Игра в бильярд

      Атмосфера в помещении крайне интимная, несмотря на то, что пока они лишь не очень громко перекидывают бильярдные шары кием. Николай устал. Безбожно устал и единственное капризное желание, которое он выказал, — это поиграть в совершенно пустом, безлюдном помещении в бильярд со своим дражайшим другом, Фёдором. А Достоевский, несмотря на свою внешнюю холодность, имеет свой язык любви, и если Николай просит не что-то из ряда вон выходящее, то он готов исполнить любой каприз своего не менее дорогого друга. Гоголь полезен, и это понятно обоим. Фёдор не хочет лишаться столь полезного человека, к тому же такого интересного. Николай подобен современному искусству. Сначала кажется невероятным, необычным, странным, а потом ты к нему привыкаешь, восхищаешься и понимаешь все его потаённые смыслы. Хотя у них есть одно большое отличие, современное искусство надоедает очень, слишком быстро. У Николая же получается держать на себе внимание Фёдора уже продолжительное время. Кто знает, сколько ещё времени пройдёт, прежде чем тот станет поистине бесполезным или просто наскучит Достоевскому.       Они только недавно доиграли партию в дурака. Николай проиграл со звонким смехом, понимая, что тягаться с Демоном ему ещё рано. Зато он смог собрать всех королей и под конец игры оставить лишь их! Играл бы он в покер, смог бы собрать кучу очков с этого каре. К сожалению, играли они далеко не в покер.       А сейчас развлекались, играя в американский пул!       Осталась лишь восьмёрка, биток и полосатый шар десятки и девятки, принадлежащие Николаю. Проклятые цифры. Свои же последние два шара Фёдор одним точным движением забил в две противолежащие лузы ещё в прошлый раз. Николай целится кием в биток, выверяя траекторию. Забить два шара сразу не выйдет вообще никоим образом, можно сказать, что он уже проиграл, потому что Фёдор рассчитывал точно и, на удивление, очень быстро. Сейчас он со слабой улыбкой, элегантно потягивал вино из блестящего прозрачного бокала. Он сделал один глоток, касаясь лишь губами бокала, а потом услышал громкий хлопок и разочарованный вздох Николая. Шут цокнул и с осуждением посмотрел на оставшийся полосатый шар десятки и на злосчастную восьмёрку. Николай был немного нервным, это было видно невооружённым взглядом. Фёдор мягко усмехнулся на чужое негодование и встал со своего кресла, подходя к Гоголю. Он встал сзади, приобнимая своего партнёра, и нежно поцеловал его в шею, оттягивая своими тонкими и изящными пальцами воротник чужой рубашки. Шут нервно выдохнул, а потом улыбнулся, поворачивая голову к любимому.       Работа вытягивает из него все силы и моральные, и физические. Информацию, которую требует Фёдор, иногда чересчур тяжело добыть. Но он всегда справляется, без исключений. Потому что он умнее, он хитрее других людей. И пользуется этим в свою угоду. А ещё помогает Достоевскому. Чёртов бес постоянно очень убедительно упрашивает его работать, поэтому приходится.       — Мой ход. — разносится горячий шёпот у самого уха, от которого Николай плавится. Он улыбается, желает приластиться и заснуть в объятиях дражайшего друга, но… Это звучит чересчур приторно, да? У них просто не такие отношения. У них глубже, горячее, приятнее. А самое главное, у них больнее, нездоровее.       Желанное тепло, а вместе с ним и вся интимность пропадает, стоит Фёдору отойти и взять кий в руки. Он встаёт у бильярдного стола, принимает позицию и… Рассчитывает. Делает это, на удивление, дольше обычного. Николай ждёт своего поражения, он уже абсолютно готов к нему. А ещё в голову закрадывается интересная идея. Может, за подобный проигрыш Фёдор придумает ему наказание? Конечно, если он не подаст ему эту сладкую идею на блюдечке, то тот о ней и не подумает.       Он мечтательно прикрывает глаза, задумываясь об этом. А потом резко открывает глаза, когда слышит странно нехарактерный звук ударов. Один, два, три… Четыре удара? Фёдор мог забить и одним. Когда он смотрит на стол, он тихо смеётся, широко улыбаясь. Какой негодник. Забил его шарик вместе с восьмёркой! И отдал победу Николаю. Как мило. Ох, как он отыграется сейчас за такую прекрасную выходку со стороны друга.       Достоевский выпрямляется и слабо улыбается, когда слышит довольно звонкий смех, подобный звону колокольчиков. У Гоголя такой интересный голос, всегда так сильно меняется в зависимости от настроения. Он кладёт кий на стол и смотрит на шута своим сексуально-пронзительным взглядом. Ну… Так его назвал Николай! Он подходит к нему и в ту же секунду видит, как в чужой руке появляется шарик восьмёрки.       — В поддавки поиграть решил? Ты же понимаешь, что обесценил все мои старания? — с широкой хитрой улыбкой спрашивает Николай и чуть наклоняется вперёд, заводя руки за спину. Фёдор аккуратно выхватывает шарик с номером восемь из появившегося портала и вертит его в руках, а после кладёт руку на щёку своего драгоценного шута.       — Поэтому ты так звонко и счастливо смеялся всего пару минут назад? — горячо прошептал Достоевский с не менее лукавой ухмылкой. В помещении было тепло, а в присутствии демона разгоралось настоящее пламя. Особенно где-то в подкорке сознания Николая, у которого крутилась куча различных идей насчёт Фёдора. Он оставляет вопрос без ответа, а после спрашивает, обхватывая руками чужую шею.       — Феденька, ты ведь проиграл. Исполнишь три моих желания как золотая рыбка? — он приторно тянет гласные подобно мёду, его голос звучит чертовски сексуально. Да и выглядит Николай подобающе. Но вот поддаваться на чужие идеи так бездумно нельзя. Каким бы привлекательным и безобидным Гоголь не выглядел на данный момент, это не отменяет факта, что тот сейчас попробует перерезать глотку Фёдору. Хотя шанс на это очень мал.       — Только при условии, что золотая рыбка не приемлет пожелания трёх смертей. — продолжает шептать Достоевский, опаляя чужое ухо, заставляя Николая желать растаять. Его рука, лежавшая до этого на щеке, ползёт всё выше и выше, пока не добирается до серебряных прядей, наслаждаясь их текстурой. Какие же прекрасные у Николая волосы. Тот хмыкает.       — Ах, пожелать твоей смерти неинтересно. У меня есть планы гораздо-гораздо интереснее. Ты мне веришь? — спрашивает шут и опускает голову чуть ниже с желанием почувствовать больше чужого тепла. Чем они ближе, тем им обоим спокойнее и теплее. И под теплом Николай имеет в виду совсем не температуру.       — Когда ты в последний раз меня разочаровывал? Твои идеи всегда ненормальные, но этим мне они и нравятся. — он правда был готов услышать многое. По тому как мельком глаз Николая задерживается на шаре восьмёрки, он даже может предположить, какая именно идея вертится у него в голове. Он улыбается чуть шире, чем до этого, а потом вновь горячо шепчет. — Даже если эти идеи связаны с чем-то совсем нецеломудренным, извращённым и грязным. — Николай смеётся на данное высказывание. Делает это тихо и хитро, а потом выпаливает совсем резко.       — Я хочу, чтобы эти бильярдные шары оказались внутри меня.       Как он и думал.       Раздаётся столь приятный редкий смех Достоевского, что продолжает водить рукой в чужих волосах. Какая милая идея. Он смотрит на шары и рассчитывает сколько выдержит его дражайший друг. Хоть Николай и отрицал какие-либо ограничения своего собственного тела, эти ограничения были, и это неоспоримый факт. У кишечника есть свои пределы, которые лучше не испытывать, и Фёдор прекрасно это понимал. Бильярдные шарики для американского пула были не очень большие, поэтому разыграться всё же можно было. Он был уверен, что Николай быстро откажется от идеи запихнуть их все, особенно, когда процесс начнётся. Хоть подобные мысли частенько посещали голову шута, тот мало когда мог воплощать их в реальность, поэтому тело явно не будет подготовлено к таким испытаниям и столь экстремальным играм. Может, какие-нибудь сумасшедшие нимфоманы и смогли бы вставить в себя все семь шаров, а то и шестнадцать, но Николай таким никогда не был и не будет.       — У тебя есть любимые числа? — задаёт довольно неоднозначный и неожиданный вопрос Фёдор с мягкой улыбкой на лице. Николаю она нравится, поэтому он тоже улыбается, но совсем не так… Он делает это почти пьяно, словно одурманенный. Достоевский такой… Красивый…       — Я люблю число двенадцать. Не люблю девятку. Ненавижу десятку… Одиннадцать тоже хорошее, оно постоянно мне помогает… А ещё люблю цифру пять и- — не успевает он договорить, как Фёдор возвращает руку на чужую щёку и поднимает лицо Николая на себя.       — Только свои числа, Николай. — Гоголь замирает на пару секунд от красоты друга, к которому сейчас прижимается в объятиях. Как же Фёдор прекрасен… Просто бесподобен, шикарен. Иногда шуту кажется, что он зависим от этого беса, но это никогда его не останавливало.       — Ах… Я люблю только числа двенадцать и одиннадцать… Остальные можешь выбрать по своему желанию, только не трогай девятку с десяткой. — сказал Николай и вновь прижался своей головой к чужой ключице. Было… Комфортно… И приятно… Он чувствовал, как голова Фёдора поворачивается к бильярдному столу, будто в раздумьях. Он слышит слабый выдох, а потом чужой голос.       — Раз уж у тебя вновь зародилась бешеная идея, которую ты так желаешь исполнить, то к этому надо подготовиться, не так ли? — после этих слов Фёдор выпутывает Гоголя из своих объятий под разочарованный вдох, а потом подходит к полке с забитыми шариками. Берёт числа одиннадцать, двенадцать и тринадцать. Восьмёрка уже в его руках, а биток он достаёт из лузы. Все шарики с трудом помещаются в две его ладони, поэтому он ставит их на поверхность стола. После этого к нему подходит Николай и говорит.       — Пять это как-то мало, нет? — спрашивает тот и переводит взгляд на Фёдора, который отходит и берёт шестой шар под номером четырнадцать. После этого он ставит и его на бильярдный стол, а потом говорит.       — Попробуем шесть для начала. У тебя есть смазка? — спрашивает Достоевский, заранее зная ответ. Рядом с шариками располагается практически полный тюбик. Этот они ещё не успели израсходовать, а прошлый закончился ещё два месяца назад, когда Николай пришёл к Фёдору с желанием поспать. Спали они не так, как изначально планировалось.       — Ладно уж. — на лице расползлась улыбка. Это помещение принадлежит им на все двадцать четыре часа, камер здесь нет, поэтому они могут хоть всё здесь разгромить. Но им этого пока не надо. Николай лёгким движением запрыгивает на бильярдный стол и, не желая медлить, тут же начинает расстёгивать пуговицы жилета. Только вот слова Фёдора его быстро прерывают.       — И куда ты залез? Иди мой бильярдные шары.       Минутная тишина, а потом тихий вопрос вкупе с непонятливым выражением лица.       — Чего?… — переспросил Николай с совершенно ошарашенным видом. Мыть?.. Зачем?..       — Иди в уборную и помой бильярдные шарики. Желательно с мылом, если будет не лень. — абсолютно спокойно и невозмутимо говорит Фёдор, прикрывая глаза. Это как-то не особо помогает Гоголю понять, зачем от него требуют подобную глупость.       — Зачем? — на самом деле, если задуматься хоть на секунду, то этот вопрос можно назвать даже глупым. Достоевский никогда не был особо брезгливым человеком, но никогда не недооценивал важность гигиены. Вещи, с которыми ты собираешься делать нечто подобное, всегда нужно обеззараживать, за столько лет запомнить такую простую вещь было совсем несложно. Николаю хватает одного лишь непонятливого взгляда со стороны Фёдора, чтобы понять, что ничего его друг делать не станет, пока шары не будут вымыты. Он лишь глубоко и как-то разочарованно вздыхает, застёгивая одну до этого расстёгнутую пуговицу пиджака, и слезает со стола, пытаясь уместить в ладонях шесть бильярдных шаров. Чёрт бы побрал этого осторожного демона. Это же проблемы Николая, почему о них заботится Фёдор? Всё равно они всегда используют презервативы, какое ему вообще дело до этой гигиены? Да и шарики эти будут не в нём.       Хотя… Это ведь было логично, да? Несмотря на то, что сейчас Николай недовольно обмывал каждый шарик с жидким мылом, его гримаса медленно сменилась на какое-то спокойствие и слабую улыбку. Точно, он вспомнил… Это же такое милое проявление заботы, той любви, которая свойственна простым людям. Если задуматься, то Фёдор проявляет её даже относительно часто. Он давал ему спать в своей комнате, часто уделял время, несмотря на свой забитый график, и всегда исполнял капризы Николая. Жаль, что такое происходило только во время его скудных выходных и отпусков. Но это ведь тоже приятно.       Он усмехается и аккуратно хватает шесть мокрых бильярдных шаров, с которых стекают капли воды. Он перемещается к Фёдору и видит, что этот чёрт вновь потягивает вино, сидя на кресле. На диване лежит его распластанный плащ, а сам он переводит мягкий взгляд на Николая. Достоевский встаёт, подходит и достаёт какой-то платок, укрывая им небольшую часть бильярдного стола.       — Клади.       — Ты прямо панически боишься бактерий, как я посмотрю? — спрашивает Гоголь, закатывая глаза. Капли, стекающие по шарам, были холодными, и руки у Фёдора были ледяные. Он часто любил играться с температурой, ему безумно нравилось чувствовать обжигающий контраст горячего и холодного. Он до сих пор помнил, как однажды решил поиграться с воском подожжённой свечки, незабываемый был опыт. Он надеялся, что шары не успеют высохнуть до конца, пока его будут готовить к основной части.       — Панически боюсь за тебя, тогда уж. Просто представь сколько человек с жирными или грязными руками ежедневно трогают эти шары. А сколько человек роняют их в пыльные углы этой комнаты? — он подбирает свой плащ, закидывая на свою руку. Его голос звучит абсолютно спокойно, невозмутимо. Фёдор нежен, мил. Сейчас. А Николай ненавидит эту нежность, хотя противоречиво отзывчиво наслаждается ей каждый раз. Привязанность, которую он чувствует после каждого проведённого вечера, просто убивает его и выводит из себя. Достоевский прекрасно знает, как тонкими нитками плотно привязать его к чёртовой клетке и утопить ключ от неё в кислотном озере. А Николай это позволяет. — На столе, диване? — спрашивает Фёдор. Гоголь же плавно подходит к бильярдному столу, проводя по нему рукой и давая таким жестом ответ. Он только сейчас осознал, что оставил перчатки в уборной, но забирать их нет никакого желания. Он вновь подастся искушению, позволит приковать себя плотнее к клетке, но потом вдоволь отыграется на Фёдоре. Убьёт, обретёт эту желанную свободу и выпорхнет из клетки, подобно вольной птице.       Жаль, что к этому времени он станет птицей с отдавленными крыльями.       Фёдор усмехается и плавно закидывает свой чёрный плащ на бильярдный стол. Плащ он отстирает, а вот стол вряд ли очистит после их любовных похождений. Николай сразу же устраивается на нём, ворочаясь и осознавая как же будет неудобно. Он хмурится, пока Фёдор просто со слабой улыбкой наблюдает за ним и его недовольством. Его милейший друг пытается выбрать удобную позу, постоянно перебираясь с одного бока на другой. В какой-то момент он спускается со стола и смотрит на этот кусок дерева с ковролином почти осуждающе, а потом опирается на него руками и прогибается в пояснице, закидывая одну ногу на этот самый бильярдный стол. Удивительно, но даже в этой страшной позе удобнее, чем просто полусидя на столе. Достоевский усмехается, сразу видя, что Николай наконец нашёл удобную позу, и мягко пристраивается сзади, ведя по чужой талии вниз, его партнёр вновь лукаво улыбается и томно выдыхает с долей удовольствия. Приятно. Приятно до того момента, пока он с замиранием сердца не издаёт сдавленный полустон от резкого приглушённого шлепка по его ягодице. Ну Фёдор... Проказник.       — Устроился поудобнее? — спросил бес, мягко шепча у самого уха и заставляя Николая млеть от удовольствия. Он утыкается в чужую шею и вдыхает запах какого-то совсем слабого парфюма, который тот купил в каком-то дешёвом магазине. Удивительно, как этот странный неопределённый запах подходил Николаю. Фёдор в который раз про себя повторил, что этот шут всегда заставляет его улыбаться только шире, и не сказать, что ему это не нравится. Плащ Гоголя ужасно мешается, поэтому становится первым предметом, который Фёдор откидывает в сторону. Все пряжки со звенящим стуком падают на пол, оставляя Николая почти беззащитным. Удивительно, что в самом Гоголе заключено столько доверия к бесу, что он и правда может спокойно продолжать стоять без своего сильнейшего оружия. Конечно, на этот фактор ещё и влияет то, что он прекрасно осознаёт, что нужен Фёдору, является одним из важнейший коллег для него. Он пользуется своими возможностями и выбивает из Достоевского всё больше ласки, всё больше действий, приносящих чистого рода удовольствие.       Его руки блуждают всё дальше и дальше, пробираясь к чужой жилетке, аккуратно расстёгивая пуговицы, пока беловласый почти находится в чужих объятиях, таких горячих от одного лишь осознания того, что должно было произойти. Их тела так близко друг к другу и даже через немалый слой одежды они чувствуют жар друг друга. Обстановка удивительно интимная. Прекрасная. Николай довольно выдыхает через нос, когда жилетка сползает с его плеч, он совсем не сопротивляется, лишь податливо содействует. Она располагается недалеко от них самих. Фёдор очерчивает взглядом рубашку и понимает, что совсем не хочет снимать её, она так хороша и красива… Николай всегда прекрасно выглядел во всём классическом. Он расстёгивает пуговицы, но совсем не для того, чтобы снять. Пусть останется в ней, она не будет особо мешать, всё равно не очень длинная, а так хоть глаз радовать будет. Достоевский давно для себя отметил, что любит вид не полностью обнажённого тела, хотя Гоголь прекрасен в любом виде.       Он оттягивает воротник уже расстёгнутой рубашки с осторожностью, а потом с не меньшей аккуратностью касается губами чужого плеча. Нежно, сладко, почти пьяняще. Будь это губы Николая, он бы в мгновение сделал его пьяным от подобного прикосновения и без капли алкоголя. Шут не сопротивляется, понимает каждый малейший намёк и лишь хитро улыбается, наслаждаясь подобным вниманием. Хотя сейчас не его выход, внимания он получает гораздо больше, чем на собственных представлениях. Чужие руки блуждают всё ниже и ниже, уделяя внимание чужие бёдрам, столь сочным и поистине чарующим. Он мягко их сжимает, хочет наклониться и оставить массу засосов на столь прекрасной плоти, но лишь выдыхает и стягивает с них остатки одежды. Николай пытается как-то посодействовать и поднимается на носочки, чтобы избавиться от своей плотно сидящей обуви. Фёдор ему с этим помогает, снимая с него красные туфли и ногой отводя их в сторону. После этого он успешно снимает и отбрасывает чужие полосатые штаны, что так подчёркивали формы возлюбленного. Будь его воля он бы не возился с этим делом, а быстро стащил всё с помощью ножа и аккуратности, но они всё ещё в публичном месте и им рано или поздно придётся ехать домой. Фёдор продолжает слабо оцеловывать чужую шею, оставлять слабые следы, почти не видные даже на чужой молочной коже. Они оба были бледными, но если Достоевский отдавал болезненно белым оттенком, то у Николая он больше напоминал здоровый тон кожи, казался и правда молочным, приятным. Оставлять на подобной плоти мягкие засосы и поцелуи казалось сущим наслаждением.       