животрепещущим, нервотрепещущим и пробирающим до мозга костей детальным описанием жизни нашего героя сего действия в последние дни (и нет, не его жизни, типун Вам на язык), можно по мимолётному и похожему на хруст костяшек щелчку пальца плавно перетечь к обыденной жизни, более знакомой нам, простым смертным и плебеям. Несмотря на все предыдущие описанные ужасы, реальная жизнь тоже имела своё место в жизни Мушитаро, даже более того, равнялась со всем безумием, запертым в черепной коробке, подобной плотной железной клетке, находящейся где-то в мозгу как на своём родном и тёплом месте, будто бы специально созданном для неё. Дабы отгородиться прочь да подальше от безграничных, нескончаемых, безграничных и бесконечных душевных терзаний и мук и болезненных воспоминаний, лучшим (и, откровенно говоря, единственным) средством была бесцельная прогулка по этому громадному особняку Эдгара Аллана По, в котором Огури так любезно отвели место для проживания. Подобные расхаживания были схожи с резким мазком огромной и специфичной кисти какого-нибудь художника: все предыдущие и существовавшие до этого в памяти воспоминания перечёркивались и смазывались в одну серую массу и оставались лежать где-то позади, да и перед глазами временами плыло. Кратко говоря, нетрудно догадаться, что и в этот раз Мушитаро в очередной и неизвестно какой раз бесцельно фланировал по всему пространству его «места жительства», да с таким видом, будто впервой. Все помещения искажались в глазах и на считанные секунды делались незнакомыми и неизведанными, хотя по всем ощущениям Огури мог бы уже начертить подробный план всего здания, не имея при этом архитектурного образования. Ко всему прочему, данное в этот момент похождение было в том числе от нескончаемой смертной скуки, поскольку самого хозяина здания — непосредственно самого Эдгара — в настоящее время не было. По какой причине он должен был неотложно отлучиться именно в текущий период времени — неизвестно, но нельзя сказать, что Мушитаро было до этого хотя бы какое-то дело. Прогулка длилась уже полчаса минимум, и Огури не был уверен, что он не зашёл в ту же комнату, где он был до сего момента. Украдкой заглядывая и секунд 5 рассматривая обстановку, он возвращался к прежнему маршруту, идя медленным темпом, но длинными шагами, держа руки то в карманах брюк, то за спиной. На этот раз он заглянул в комнату, что была отведена для него как спальная. Все аккуратно прибрано, все принадлежности на надлежащих им местах. Настолько идеально, что всё же что-то вызывало колкое сомнение. Огури подошёл к тумбе, во время своих действий рассматривая её внешний вид: богато выделанная и деревянная, даже ручки ящиков смотрятся роскошно. Тонкими пальцами, обхватившими ручку одного из них, Мушитаро открыл его своей рукой. Внутренности ящика красовались перед взором, особенно один выделяющийся предмет. Огури слегка, но крепко поджал губы, прикусив нижнюю, и отчасти напряг брови; припасённое им специально металлическое и стерильное лезвие для бритвы лежало среди всех прочих предметов где-то в дальнем одиноком углу, но так и манило и привлекало своим выбивающимся из общей картины нестандартным по сравнению с прочим видом. Свет от люстры просачивался в открытый ящик и, подчиняя себе образ лезвия, заставлял свет на нём ослепительно переливаться и играть, создавая непередаваемой красоты потрясающий облик. «Это действительно выход?» В несчастной и перегруженной головушке пробудились на определённое время позабытые образы и неприятные воспоминания. .... Ах ох. «.... Всё будет бессмысленно, если откроется, что это был лишь отрежиссированный мною спектакль. Нужен настоящий преступник с настоящим мотивом. И намерением убить. Об я этом я хотел бы попросить тебя.» Корректнее будет сказать, что образы и действительно позабытые, но не сами воспоминания. Все тогдашние события местами очерчены чёрной краской, которая загораживает от полного доступа, отчего вдоволь насладиться и насытиться всеми прелестями и сюрпризами человеческой памяти не представляется возможным. Является ли это минусом? «С.. пасибо, Муши-кун. За то, что принял эту просьбу..» Ох, нет. «....... Всё же, ты мой единственный...» Ох, да. Огури сам ни малейшего понятия не имел, что он ощущает в своей человеческой природе. Ненависть, обиду? — Да. Но нет. Чувство сожаления, скорби, утраты? — Нет. Но да. Вина? Да с чего бы вообще?! И этот огромный лабиринт чувств и эмоций с неписанным количеством путей, где направо пойдёшь — смерть найдёшь, налево пойдёшь — пропадёшь, прямо пойдёшь — мучительно умрёшь, назад вернёшься — на гибель нарвёшься с каждым днём лишь запутаннее и гнуснее, и избегание всех существующих путей и самовнушение не являются панацеей. Кабы обидно не было. Ах, как больно, но как же больно только внутри, верно? Огури неуверенно и нервно хватается за лезвие и хлопает ящиком.

