Тлеть

Виктор умирает. Медленно, но стремительно, тает с каждым днем, приближаясь к состоянию дотлевшего уголька или спичечной головки из мусорки. Виктор знает, что осталось недолго. Знал еще тогда, когда у них с Джейсом сияли глаза и в груди горела надежда с великими планами на этот мир. На науку. На хэкстек, в один день изменивший жизнь обоих. Виктор не догадывался, - просто знал, что его время утекает. Сначала была нога и ставшая тяжелой без трости походка с редкими болями по вечерам. Тогда было слишком легко, тогда им нужно было работать. Потом случился костыль, ухудшения состояния спины, Виктору очень скоро понадобился корсет и долгие перерывы между работой, потому что со временем даже долго сидеть на стуле стало непосильной нагрузкой, а ходьба сопровождалась сожалеющим взглядом Талиса и его вечными попытками подставить плечо, поддержать за руку, да что угодно. Хотелось ядом плеваться на это открытое обращение внимания на собственную болезнь. Хотелось хлестко ударить Джейса по ладони в особенно плохие дни, когда изнеможенное тело совсем не слушалось, а во время утреннего похода в туалет в раковине оставались густые кровавые разводы вперемежку со слюной, а дыхание от грудного кашля долго не получалось восстановить. Джейс каждую секунду старался быть рядом, Джейс собрал на замену его старого и совсем уже потрепанного временем ортеза, который натирал и не сильно облегчал жизнь, – новый, «по всем современным технологиям, Виктор, тебе точно должно понравиться!». А потом из-под его молотка и умелых огрубевших рук вышел и корсет. Блестел своими изящными металлическими пластинами, от которых Виктору совсем скоро стало тошно, как от перманентного напоминания. «Скоро станет хуже». «Скоро» накрыло Виктора неожиданно, ударив тупым и тяжелым по голове, окунуло в ледяную прорубь, скинуло в самые злосчастные районы Зауна, в которых дышать без респиратора обычному пилтоверцу больше десяти минут означало свалиться прямо там, и, вероятнее всего, остаться навсегда, потому что вытащить будет уже некому. А ведь они там жили. Проводили свои долгие голодные годы за чертой бедности, перебиваясь гнилью и отходами, пока наверху устраивали роскошные пиршества. Джейс пытался таскать его по ним, вынуждая слащаво кланяться перед инвесторами с трещащими от роскоши костюмами и грудой дорогущих камней в перстнях. Все они смотрели гадко и оценивающе, во всех этих ярких разукрашенных золотом залах, будто оказавшийся посреди всего этого Виктор в их глазах был не ценнее груды мусора с интересными голубыми побрякушками в карманах. Тянули мерзкие улыбки, пряча за глазами презрение, имея несметные богатства и возможности, махая ими как с ручной зверюшкой перед лицом отчаянно державшегося за свое место в академии Виктора. Потому что он знал – второго шанса выбраться у него уже не будет. Получив эту яркую путеводную звезду, новый смысл и огонь в глазах, должно было стать лучше. Ему действительно было. У тебя великий ум, – твердил за кружкой чая Хеймердингер, пока Виктор подолгу копался в работах учеников, вместо собственных разработок, на которые давно не хватало времени и сил. Твердила и покойная мама, еще в детстве, когда отстраненный больной ребенок большую часть времени сидел дома, копошась в груде собранного по улице металлолома. А еще Джейс. Разделивший восторг от открытия и свою находку. Виктор ловил это сияние в чужих темных радужках, чувствовал себя так, будто обрел что-то невероятно важное и трепетал от собственной страсти к науке, – всему тому, чего они достигли вместе, подолгу засиживаясь в выделенной лаборатории по ночам. Потому что прерваться сейчас – непозволительная роскошь, когда перед таким ярким за долгое время взглядом маячит возможность. Сделать что-то великое. Не только для себя. Для каждого, кто в этом отчаянно нуждался, направив все силы на благое дело. А потом случилось обострение. Кошмар, стремительно роняющий Виктора в бездну и вынуждающий работать не потому, что это приносит неподдельный восторг и удовольствие, а потому, что теперь это необходимость. Единственная ниточка надежды и способ помочь уже самому себе. Сделать хоть что-нибудь, закрыться в лаборатории на ближайший месяц, отказавшись от еды и сна, ведь если не найти способ, работа для него станет непосильной задачей. Виктор кричал и бил дрожащими кулаками по столу, когда очередные эксперименты и комбинации рун не сходились, а перед глазами почти начинала маячить стрелка часов, отсчитывающая его собственные минуты. Время, за которое они еще могли что-то изменить. А потом случилось ухудшение. И так едва держащаяся спина дала осложнение на здоровую, насколько ее вообще можно было окрестить таковой, ногу, начиная забирать и ее. Виктор боролся с самим собой, отказывался от помощи, кажется, до самого последнего момента, едва мог передвигаться на костылях, но продолжал работать, игнорируя серость кожи и глубоко посаженые уставшие глаза с фиолетовыми мешками в отражении. Отчетливо начав чувствовать отказывающее тело, самым страшным казалось проснуться в один день и понять, что больше не можешь встать с постели. Что последние капли надежды, развеваются в воздухе тонкой струйкой почти бесцветного дыма из побледневших и искусанных сухих губ. Всегда украдкой, в окно своей маленькой комнаты и обязательно по ночам, наполняя эти редкие моменты крохотным облегчением. Если бы Джейс узнал – точно выдал бы самую несчастную гримасу из всех, на которые он вообще способен. Джейс чаще заходит с утра, помогая подняться, до рассвета мастерит что-то в кузне и, уложив ладонь на