Мелкие проблемы

— my god...Ну и где его носит? — тихо, но уловимо для остальных, возмутился Лондон и не просто так. Между прочим, в этот раз собрание проходило в Париже и, конечно же, проводить его должен Париж! Но тот не то что не проводит... У этого нахала-француза хватает наглости опаздывать! Если та же Варшава или Рим относились к данной ситуации спокойно, то вот он сам и педантичный Берлин нет-нет, да возмущались: жестами, в случае немца, и словами, в случае его самого. Да, стоит делать скидку, ведь, о боже мой, это же Пьер — безответственность в самом ярком проявлении, которая спит едва ли не до часа дня, а на все собрания спокойно опаздывает на минут двадцать, если не все полчаса. Лондон давно с ним знаком и, казалось бы, уже давно пора привыкнуть к этому, но каждый раз как первый, потому что этот наглец находит чем удивить вновь и вновь. И если Берлин уже просто немного привык, поэтому особо не сетовал, то вот Лондон из чистых, вековых принципов, будет потом еще пару месяцев выедать мозг Парижу, потому что тот впервые вообще не явился на собрание. Почему его это так бесило? Ответ, скорее всего, не найдет даже всезнающий Рим или Афины, которые за столько веков жизни научились беспроигрышно читать чужие действия, мимику и прочее. Просто потому что отношения Лондона и Парижа — что-то за гранью понимания вообще всех столиц и городов. У них никогда не было все стабильно: то Уильям напьется и вывалит все свои чувства к Парижу, а тот и рад послушать, то Пьер начнет в панике и истерике проявлять невыносимую агрессию из-за очередного риска проиграть Лондону. Но все знали точно, что эти двое явно неравнодушны к друг другу, это было видно по их поведению и жестам. Если коротко, то у Лондона просто вошло в привычку так себя вести по отношению к Парижу, это было скорее следствием всех их конфликтов, войн, соревнований и тд., иначе не объяснить. У Сенье же скорее была привычка бесить Уильяма, доводить до вот такого, а после еще тихо посмеиваться с его вспыльчивости. Ладно-ладно, признаться честно, обоих не смущали такие отношения, пусть и странные до крайности, воспринимаемые другими как поутихшая вражда, но никак не окончившаяся. Они просто вряд ли смогут прожить хотя бы неделю без колкостей от друг друга, им вечно нужно, словно малолетним детям, делать какую-нибудь мелкую шалость. Можно сказать, что, в каком-то смысле, Париж и Лондон очень даже зависят друг от друга, привязаны, но ни Темзенд, ни Сенье этого не признают. По крайней мере друг перед другом точно. Недовольно нахмурившись, — Пьер бы скорее всего посмеялся с такого выражения лица, — англичанин достаёт телефон и отходит от общего стола на пару метров. Ну, кто-то же должен позвонить обнаглевшему французу, а кроме него никто желание не изъявил. Придурки. Раздражаясь с каждого нового гудка пуще прежнего, Уильяму почти хочется сорваться на крик, когда он слышит хрипловатое "Oui?", а после еле уловимый кашель, явно сдерживаемый и подавленный, но это же и мешает ему. Впав в секундный ступор, Темзенд едва ли понимает, что от него ждут ответа, а когда до мозга доходит, он сразу же прочищает горло и довольно строго спрашивает, не желая жалеть "бедненького". — И что же такое случилось, что ты пропускаешь собрание за которое ответственен, м? — быстро настроится на строгость и гнев не составило труда, поэтому сейчас Уильям говорил в привычной манере, — Я все понимаю, но ты мог бы.. хотя бы предупредить, что не в состоянии провести собрание, — от него доноситься разочарованный вздох, — Неужели нельзя хоть раз сделать что-то нормально, Сенье? И Уильяму даже стараться не надо — Париж сам его выводит своим тихим смешком, после которого вновь слышится кашель. — Значит вы уже.. — Сенье отрывает телефон от головы и смотрит время, шмыгая носом,— ждете уже порядка получаса? или час?.. — Пьер снова порывается усмехнуться, но к его сожалению получается не очень и он заходится в кашле, который явно не останется без внимания, — кх.. прошу прощения, но я лишь