Руки подобно змеям ползают по чужому телу, скользят по нему с наслаждением, обводят каждый уголок, ничего не оставляя незамеченным. Тем не менее одна рука начинает ползать не только по телу, она спускается на стол и украдкой потягивается к бутыльку смазки, что не укрывается от меткого взора Николая. Он хоть и отвлечён, одурманен столь приятными прикосновениями, но всё ещё следит за каждой маленькой деталью. Он выдыхает с толикой горечи, когда и вторая рука отрывается от его тела, а после слышит тихий щелчок. Фёдор выдавливает лубрикант на пальцы, не жалеет жидкости, никогда не жалел. Он ждёт около десятка секунд, чтобы слегка прогреть её, а после пробирается под чужие боксеры, надавливая. Николай не реагирует, но подмечает, что внизу становится холодно. Тем не менее этот контраст обжигающего возбуждения и холодной смазки был самым невинным из всего того, что он перепробовал из игр с температурой.       Он мычит, коротко и почти беззвучно, когда первый палец погружается внутрь. Он отвык, он узок, но Фёдор никогда не считал это особой преградой для того, чтобы вводить пальцы глубоко и много. Николай бы нагло соврал, если бы сказал, что не тает каждый раз от длины этих пальцев, от того, как они играют в нём, будто Гоголь самый ценный музыкальный инструмент, который абсолютно чувствителен к каждому нажатию, к каждому толчку рукой и удару. Он мычит чуть протяжнее, когда один палец сгибается, приятно ощущаясь внутри. Как же чёртов бес это любил, доводить до белого каления одними лишь пальцами, а Николай это ненавидел! Кончать без стимуляции было просто мучительно долго, но так чертовски приятно! Они практиковали такое не так много раз, но каждый раз его пробивало до дрожи в ногах, он почти кричал, плакал, когда наконец получал желаемую разрядку. От таких мыслей щёки только сильнее покрывались красным румянцем.       Второй палец и ещё больше смазки стали для него почти неожиданностью, сопровождающейся тихим стоном, прикрытым ладонью. Ох, как Фёдор не любил, когда он закрывал свой рот во время подобного. Иногда Николай делал всё поистине артистично, стонал громко, но фальшиво. И делал он так, когда ему было скучно, нежели приятно. Потому что во время огненного жара, убийственного удовольствия он забывал о своём актёрском мастерстве, рвал глотку и рвано стонал, пытался дышать, но никогда не мог, задыхался, и это нравилось Фёдору в разы больше. А лицо Николая в такие моменты его фотографическая память помнила наизусть, каждую деталь, что лишь подчёркивала образ. Гоголь сильный, Гоголь опасный, но как же чертовски горячо видеть его в минуты пика, когда он слаб, когда растерян. Достоевский обожает это, потому что чувствует в какой власти находится, понимает, что таким Николая не видел никто другой.       Но сейчас не об этом.       Сейчас о том, как Николай тихо хихикает от очередного слабого поцелуя в шею, как он тихо стонет от двух пальцев, что растягивают его и входят удивительно глубоко. Длинные пальцы это поистине дар природы, особенно такие изящные как у Фёдора, хоть и покусанные. Пока он не чувствует прикосновений к простате, что кажется даже странным. Обычно Достоевский хорошенько доводит его уже на этапе растяжки, а сейчас медлит.       Медлил, пока не добавился третий палец. Медленные, неспешные движения прекратились, заменяясь резкими, но всё ещё аккуратными. Николай сдержанно застонал, когда палец всё же задел простату в какой-то момент. Он почти не издавал звуков, лишь иногда вздыхал или издавал полустоны с мычаниями. Так продолжалось, пока Фёдор чётко не решил выбить из него побольше звуков. Движения стали вмиг гораздо резче, Николай стал прерывисто постанывать, иногда томно вздыхая от того, что пальцы постоянно цепляли простату. Стоны становились лишь громче, пока Гоголь опускался всё ниже и ниже, а Фёдор продолжал хлюпающе растягивать его своими длинными пальцами. Он их сгибал, разводил, делал множество махинаций, доводящих партнёра. Но гораздо громче Николай застонал, когда в него вошёл ещё один палец. Он почти опешил, пытаясь развернуться и посмотреть на лицо бесстыдника Фёдора. Тем не менее хватило даже такого лёгкого намёка, как попытка, чтобы он тут же почувствовал, как чужое лицо приближается ближе и мягко шепчет ему на ухо.       — Не удивляйся. Понимай, что шары толще обычного члена, тем более моего. Тремя пальцами в этот раз не отделаешься.       Николай в ответ лишь издал сдавленный стон и совсем опустился на бильярдный стол, позволяя Фёдору основательно подойти к этому делу. И он чувствует так много сразу, каждое ощущение, когда подушечка чужого пальца, будто пробуя, касается его чувствительной точки, а потом с силой совершает толчок в том же направлении, выбивая из него стон, как остальные пальцы в это время сгибаются на пробу, заставляя его ноги дрожать. Почему от Фёдора даже растяжка становится столь приятной? Хотя… С другой стороны, она всегда столь мучительно долгая, что Николай бы больше предпочёл сумбурно, но быстро, нежели так долго, неспешно, отвратительно медленно, но чертовски приятно.       Пытаясь выразить свои слова в действиях, он дёргает ногой, случайно задевая бедро Фёдора, отчего тот издаёт сдавленное мычание. В наказание тут же следует шлепок по бедру, который заставляет Николая вздрогнуть. Он вновь слышит приятный голос беса, что звучит явно недовольно. — Какой же ты нетерпеливый.       Фёдор хотел было продолжить растяжку, но всё же остановился, понимая, что столь длительным ожиданием мучит своего любезного друга. Он мягко проводит по чужой пояснице, обводя своими тонкими пальцами рельеф кожи и слабо улыбаясь. Смотреть на подобную картину – сплошное удовольствие.       Он берёт один шар и сначала осматривает его. Холодный, Николаю подобное понравится. Он осторожно крутит его в руке, осматривая детальнее, а потом улыбается, тихо усмехнувшись.       Гоголь, что старается отдышаться, резко вздрагивает от прикосновения холодного предмета к себе. Он выпрямляется, его распахнутые глаза быстро сменяются выражением забавы и искреннего озорства. Он широко улыбается и даже виляет задом, на что Достоевский смеётся, прикрывая рот рукой. Фёдор берёт бутылёк смазки и нещадно тратит много жидкости на первый шар. Дополнительно к этому он выдавливает небольшое количество прямо на чужой зад, а после на пробу толкается двумя пальцами. Лубрикант во время этого эксперимента они израсходуют основательно. Но он не собирается издеваться над беловласым, поэтому будет тратить столько, сколько потребуется. Им экономить не к чему.       