плечо, говорит, что они справятся. Виктору правда хочется принимать эту поддержку, но он со скрипящим сердцем считает так легко каждый раз звучащее из уст Джейса «они» эгоистичным. Джейс гордо выступает на сцене, носит парадный костюм почти ежедневно, потому что от желающих увидеть великого человека прогресса нет отбоя, и не беспокоится о том, что завтра не сможет встать с кровати. Джейс отдает большую часть себя на недуг того, кого выбрал публично называть партнером, отказывается от большинства приглашений, пачками выбрасывая конверты из дорогой бумаги с печатями, приходящими почтой каждое утро, но все еще никогда не сможет стать таким же. Ирония в том, что он, по мнению Виктора, и не должен. Когда случается первая точка невозврата, окончательно приковав его к инвалидной коляске, Виктор, в первую очередь всерьез задумывается о том, что, став бесполезной обузой просто не должен мешать. Было бы легче, если Джейс просто оставил его. Ему хватает горькой жалости вместе с ненавистью к себе и принуждать к этому кого-то еще просто нельзя. Кажется, что теперь он не более мешка с костями, который все еще способен на что-то, пусти его в помещение с разработками, но разум не пересадишь в новую оболочку, и Виктор готов рвать на себе волосы ослабевшими руками, ведь даже с тем уровнем развития, что они достигли, все это кажется глупыми мечтами. Явно не тем, что могло бы помочь ему прямо сейчас. Явно не тем, что займет мало времени, даже если привлечь к разработкам лучших специалистов со всего мира. Виктор все реже появляется в лаборатории, на душе скребет стыд за постоянную потребность в чужой помощи, и последние попытки создать хотя бы что-то, ощущаются как обжигающие вдохи утопающего, перед тем, как легкие окончательно заполнит мутная вода, похоронив под толщей отчаянный крик, который уже никто не услышит. Профессор Хеймердингер вместе с советницей Медардой теперь посещают их чаще и все настойчивее предлагают создать для Виктора подходящие условия, отправить на постоянное содержание в больницу, огородить от опытов и лишить последнего дела. Джейс закрывает сутулую фигуру Виктора со свешенными с подлокотников коляски руками и тяжело опущенной головой своими широкими плечами, а потом грубым тоном просит покинуть помещение. Виктор знает, что это все только из-за него. Он даже задумывается о том, чтобы вклиниться в разговор и наперекор всем своим предыдущим словам сказать, что согласен. Провести остаток дней в больничной палате, смотреть на таких же как он, угасающих, бледных и безнадежных. Может, так будет легче. Но когда дверь за ними захлопывается, а взгляд встречается с влагой в уголках глаз напротив и кривой улыбкой, Виктор хочет больше никогда в них не смотреть. Джейс ежедневно приглашает врачей, но Виктор соглашается принимать их не чаще раза в неделю. Выслушивает формальные, подготовленные для всех, оказавшихся в его положении, фразы и прекрасно знает, что за дверью каждый из них говорит Джейсу, что шансов нет. У Виктора слабеют пальцы, и держать инструмент в руках становится едва возможным. У Виктора до крови и огромных синяков стерта кожа на ребрах под корсетом, который он отказывается снимать, чтобы не терять лишнее время и не заставлять Джейса делать еще больше, а еще черные тени под глазами и осунувшееся лицо с растрепанными отросшими волосами. Виктор отхаркивает кровавые сгустки в белоснежный платок с инициалами Джейса, оставленный в один из вечеров, и начинает мысленно подшучивать над тем, что скоро так из него выйдут оба легких. Каждый день тянется вереницей непрекращающейся боли, слабости и попыток провести за работой хотя бы пару часов. Каждый бесконечно длинный мучительный день сменяется другим, и Виктор все реже покидает свою постель. В его комнате застоявшийся затхлый воздух болезни вперемежку с таблетками и мазями, на тумбе рядом – кувшин с водой, дотянуться до которого уже сложно, а Джейс теперь помогает даже с походами в туалет. Джейс, с фальшивой улыбкой заходящий к нему каждое утро, распахивающий шторы вместе с окном, чтобы внутрь попали крошечные лучи солнца, а вечером умоляющий отправиться в больницу. Но Виктор знает, что там ему уже ничем не помогут. Просит Талиса отправить к нему сиделку и больше не появляться, не вешать на себя это бремя. Его ведь ждут великие открытия, а Виктор – лишь одна страница из долгой счастливой жизни, в которой обязательно все будет хорошо. Джейс сильнее всего старается не плакать. Он наигранно улыбается через силу и говорит, что у них обязательно получится. Повторяет это почти каждое утро, сжимая худые пальцы в своих горячих смуглых ладонях, говорит, что работает с утра до ночи и обязательно сможет найти то, что поможет Виктору. Говорит, что у них есть все шансы, но Виктор видит, как дрожат его губы за старательно натянутой улыбкой и думает, что им всем стало бы легче, если бы его не стало прямо сейчас. Вот только возможности встать с кровати и дойти до окна у него больше нет. И в голове пролетает абсолютно безумная, но кажущаяся такой правильной мысль. «Нужно было сделать это раньше». Только бы не тянуть за собой еще одного человека. Виктор тяжело хрипло дышит, глядя в белый потолок своей комнаты, потому что силы остаются только на то, чтобы держать веки открытыми, и чувствует обжигающую слезу, капнувшую куда-то на запястье. Он бы расплакался и сам, но выходит только прохрипеть что-то вроде того, что ему не долго осталось его терпеть. Джейс целует похолодевшие губы и до дрожи в коленях боится, что этот вздох станет последним из тех, что он еще сможет почувствовать.