соответствую твоим словам, ха-ха... А если серьёзно, то собрание отменяется, я позже извинюсь... — на секунду француз замолчал, пока Уильям закатывал глаза на его последние слова, — можешь передать это остальным? — чужое минутное молчание заставляет француза раз десять передумать насчет своей просьбы, но даже удивляется, когда слышит ответ. — Ну допустим, — голос Уильяма почему-то как-то иначе воспринимается из-за новой интонации... Пьеру показалось или это было волнение? — это все? — а вот теперь он снова говорит так, будто Париж его сын, которого срочно надо отчитать за шалость. ... Заболел Сенье очень неудачно во всех смыслах: должен был провести собрание, но не провел его; дома совершенно не было лекарств, а его дорогие французы слишком заняты, чтобы помочь ему сегодня; и, как вишенка на торте, ему невозможно плохо, температура за прошедшие сутки успела два раза подскочить и вновь упасть, еще и голова болела ужасно — раньше такое было лишь перед революциями, но сейчас все спокойно и переворотов не намечается. И это значило лишь одно — Париж подхватил что-то серьезное. Пьеру ужасно хотелось, чтобы был кто-то, кто смог бы приехать и позаботится о нем, но вот просить самому, даже если такой человек есть, наотрез не хотелось. Да и, быть может, правда какие-то столичные перепады и вскоре все пройдет? Верилось с трудом, но надежды он не терял, все грезя о том, что вот он заснет, а завтра всего этого не будет... К сожалению, или счастью, проснулся он через пару часов от звонка в дверь. Вставать не хотелось: ноги были ватные, а пальцы похолодели, в голове белый шум и начинающаяся боль. А еще, кажется, он сильно растрепан и вообще выглядит не лучшим образом. Конечно, наиболее вероятно, что это Марсель, который ему привез лекарства, а за одно и бутылочку вина от милой Бордо, и этот брюнет естественно же зацепится за внешний вид столицы, беззлобно пошутит и свалит в закат, сказав что все ждут его выздоровления. Честно говоря, Пьер более чем верил, что ждут, ведь разногласия между им и остальными городами Франции были лишь в вопросах политических. Тем более Пьер довольно хорошо, уже долгое время, исполнял роль столицы, пусть и не всегда поступая правильно. Вздохнув, он укутался в плед и поплелся в прихожую, уже подумывая как стоит реагировать на совершенно случайную шутку, — ему был важен свой внешний вид, но вроде бы тут есть причины для беспорядка — которую Марсель скажет в лоб, потому что слишком наглый и бесстрашный. Пол под ногами неприятно шуршал, слишком раздражая и без того воспаленный разум столицы Франции, но обычно ему очень даже комфортно у себя дома, ведь Сенье буквально делал все в свое удовольствие и комфорт, пересматривая множество идей. Да, было бы более красиво с этими модными кухнями в минимализме, но он слишком помешан на эстетике дворцов, империи и прочей аристократичной роскоши, а еще более помешан на удобстве, поэтому по всему дому были разбросаны разные мягкие вещи: большой и пушистый ковер в зале, там же и кресла, в которых он часто засыпал; махровые, приятные к коже полотенца и халаты в ванной; плед, висящий на одном из стульев в кухне; ну и, наконец-то, его спальня, где абсолютно все было мягким, где почти везде можно было лежать и наслаждаться жизнью. Ну, взять даже кровать, с прекрасными подушками и мягкими простынями... Ох, что-то Пьер слишком задумался о том, как же хочет прилечь где-то в подобном месте, а ведь кто-то к нему прямо сейчас долбиться. Дойдя и открыв дверь, Париж, мягко говоря, был в шоке. Перед ним стоял совершенно не Марсель и не француз уж точно! Лондон! Собственной персоной... Это довольно сильно удивило Пьера, что тот даже стал сомневаться в том, что видит перед собой: Уильям с пакетом в руках, — кажется, это из ближайшей аптеки, — не самым довольным лицом, но с таким переживанием в глазах. Неужели француз настолько плохо выглядит сейчас?... — Может, впустишь?