Николай задерживает дыхание на секунду, когда чувствует, как шар входит в его узкое нутро. Он теперь понимает, зачем именно Фёдор тратил столько времени на растяжку. Наверное, не стоило её прерывать. Достоевский почти не давит, слегка надавливает, но шар почти не двигается, на что он лишь выдыхает и тихо произносит. — Расслабься.       Сам он опускает губы к чужой шее, вновь мягко проводя по ней языком, слабо посасывая один участок. Все его движения столь мягкие и нежные, так и не скажешь, что эти изящные руки по локоть измазаны в крови различных людей. В какой-то момент он перестаёт и вовсе давить на шар, а Николай совсем теряет бдительность, действительно расслабляясь. Фёдор нагло пользуется этой возможности, буквально проталкивая шар в расслабленное нутро, заставляя Гоголя запищать, вздрагивая. На этот раз он давит основательно, не даёт шару выйти, несмотря на всё сопротивление, с которым входит чужеродный объект. Николай стонет, мычит, пищит, ёрзает на столе и случайно дёргается время от времени. Он глубоко дышит, пока в него входит нечто действительное немаленькое. Хотя не сказать, что шар большой. Тем не менее принимать всё равно тяжело, но по телу раздаётся жар, который помогает справиться с дискомфортом. Боли пока нет, на удивление. Фёдор приобнимает, столь нежно и мягко, что Николай плавится, а после громко стонет, дёргаясь сильнее, когда шар проталкивают глубже. Ногти шута нещадно проходятся по столу, царапая ткань.       Забавно, как же он выдержит остальные пять?       И, конечно, Фёдор знает ответ.       Никак.       Хоть он и попросил Николая помыть шесть штук, он сомневается, что тот выдержит больше трёх. Остальные будут лежать просто для красоты, возможно, устрашать, когда его милейший друг будет дрожать подобно осиновому листу от трёх шаров внути. На четвёртом он наверняка заплачет и слёзно попросит прекратить, не так ли? Ах, да кого он обманывает?       Конечно, нет.       Николай просто не такой. Не станет он отказываться от задуманного, даже если будет больно, даже если это будет настоящим испытанием. Глупыш. Вечно отрицает явные пределы собственного тела. Но Фёдору это не нужно, он и сам в состоянии остановиться в нужный момент, что явно не раз спасало Николая от болезненного и вредящего секса, нежели приятного и действительно сжигающего до основания от жара.       Он продолжает вести губами по чужой шее, оставляя мягкие поцелуи, которые явно помогают Николаю справиться с неоднозначными и переполняющими эмоциями. Ему действительно дают время, которое он использует, чтобы привести дыхание в порядок, совладать с собственным телом и расслабить его, хоть и с большим трудом. В этот самый момент Фёдор аккуратно начинает давить на этот шар сильнее, проникая в Николая ещё и своим средним пальцем, что отражается тихим скулящим стоном. Тело невольно выталкивает шар, создавая подобие движения туда и обратно. Попытка помочь перед следующим шариком. Ох, бес уже предчувствует с какой тяжестью они будут выходить из Николая, каким испытанием станет избавиться от них всех. От этого даже у него всё приятно сжимается. Хотя сложно сказать, что он не наслаждается при лицезрении такой прекрасной сладостной картины. Просто собственное возбуждение он умеет держать в узде. Научился за несколько столетий горького опыта.       Гоголь чувствует так явственно, прогибаясь в спине и дрожа пару секунд всем телом. После этого он начинает привыкать к движениям шарика внутри, а Фёдор проталкивает его глубже, откуда тот уже не выберется. И он вновь слышит эти звуки, хлюпы, тихий звук растирания смазки, а после мелодичный смешок. Николай только осознаёт насколько он нуждается в чужом голосе во время подобного, насколько важно ему слышать возлюбленного. Но слова, любые просьбы он невольно проглатывает, когда чувствует очередной склизкий шар. Он недолго смог продержаться на вытянутых руках, вновь опускаясь лицом к столу. Он сглатывает, а потом вновь чувствует давящее ощущение. Но на этот раз Фёдор давит сильнее, действительно прикладывает усилие и заталкивает шар внутрь не совсем расслабленного тела. Из Николая опять вырывается почти жалобный стон, он вновь ёрзает, невольно виляет тазом, а у Достоевского появляется почти непреодолимое желание шлёпнуть столь сочную задницу. Противиться невозможно... Звонкий шлепок выбивает из Гоголя все мысли, заставляя громко вскрикнуть, хватаясь и раздирая чертову ткань, нацепленную на этот бильярдный стол. Уже так много, а это даже не половина…       Тем не менее за такую шалость Фёдор поощряет его чем-то несомненно нужным. Своим голосом.       — Ты справляешься просто отлично. Ты такой молодец, Коленька. — голос мягок, а это прозвище заставляет Николая млеть. Такая нежность совсем не сходится с той силой, которую применяет Достоевский, чтобы не дать шарику выйти. — Ты бы хотел особое вознаграждение за то, что осилишь все шесть шаров, Никоша? — чужой голос мягок, но он язвителен. Николай почти рычит на подобные слова. Издевается, вот ведь чёрт. Хотя, наверное, специально говорит подобное, давая Гоголю понять весь абсурд его желания. Где-то на подкорке сознания вертится здравая мысль, что уже на четвёртом шарике он посыпется. Он даже говорить не может, но тут больше играет именно Достоевский, который так искусно дёргает за все ниточки. Но он позволит это на данный момент времени. Он бы и не стал совершать подобное, не доверяй этому бесу. — Хочешь мы вместе приготовим твои любимые пирожки, когда вернёмся в штаб? Мне кажется, замечательная идея! Мы ведь никогда не готовили ничего вместе? Это будет прекрасная награда. — Николай продолжает скрести руками по столу, он слышит эти издевательские ноты, он нутром чует эту хитрую, мучительную ухмылку, которая сейчас застыла на лице Достоевского, такого издевающегося и чертовски саркастичного. Вот же… Вот же дьявол!       Понятное дело, что Фёдор наслаждается. Понятное дело, что он издевается. Но в словах его есть доля правды. Они и правда никогда не готовили вместе. От этого осознания он даже слегка удивлён. Тем не менее он это обязательно исправит, даже если Николай не справится с условием. Он ведь его просто шутки ради сказал. Ему сейчас точно не надо издеваться над своим милейшим другом, он будет нужен на следующем задании.       