Сто фотографий Феликса

      Дом был наполнен тишиной. Она не была пустой — наоборот, она звучала. В этой тишине ещё держался утренний смех Феликса, его приглушённые шаги по деревянному полу, еле слышный звон чайной ложки. Воздух всё ещё хранил аромат кофе, ванили и какого-то лёгкого, необъяснимо тёплого присутствия.       Я стоял у окна, прислонившись лбом к прохладному стеклу. Снаружи солнце мягко заливало улицу — редкий подарок для парижского августа. На соседнем балконе спала кошка, а вдалеке кто-то кричал по-французски, зовя ребёнка на обед.       Я провёл рукой по щеке, будто смахивая мысли, и медленно пошёл в мастерскую.       Я не заходил сюда почти неделю. Подойдя к мольберту, я стряхнул с него пыль. Рядом стопка холстов, как мёртвые двери в закрытые миры. Я выбрал чистый, поставил. Задумался. Потом пошёл к ящику, достал кисти. Аккуратно, бережно, как будто вновь знакомился с ними. Выбрал среднюю, с мягким ворсом. Почистил. Потом вторую. А затем палитру.       Я капнул немного охры, кармина, ультрамарина, белил. Всё это выглядело слишком ярко, пока не размешал их вместе, добиваясь нужного оттенка. Мягкой, живой кожи. Золотисто-персикового — как солнечный свет на шее Феликса утром, когда тот склонился за чашкой кофе.       Сделал первый мазок.       Потом второй.       И третий.       И с каждым движением внутри что-то расправлялось, распускалось. Будто застоявшаяся вода наконец снова потекла. Линии не были идеальными. И не должны были быть.       Я работал молча, часами. Менял кисти, смешивал тона. Где-то позволял акрилу стекать — пусть сам подскажет форму. Я не чувствовал времени, не думал о том, что делаю. Я просто следовал. Как будто кто-то внутри меня тихо направлял руку.       К обеду появилась шея, плечи, лёгкий поворот головы. Потом губы. Я долго сидел над ними, вспоминая, как они шевелились. Не копировал улыбку, а чувствовал её.       Глаза я оставил на потом. Когда солнце начало опускаться, сел на пол, откинулся к стене. Ладони были перепачканы в краске. Щёки тоже. Я выглядел как ребёнок, который увлёкся игрой и не заметил, как день пролетел.       Я смотрел на почти завершённый портрет и впервые за долгое время улыбался.       Феликс не смотрел в кадр. Его взгляд был чуть в сторону, как будто тот что-то слушал. На лице тепло, едва заметный след улыбки. Уголки губ мягкие. Волосы будто тронуты ветерком. А в глазах была некая задумчивость, даже лёгкая печаль. Он был живой. Не "идеальный", не "выглаженный" образ. А именно — он. Такой, каким я его видел в последние два дня. Настоящий.       Я потянулся, чтобы добавить последний штрих — еле заметный бликовый мазок на скуле, там, где утром пробивалось солнце. И, сделав его, понял, что закончил. Я отступил на шаг назад. Тело немного гудело от усталости, но сердце билось быстро.       Я снова рисовал. Снова чувствовал.       А потом я сфотографировал портрет и, не думая слишком долго, открыл мессенджер. Пальцы дрожали, но всё же отправил снимок. — Я закончил. Не знаю, передаёт ли это фотография. Но я впервые за долгое время счастлив тем, что сделал.       Я подождал. И почти сразу — всплывающее уведомление: — Это… я? Я не знаю, что сказать. Он живой. Он настоящий. Я бы хотел увидеть его вживую.       Я коснулся экрана, будто чувствуя тепло слов. — Я покажу, — прошептал я себе под нос. — В следующий раз, когда ты придёшь.       После того как я отправил Феликсу фото портрета, в комнате стало удивительно спокойно.       Я убрал кисти, аккуратно протёр палитру и вымыл баночку от краски — всё это делал почти на автомате, в каком-то медитативном ритме, будто не хотел разрушать то хрупкое равновесие, которое только что обрёл. День постепенно клонился к вечеру, и я впервые за долгое время чувствовал себя по-настоящему живым. Как будто у меня внутри снова начали расти корни.       Живот негромко заурчал, и я вдруг осознал, что с самого утра не ел ничего, кроме позднего завтрака с Феликсом. Пожал плечами и потянулся, ощущая лёгкую усталость в спине. Надо было поесть. Что-нибудь простое. Пасту, например, или омлет. Я открыл холодильник, заглянул внутрь… и только тогда понял, что нужных продуктов, конечно, нет. Ни сыра, ни нормальных овощей, ни даже молока.       Я выдохнул. Вечер выдался тёплым, но прохладный ветер всё же щекотал шею и заставлял плотнее запахнуть воротник кофты. Я вышел на улицу, захлопнул дверь и направился к небольшому супермаркету через две улицы от дома. Шёл медленно, наслаждаясь мягким светом уличных фонарей и шелестом деревьев. Париж к вечеру становился другим — будто выдыхал. Туристы исчезали, улицы становились домашними, и город начинал звучать для "своих".       В магазине всё было как обычно. Старичок у хлебного отдела спорил с кассиром о скидке, женщина в синем пальто набирала слишком много винограда, а я стоял в отделе овощей, выбирая между двумя одинаковыми помидорами, будто от этого зависела судьба моей тарелки.       Вернувшись домой, я поставил сумки на стол, включил свет и вздохнул. Уют вернулся. Простая еда — это тоже форма искусства. Варю пасту, обжариваю цукини с чесноком, тёртый пармезан, немного масла. Пахнет вкусно. Как дома. Тарелка, вилка, бокал воды с лимоном.       Я сел на диван, взял пульт. Щёлк. Канал сменился. Музыка. Я замер.       Экран наполнился светом, огнями сцены, гулом зала. И посреди всего этого он. Феликс. На огромных экранах. В центре. В движении.       Это было какое-то телешоу — нарезка с концерта. Он пел. Смотрел прямо в камеру. Его голос был низкий, обволакивающий, будто не через телевизор, а прямо в ухо. Он двигался чётко, с силой, но даже в этом было что-то мягкое, знакомое. Я знал, как он ходит по кухне. Как морщит нос от яркого света. А здесь он как будто другой.       Я взял телефон. Пальцы сами начали печатать: — Привет. У тебя сегодня концерт был? Видел тебя только что по телевизору.       Сообщение ушло. Я смотрел на экран, будто боялся моргнуть, пока он не ответит. И вот вибрация. — Привет. Нет. Это заранее сделанная запись. Её сняли ещё весной. Забавно, что ты попал на неё.       Я улыбнулся, чувствуя, как где-то внутри снова становится теплее. — Ты выглядишь по-другому. Почти незнакомо. Но голос — точно твой.       Я долго смотрел на экран, где концерт подходил к концу. Камера скользнула по залу, огни погасли. А я всё сидел и чувствовал, что он хоть и далеко сейчас, но в каком-то смысле ближе, чем когда-либо.       И где-то глубоко внутри появилось желание… Когда-нибудь нарисовать его в движении. На сцене. Не просто портрет, а целую эмоцию.       Но сейчас я просто выключил телевизор и ещё долго сидел в тишине, держа телефон в руках и ощущая, как между строк этих коротких сообщений живёт что-то тёплое и настоящее.