— подал голос нарушитель спокойствия, хмурясь в привычной манере, пока болеющий глупо моргал, не понимая что надо делать — это не входило в его планы. Уильям вообще мало когда входил в его планы, обычно появляясь стихийно и без предупреждения, как и сейчас. Молча отойдя, хотя скорее отшатнувшись, с прохода, Пьер все еще недоуменно смотрел на Темзенда. Разве он не должен был уехать еще часа два назад из-за отменённого собрания? Сам ведь и звонил по этому поводу... Откинув лишние размышления в сторону, Сенье шмыгнул носом и закрыл дверь, даже удивляясь чужой наглости: Лондон без лишних прелюдий разулся и пошел на его кухню, шурша пакетом. Но спорить с этим занудой и душнилой не хотелось совсем, поэтому Пьер лишь вздохнул и пошел за ним. В голове проскочила мысль о том, что он ничего не ел с самого утра и надо бы хоть немного перекусить, тем более на кухне всегда приятно пахло выпечкой, жаль, что сейчас у него ужасно заложен нос. Встретившись с чужим взглядом, Сенье даже тихо усмехнулся, садясь за стол и смотря на несколько пачек с какими-то таблетками: сейчас было слишком лень разбираться в них. Это все больше напоминало какую-то горячку с галлюцинациями, но Лондон выглядел слишком реалистично и, как всегда, не вписывался в французские стандарты, выделяясь в квартире Парижа очень хорошо. Пока Уильям что-то там спрашивал, впрочем безуспешно, Пьер зацепился взглядом за крысу на кухонном гарнитуре, как раз за спиной Темзенда. Несдержанно усмехнувшись, шатен потупил взгляд куда-то в другое место, уже слыша как в чужом тоне проскальзывает, нет, скорее даже бессовестно и ярко цветет недовольство. — Что именно тебя так рассмешило?.. — Лондон правда старается не находить причину конфликта на пустом месте, но такое поведение, да весь Париж сразу, выводит его крайне быстро, можно сказать, до неприличного. Переведя строгий, тем уже с хорошо скрываемым волнение, взгляд на столицу Франции, тот прямо прожигал в нем дыру целенаправленно. Может быть, хоть это заставит Сенье быть серьёзнее. — Mes excuses, — тихо и почти ласково, если бы не легкие хрипы от кашля, протягивает Пьер, даже не обратив внимание на чужой взгляд. Он привык, за столько-то веков из вражды, — Просто это довольно мило и смешно выглядит... будто бы ты пытаешься заботится обо мне, — он делает короткую паузу, переводя хитрый, но уставший взгляд на Уильяма, — но это ведь не так, правда? Ты лишь выполнил чужую просьбу, а иначе бы даже не сунулся ко мне.. — говорит, растягивая гласные с пребольшим удовольствием, взглядом улавливая легкое подёргивание брови на лице лондонца. На самом деле, Сенье догадывается о том, что лекарства — лишь предлог, чтобы прийти сюда, ведь Уильям мог их отдать и уйти, спокойно оставив Пьера в гордом одиночестве вновь, но не стал. А дело все в том, что уж очень хорошо знает его, пусть и отрицает свою увлеченность французом, и прекрасно понимает, что Париж вовсе не против его бубнежа, под который он уснет вскоре, как и не против того, что утром Лондон все еще будет в его квартире, любезно следя за тем, чтобы Сенье выпил нужные лекарства. Но самое удивительное было то, что Темзенд заботился о его комфорте, пусть и не распространял это на себя самого, продолжая показывать свой великолепный характер во всей красе, компенсируя это другими действиями. Со стороны слышится тяжелый вздох. — Естественно, у меня ведь нет других причин появляться тут. — словно отчеканил Лондон, продолжая смотреть дозировки лекарств, хотя в голове крутится совсем иное. Однако, стоит помнить, что он очень упрямый и всегда достигает поставленной цели, пусть и сейчас это не завоевание новых колоний, а лечение вчерашнего врага. И он даже держит верх над своими навязчивыми мыслями, бездумно разворачиваясь и тут же понимая, что стало причиной веселья Сенье: на столе сидела темная, серо-голубая крыса и держала между лапок остаток от целого печенья. Наверное, будь он девушкой — тут де завизжал и отскочил подальше, но к огромному сожалению Лондон прекрасно знал о втором жителе этой квартиры, города и, быть может, страны. Кто знает, Пьер может спокойно отдавать