Гоголь почти сдавленно кричит, когда Фёдор надавливает сильнее и буквально проталкивает шар глубже. Он продолжает неспокойно ёрзать на столе, издавая какие-то жалкие звуки, которые только ласкают чужие уши. Как много…       Достоевский же следит за чужим состоянием, попутно отслеживая готов ли Гоголь принять следующий бильярдный шарик или нет. Он берёт в руку восьмëрку и осматривает еë, пока Николай дрожит под ним. Он ждëт буквально секунд двадцать, а после этого вновь давит пальцами на выползший шар, заставляя беловласого содрогнуться.       Он не тянет слишком долго, снова смазывает очередной шар лубрикантом, почти хищной улыбкой обводя каждый уголок тела напротив. Его друг так прекрасен, мил, хорош. Не хватит слов, чтобы описать любовь к этому непоседливому зверьку, такому спонтанному и интересному. Так забавно наблюдать, как опускается чужая голова от осознания, что сейчас придëтся принять ещë больше. И Фëдор соврëт, сказав, что ему не нравится, потому что он от этого почти в восторге.       Он льнëт ближе, обнимает за талию и вновь ведëт губами по чужой шее, пытаясь вставить очередной шар. Все руки в смазке, оттого скользкие. Из-за этого немного тяжело давить на бильярдный шарик, чтобы он не соскользнул, и как минимум надо быть аккуратным, чтобы он не упал. Пусть у него в запасе есть ещë два шара, изначально его схема была другой, и он бы хотел еë придерживаться.       Николай напрягается, ощущения заглатывают его с головой, внизу так мокро, он чувствует как весь его таз покрыт скользской смазкой, отчего бес ведëт себя осторожнее.       С каждым новым шаром Фëдор всë грубее и грубее проталкивает их внутрь, заставляя Гоголя дрожать от переизбытка разнородных чувств. Хочется кричать. Чужие пальцы всегда выглядели хрупко, будто сломать их было легче простого, но вот сейчас они будто сделаны из небьющегося материала, который так беспощадно толкает эти чëртовы шары внутрь, но при этом делает это достаточно деликатно, останавливается на каких-то моментах, даëт привыкнуть. Фëдор будто ощущает его тело самостоятельно, чувствует, когда надо остановиться, а когда стоит проявить жëсткость. Честно сказать, Николая это подкупает. Он стонет почти жалобно, воздуха в лëгких становится столь мало, что появляется ощущение, что его выбили при очередном толчке. Глубоко, безумно глубоко, он сейчас с ума сойдëт от переизбытка ощущений. Ноги будто его совсем не держат, дрожат ужасно сильно. Он издаëт сдавленное шипение, а потом страдальческий стон, когда Фëдор вставляет шар полностью. Так много, но чертовски приятно! Он чувствует себя заполненным, но будет терпеть до последнего. Он знает, чувствует, что на это всë не закончится. К тому же это только половина, как бы печально это осознание не било по мозгам.       — Тебе пока не больно? — раздаётся тихий шëпот прямо над ухом, Николай дрожит. Теперь уже не от шаров. Он отрицательно мотает головой, а потом жарко выдыхает, издавая протяжный негромкий томный стон. Он вновь чувствует, как чужие пальцы давят, заставляя каждый шарик внутри двигаться. Фëдор явно издевается, когда выбивает уже правда громкий стон из Николая, который, кажется, сходит с катушек. — Осталось не так много. — Звучит почти как ложь, потому что в нëм только половина. Мозги работают туго, но даже так доходит, о чëм именно говорит бес. Он ведь не собирается вставлять все шары, так ведь? Наверное, это было понятно с самого начала… Это осознание правда успокаивает… Хотя… Он бы правда попробовал вставить в себя все шесть шаров интереса ради. Тем не менее один он подобным заниматься не станет, а заставить Фëдора у него просто сил не хватит.       Конечно, он бы не стал так думать, зная, что произойдёт буквально через мгновение.       Достоевский без капли сомнения и жалости проталкивает шары ещё глубже, заставляя Николая почти судорожно задрожать. Он начинает двигать пальцами, а совместно с этим шарами. Двигается глубоко, но при этом старается быть помягче, чтобы не свести Николая с ума. А это и впрямь может произойти, учитывая, что все мысли просто вылетают из головы от подобных движений. Он чувствует холодок, чувствует текстуру этих чёртовых шаров внутри, держаться очень сложно… Казалось, не так далеко и до абсолютной пустоты в голове. Господи, он правда скоро сойдёт с ума от подобного.       К счастью Николая, Достоевский спешно прекращает эту пытку, а потом берёт финальный шар, обводя его пальцами. Биток. Осталось чуть-чуть, Никошенька…       Много до дрожи... Он сдавленно кричит, когда Фёдор вновь беспощадно давит, проталкивая ещё один внутрь. Его действительно бьют судороги, он сходит с ума от такой заполненности. Это чувство не передать словами, его будто разрывает на части. Ох, его кишечник этого не перенесёт. Мысли плавятся и не оставляют после себя ничего. Он сейчас столь беззащитен, что может лишь скулить, плакать и продолжать скрести по этому чёртову столу. Кто бы мог подумать, что беспощадного террориста смогут нагнуть и подчинить таким неординарным способом. Это почти забавляет.       И Фёдор смеётся.       Этот смех доводит Николая. Он не может более терпеть, руки не слушаются, но выполняют правильную задачу. Тянутся вниз, обхватывают член руками и дарят стимуляцию, которая спасает его от полного безумия, но к нему же и подводит. Он уверен, что через мгновение сорвётся с обрыва, но его останавливают на самом краю, грубо хватая за руку. Под слабое ёрзанье он слышит чужой голос.       — Нельзя, Коля. — этот голос звучит удивительно мягко. Будто маленького ребёнка просят остановиться. Но ребёнок может лишь закричать. Николай не может с силой вырывать руки, к счастью, Фёдор и не сжимает их слишком сильно. Но это же и становится пропастью Гоголя. Он вновь поддаётся искушению, стараясь всё же упасть с обрыва. Между тем он слышит разочарованный вздох.       А после звонкий шлепок, наряду с глубоким толчком.       Николай сдавленно кричит. Хотя этот звук и криком не назвать. Он задыхается, почти захлёбывается в обилии разных ощущений. К сожалению, на этом ничего не кончается. Фёдор намерен наказать и проучить непослушного мальчика. Оттого без капли сожаления начинает беспощадно бить рукой по чужой заднице, мягкая кожа вскоре краснеет от того напора силы, с которым бьёт демон. Конечно, больше боли приносит количество, нежели сила. Фёдор откровенно редко избивал его, иногда он даже меток не оставлял, вёл себя мягко. А Николай, в свою очередь, кусался, иногда действительно больно, но с такой нежностью, которую словами не передать. Зато подтёками крови можно.       