***

[The steel is kissing h(er) head now Then the blood and saliva in h(er) mouth All the angels laughing down All the angels laughing down 不幸な (girl), 不幸な (girl) If you wanna flay me let's see what's inside 不幸な (girl), 不幸な (girl), ah, ah 'Cause pretty (girl)s can never -]

***

Лезвие от бритвы выглядит чудодейственно и аккуратно. Это и есть панацея? — риторический вопрос. Глаза метаются то по комнате, то по лезвию. Куда смотреть и что делать? Ах ох. Мушитаро закатывает левый рукав рубашки, не расстёгивая пуговицы на манжетах. Закатав его чуть выше локтя, Огури, нервничая, вытягивает согнутую в локте руку. Взмах лезвия — первый порез. ..... Кожа в районе чуть ниже локтя глубоко рассечена. Виднеется проблеск алой плоти на пару с подкожным жиром. Кость не видна. Дыхание заметно утяжелилось. Глаза заслезились. Больно. Противно. Посыпались мелкие и глубокие порезы по всей внутренней части руки между запястьем и локтём. Почти по всей. Большая и продолговатая полость оставалась нетронутой. ..... Взмах лезвием. Кожа рассечена. Подкожный жир и плоть красуются и переливаются всеми оттенками красного и алого цветов, свет красиво играет. Видна кость. Мушитаро мгновенно секунду поплохело, давление упало, а в глазах в сию же секунду потемнело. От резкой и острой боли Огури бранно выругался куда-то в безмолвную пустоту, на что даже воздух обидно сжался вокруг раны. Сердце пропустило удар. Тошнота удушающе обхватила стенки горла, а рука инстинктивно в страхе разжала острый предмет, что после таких действий упал с острорежущим тихим звуком на пол, и она в свою очередь моментально оказалась у рта. Раненая рука опёрлась на стену, и её поверхность в свою очередь ответила своими фибрами на резкое и дерзкое прикосновение пульсацией в распростёртую плоть. Огури казалось, что от одного наиглупейшего действия словно весь мир обратился против него. Крупные капли жгучих слёз покатились по лицу, падая на пол, и Мушитаро уже сам не сильно понимал, почему он плачет. Отвратительно,отвратительно,отвратительно,отвратительно,отвратительно,отвратительно,отвратительно,отвратительно,отвратительно,отвратительно,отвратительно,отвратительно,отвратительно,отвратительно,отвратительно,отвратительно,отвратительно,отвратительно,отвратительно,отвратительно,отвратительно,отвратительно,отвратительно,отвратительно,отвратительно,отвратительно,отвратительно,отвратительно,отвратительно,отвратительно,отвратительно,отвратительно,отвратительно,отвратительно. В тщетных попытках отдышаться и на трясущихся ногах он начал припоминать, где в этом проклятом доме можно было найти средства первой помощи, да и практически сразу вспомнил. И почти сразу пожалел, что закрыл дверь. Запертая комната. «Оказавшись в закрытой комнате, я когда угодно смогу встретиться с тобой?» Ужаснее этой мысли с данный момент не могло быть ничего в этом мире. Огури сжал губы и полуобиженно посмотрел помутневшими слезящимися глазами в пол. Дыхание оставалось тяжёлым, на полу размазывались капли крови противными слезами. На плечах оказались чьи-то родные руки. Мушитаро инстинктивно передёрнуло. По причине того, что уши были заложены, то даже голос не было слышно. Ласковый, тёплый, до боли знакомый. Мушитаро не помнил, как вышел из комнаты. Через несколько минут он уже в полуобморочном состоянии оказался в ванной, где, на его памяти, находились средства первой необходимости. Мясо раны было щедро полито хлоргексидином и замотано бинтами в несколько плотных слоёв, зажимаясь вместе со склизким и мерзопакостным звуком сжатия плоти. Мушитаро чувствовал, как она трётся о кость, как вжимается в неё, словно пытаясь раздробить или перетереть как на тёрке. Хотя, с большей долей вероятности, он не более чем бредит. После окончания соответствующих процедур Огури раскатал рукав обратно. Дыхание постепенно восстанавливалось. Благо, он редко носит что-то кроме этой рубашки, соответственно, ранение не будет заметно. Мушитаро опёрся руками о раковину и склонился над ней сам. Над ней висело внушительное и роскошное зеркало. Мушитаро снова чувствует на плечах родные руки. А возможно и на глотке. Руки холодные. Мушитаро снова плачет.

***

[不幸な (girl), 不幸な (girl) If you wanna flay me let's see what's inside 不幸な (girl), goodbye world, ah, ah 'Cause pretty (girl)s deserve to DIE]