ее на время, другим городам. Но скорее всего не делает этого, ведь данная крыса — воплощение реки Сены, да и Париж с ней прекрасно ладит, еще и совсем не против того, как это милое создание шуточно зовут "рататуем". Стоит еще упомянуть, что с этим самым "рататуем" Уильям держит нейтралитет, поэтому сейчас преспокойно берет того на руки и переносит с гарнитура на кухонный стол, поближе к Пьеру, а сам убирает крошки и тарелку с печеньем, наводя порядок. Шуршание позади — признак того, что крысенышу резко захотелось в тепло, под одеяло, в который сейчас укутался француз. И Темзенд даже не сомневается, что повернувшись, увидит как это маленькое животное, которое многие считали грязным, расположилось на плече своего, собственно выбранного, хозяина. К слову о грязи, Пьеру и правда пора всерьёз задуматься о экологии Сены, пусть и крысе это, судя по всему, сильно не мешает наслаждаться вкусной жизнью. — Мне стоит сказать тебе "merci", не так ли? — даже как-то нежно спрашивает Сенье, выпутывая одну из рук и почесывая крысу по подбородком, пока блондин наливает ему воды и выдавливает пару таблеток из блистера, — а может лучше подойдет "thanks"? Как ты и любишь, mon cheri..-- пусть голос у Пьера всегда мягкий и бархатный, но сейчас в нем хорошо слышно последствия кашля, которые слишком режут слух Лондону, — Хотя, мне не составит труда сказать и так, и так... Поэтому, merci pour ce soin, and thanks for the medicine. Не думаю, что дошел бы до аптеки сам, так что, считай, что поступил благородно и спас меня от мучений. — Тебе стоит закрыть рот, Пьер. — все так же строго сказал Лондон, закатывая глаза на драму, которую озвучил Пьер. Спас от мучений.. тогда ему стоило не делать всего этого, оставив многострадальный Париж на произвол судьбы. Пф, звучит так, будто он бросает его на поле боя, вонзив нож в спину, хотя... Учитывая их прошлое, очень даже походит на правду, — Единственное, что тебе правда стоит делать — так это не мешать мне и молча наслаждаться. Не слишком сложно, верно? Конечно, это совсем легко, тем более когда Пьер не против его присутствия рядом и даже с радостью позже выпьет чай, сделанный Уильямом, теперь не боясь отравиться, как пару веков назад. Между ними давно сглажены углы, а мелкие конфликты и частые подкалывания по поводу и без — привычка, ставшая традицией для них, ведь Пьеру ничего не стоит проигнорировать замечание насчет своей экономики, а Уильям легко пропустит мимо замечание насчет своего ужасного внешнего вида. А все потому что оба знают, что экономика в Франции не так уж и плоха, а у Темзенда есть легкое чувство стиля, которого он и придерживается. Но если никто из них не сделает подобное замечание, то это будет плохим знаком для обоих, просто потому что Пьер и Уильям без вечных замечаний к друг другу — Не Пьер и Уильям. Правда, в дни как сегодня, оба умеют обходится без этой "традиции", пускай и даже больной Сенье нашел, чем ответить наглому гостю своей уютной квартирки. ... На утро следующего дня, проснувшись в теплой и мягкой кровати, Париж даже не удивляется, когда ощущает рядом еще одного человека, кожа которого пропитана запахами самых изысканных ароматов чая. Он лишь жмется ближе, обвивая руками чужой торс, забираясь под пижамную рубашку, а лицом утыкаясь в ключицу, но еще ни разу не открыв глаза: сделает это лишь тогда, когда Уильям начнет его будить, через часика два. — Мне казалось, еще вчера ты был болен.. — с легкой хрипотцой говорил англичанин и притягивает Сенье ближе, утыкаясь куда-то в волосы, довольно вдыхая лавандовый запах,— а уже сегодня так нагло ведёшь себя.. — Тебе показалось, cher William... — и француз вновь задрёмывает, пока чужие руки нежно и успокаивающе гладят его, медленно уходя все выше. Их отношения безумно контрастны, но это не мешает Парижу и Лондону сначала собачиться и осуждать друг друга, а уже на следующее утро просыпаться в одной кровати, — и не надо тут пошлости, — думая о том, что, в общем-то, не так уж и плохо любить врага из прошлого.