Каждый шлепок сопровождается громким криком, щёки и кожа краснеют нещадно. Он резко отрывается от поверхности стола и выпрямляется, крича и жмуря глаза. Чертовски много, слишком… Руки еле держат его, он дрожит до ужаса сильно. В какой-то момент всё на секунду замирает. Шары наконец перестают двигаться, отчего Николай наконец на секунду расслабляется и падает обратно на стол. Фёдор останавливается, проявляет хотя бы каплю милосердия. А после начинает будто с новой силой. Глубоко проталкивает шары своими длинными тонкими пальцами, сводит с ума. Вновь раздаются громкие шлепки, но уже по бедру, что краснеет с ещё большей силой из-за своей чувствительности. Николай почти плачет, громко стонет и хочет свалиться с ног, что без остановки дрожат и подкашиваются. Он держится на божьем слове, не иначе!       Он уже и не скажет, как тогда не потерял сознание. Интенсивность процесса была столь большой, что он в какой-то момент смог достигнуть разрядки даже и без рук. Обилие звуков тогда явно переходило норму, в какой-то момент он просто потерял возможность кричать из-за того, что сорвал голос. Фёдор игрался с ним совсем недолго, но, по ощущениям, прошла просто целая вечность. Когда он кончил и не смог даже вздохнуть от очередного глубокого толчка вместе с очередным шлепком, Достоевский прекратил. Ему стоило немалых усилий закинуть Николая обратно на стол, чтобы тот с него просто не стёк.       Его руки мягко оглаживали чужую спину, губы целовали шею, пока спереди слышались тяжелейшие вздохи, или простое их подобие. Фёдор больше не издевался. А первые два шара вышли из его истощённого тела даже без особых усилий. Николаю потребовалось немало усилий, чтобы привести себя в порядок после подобного безумия.       Когда он смог вновь закинуть ногу на стол, чтобы удержаться и не свалиться с ног, бес понял, что пора действовать. Его голос звучал нежнейше, так мягко, как только можно было представить. Но говорил он просто отвратительные вещи.       — Ну и представление ты устроил, Николай. — звучит просто как очередная издёвка, столь сладкая и желанная. А потом ещё одна. — Но ты его ещё не закончил, не так ли? Осталось совсем немного. Вытолкни из себя два оставшихся шарика, и я смилуюсь над тобой и закончу на этом. В ином же случае… — Фёдор не продолжает. Лишь медленно, но опасно ведёт по чужому заду, что горит красным не хуже щёк беловласого. Это может значить, что угодно на самом деле, но Николай прекрасно понимает всё без слов. Честно, это даже не такая уж и плохая идея. Он будет даже не особо расстроен, если проиграет. После этих чёртовых шариков он уже ничего не боится, бога ради…       Николай глубоко вздыхает. Чувствует себя удивительно измотанным после такого. Но всё равно пытается, напрягается, пытаясь избавиться от чужеродных предметов. В какой-то момент он выгибается в спине и с необычно тихим стоном выталкивает и третий шар. А вот злосчастный четвёртый ему явно не поддастся… Он как минимум не сможет найти в себе силы сделать это… Видимо, на этом этапе злосчастные пытки демона не прекратятся. И как же, чёрт его бери, быстро он это понимает. Николай нутром чует, как тот улыбается. Он ведь чувствует, как расплываются чужие губы, когда тот касается ими его плеч.       Фёдор прекрасно знал с самого начала, что на этом их игра не закончится.       Конечно, он должен признать, что он переборщил. Он слишком заигрался, что привело к тому, что Николай едва не потерял сознание. Но это не летально. Всё можно исправить. И у него ещё есть планы на этого прекрасного шута. Его прикосновения вновь довольно мягкие, Гоголь снова опускается на стол, желая дать себе хотя бы минуту на передышку. Достоевский не против, лишь слабо поглаживает его по волосам, заправляет пряди за уши. В какой-то момент и вовсе льнёт ближе и утыкается носом в белоснежные локоны. Как же он обожает этот цвет! Как же он обожает самого Николая. Все интересные люди являются усладой для глаз, которая помогает ему проживать эту жизнь менее скучно и более радостно.       Он тихонько ведёт по чужой спине. Вот и прошла долгожданная минута, по ощущениям, даже больше. Чужие глубокие вдохи становятся гораздо тише, такое ощущение, будто Николай затаил дыхание. Фёдор пока не действует. Это беспокоит… Он не знал, просто не мог думать о том, чего стоит ожидать. Лишь ждал, когда придёт злосчастное мгновение. Но ощущает он лишь мягкий поцелуй на спине, ещё один на шее, слабый укус чуть выше. Чужой язык развратно ведёт по шее сзади, чужие руки плотно обхватили его за живот, прижимая ближе, тем не менее он не чувствует признаков возбуждения со стороны Фёдора. Это несомненно удивляет. Он сглатывает, когда чувствует, что его плотнее обхватили руками, чуть меняя их положение. А потом напуганно, но тихо вскрикивает, когда его резко переворачивают на спину, заставляя лечь на твёрдый бильярдный стол. Николаю нужна минута, чтобы привыкнуть к свету, бьющему в чуть влажные глаза, которые он прикрывает рукой. Фёдор выглядит несколько дико, когда смотрит своими глазами, полными хищного огня, на Николая. Он бы соврал, если бы сказал, что такой вид ему не понравился.       Фёдор же медлит. Это напрягает… Гоголь прекрасно помнил привычки возлюбленного в сексе. Как бы редко они ни занимались подобным, он прекрасно знал про чужое влечение к своим бёдрам. Достоевский обожал находиться к ним как можно ближе, закидывать его ноги на плечи, оглаживать их ладонями, особенно, когда близился сам процесс. Сейчас было не так… Он на них даже не смотрел…       А дело было в том, что сейчас приоритеты были расставлены по-другому. У него была другая цель.       Он опустился чуть ниже, ближе к бёдрам, заставляя Николая выдохнуть. А после обхватил чужой член руками, вынуждая его вздрогнуть. Он приблизился сильнее, обдавая головку дыханием, пока рука двигалась вверх и вниз. Было так… Скользко, но от этого не менее приятно. Руки Фёдора были перемазаны в смазке, и хоть тот и не был слишком брезгливым, Николай был уверен, что на полноценный минет можно было и не надеяться. Да и противодействовать не стоило, ведь разозлить демона перспектива не из приятных. Но… Чёрт, он так хочет, чтобы этот раз запомнился надолго!       Достоевский опускается ещё ниже аккуратно заглатывая самую верхнюю часть члена и посасывая её. Николай блаженно выдыхает, прижимая руки к своему лицу. Он выглядит расслабленным, как и сам Фёдор, который просто получает от этого небольшое удовольствие. Он явно не рассчитывает рвать глотку чужим членом. Лишь поиграется, чтобы расслабить и избавиться от последнего шара, и приступит к основной части. Они уже достаточно наигрались, да и после подобного нужно побольше времени, чтобы отдохнуть. Николай вдоволь натерпелся и настрадался с этими шарами, стоит хотя бы немного над ним смиловаться и не доводить до исступления всеми играми.       Рассуждая, он слабо опускается чуть ниже, работая языком. Николай наслаждается подобным и негромко стонет, слышит развратные хлюпанья от движений чужой руки и с трепетом смотрит. Руки держит при себе, хотя желание загнать чужую глотку как можно глубже растёт с каждой секундой лишь больше. Фёдор выглядит чересчур спокойным для того, кто с таким упоением несколько минут назад пропихивал в Николая бильярдные шарики.       У него слишком руки чешутся, чтобы противиться желанию.       Фёдор слышит, как чужие стоны становятся чуть громче, и предчувствует разрядку. Он приоткрывает рот, желая закончить оральные ласки и наконец вытащить из расслабленного тела последний шар, но с оцепенением встречается с рукой, которая с силой давит ему на затылок, заставляя вогнать член по середину. Фёдор давится от неожиданности, хватаясь рукой за чужое бедро, и смотрит раздражённым взглядом на Николая, который с блаженной улыбкой только сильнее давит на его голову. Достоевский прекрасно понимает, что беловласый скоро кончит, и не может сказать, что ему нравится эта новость. Его маленький план пошёл по одному месту из-за того, что он лишь на мгновение стал менее внимательным.       Николай же в это время стонал громче обычного. В какой-то момент он напрягся от приятного предвкушения, а потом с громким придыханием кончил. В это же время он всё же смог вытолкнуть из себя последний шар, а Достоевский, воспользовавшись слабостью Гоголя, вызванной разрядкой, быстро отстранился. К сожалению, полностью избежать последствий чужой шалости не удалось. Сперма брызнула ему на лицо, испачкав щёку и губу, и чуть не попав на ресницы, ещё и горло слабо побаливало. Тем не менее хоть что-то в этой ситуации радовало, шар всё же вышел из Николая. В ином же случае ему пришлось бы принудительно избавляться от этого инородного предмета, потому что пытаться что-то сделать с возлюбленным, пока в нём бильярдный шар немалого размера — это то ещё издевательство! Хотя могло бы и понравиться Николаю…       И всё же Фёдор не злился. Да, был раздражён, но просто не мог злиться на этого непоседливого шута.       — Ну ты… Дурень. — беззлобно проговорил тот, мотая головой. Своей рукой, обмазанной смазкой, он как-то вытер сперму со своего лица, а второй взялся за корни волос Николая, заставляя его чуть приподняться под тихие ойканья. В любом случае больно тому не было, и это было вполне понятно по довольному тихому смеху и улыбке. Фёдор на подобное тоже улыбнулся и потянулся за поцелуем, вновь сплетая их языки между собой. Поцелуй снова выходит горячим, долгим и достаточно страстным. Казалось, что в подобные поцелуи оба готовы были вкладываться гораздо сильнее, чем в какой-либо секс, потому что это было чем-то таким чертовски простым, но дарящим истинное наслаждение и удовольствие.       Когда оба оторвались друг от друга, они стали громко дышать. Фёдор уткнулся в чужое плечо, а рукой схватился за полноватое сочное бедро. Хотелось оставить на нём просто массу поцелуев и слабых розоватых следов. Николай постоянно так забавно мялся, когда видел эти укусы в ванной или спросонья. Это выглядело… Мило…       — Ну долго ты ещё тянуть будешь? Ты же сейчас взорвёшься. — с усмешкой говорит Гоголь и тянется к бугорку на штанах, который появился не так давно, что казалось чем-то несколько удивительным. Так упорно держался… Фёдор опускает взгляд на чужую шаловливую руку.       — А тебе не хватило? — спрашивает Достоевский, но всё равно начинает действовать, расстёгивая ширинку своих штанов и чуть приспуская их. Честно, он ощущает себя каким-то грязным. Его одежда была в сперме из-за нескольких разрядок Николая, руки были покрыты лубрикантом, а из-за того, что недавно ему лицо обрызгали, ему казалось, что у него теперь естественные жидкости даже на волосах. Николай лишь цокнул на вопрос и, абсолютно не обращая внимания на действия Фёдора, обхватил его лицо руками и коротко поцеловал в губы.       — Я уверен, что ты получил невероятное удовольствие, наблюдая за мной, но мне кажется, что тебе этого немножечко, совсем капельку не хватило. — в своей шутливой манере заявляет Николай, ёрзая на чужом плаще. Фёдор чувствует какое-то странное, глупое тепло и усмехается, прикрывая глаза.       Теперь уже не волновало ничего. Когда он вновь тянулся за лубрикантом, чтобы смазать свой член, он не мог сдержать своей улыбки. Утопая в рутине, он редко мог испытывать подобную радость. Со временем просто вся его жизнь стала монотонной рутиной, которая останавливалась, когда приходил Николай. Именно такие люди делали его жизнь менее унылой и скучной. Ради этого хотелось жить, а не существовать, чтобы достичь цели.       Даже первые толчки отражали какую-то любовь наравне со странной благодарностью. Фёдор не привык благодарить кого-то за чувство тепла и любви, ведь все, кого он когда-то любил, в конечном счёте умирали. Со временем он просто перестал видеть смысл в словах или действиях, которые не были нацелены на выполнение цели по освобождению человечества, но… Иногда ему напоминали, что он тоже человек. Не гений и эспер, живущий несколько столетий, переживший страшные времена и видавший многое, а действительно совершенно обыденный и не отличающийся человек. И слабые поцелуи в щёку, мягкие поглаживания, жар и чуть скорые толчки, помогают ему опуститься в какое-то грешное отвратительное удовольствие, которое презирается церквями.       Николай глубоко дышит, жалуется на то, что у него умирает спина, а Фёдор чувствует себя так, будто только что словил приход от какого-то чересчур сильного препарата. Он как зачарованный смотрит в чужие глаза, на чужое тело и в который раз толкается в стонущего Гоголя, вновь повторяя себе, как же он чертовски грешен и испорчен.

***

      А всё же приятное имеет свойство кончаться. И он прекрасно это понимает, когда сидит на диване с Николаем, завёрнутым в свой белоснежный плащ. Они оба грязные, уставшие и взлохмаченные, но такие чертовски довольные тем, что провернули. Их грязное представление ещё надолго засядет в голове у обоих, но никто из них не станет об этом жалеть.

Ведь обоим это понравилось.